"Вереск пурпурный цветет..."

Если выехать из центра Лондона и взять курс на юго-запад, можно сразу же попасть на длинную, мрачную Руислип-роуд. Ведущая из города, через две с половиной мили эта дорога заканчивается развилкой: один из этих участков называется Руислип-роуд Восток, а второй — Гринфорд-роуд — именно этой дороге едут путники, желающие покинуть Лондон. Грунтовая, не вымощенная камнем, пролегающая через сельскую местность, Гринфорд-роуд считается несчастливой дорогой: дождевая вода остается в колеях надолго, а после ночных заморозков покрытие сильно скользит под колесами экипажей и копытами лошадей. Поэтому дорожные происшествия с трагическим исходом здесь нередки. По правой стороне дороги раскинулся лес Брент Вэлли, в котором любит охотиться на лис лондонская знать, а по левую чернело старинное кладбище Гринфорд. За ним, на вересковом поле, покрытом курганами, было другое, давно заброшенное чумное кладбище, пугающее не только рядом покосившихся черных крестов, но и ощущением тягучей, непроходящей тоски. Дорога, ведущая через кладбище, была труднопроходимой и узкой — пройти здесь мог только небольшой экипаж, запряженный парой рослых, сильных коней и управляемый опытным и трезвым кучером — хотя все они твердили, что нипочем не согласятся ехать через проклятое место, не выпив на дорожку, увесистый кошелек решал все. Это был пригород Лондона, но местность, на контрасте с быстро растущим и активно застраивающимся городом, казалась печальной и дикой. В шестидесятые, когда в Лондоне свирепствовала черная смерть, люди, хоронившие здесь своих близких, желая обезопасить себя, предавали огню дорогу, по которой шла похоронная процессия с чумным покойником. С тех пор трава на невысоких холмах почти не росла и даже летом они пугали проезжающих своей мертвой могильной чернотой. Карету сильно тряхнуло на очередной кочке и юноша, провожающий хмурым взглядом заброшенные чумные могилы, невольно поморщился. — Далеко еще? — Спросил он сидящего напротив мужчину. — Уже почти доехали, Caro. Потерпите, скоро дорога станет лучше. — Мягко ответил тот. Юноше только что исполнилось двадцать два года, но выглядел он лет на пять моложе. Он был достаточно высоким, но при этом — хрупким и изящно сложенным. Черты южного лица были тонкими и аккуратными, бархатные темные глаза с поволокой, обрамленные густыми пушистыми ресницами, смотрели мягко, а из-под короткого завитого парика выбивались длинные вьющиеся черные пряди. Его внешность была настолько нежной и невинной, что со стороны могло показаться, что это не юноша, а девушка, переодетая в мужское платье. Его спутнику было слегка за сорок. Он был не очень высок, однако плотен и довольно крепок. Твердый подбородок выразительного апулийского лица, пристальный взгляд больших черных глаз и жесткая линия рта выдавали в нем человека энергичного и решительного. На нем, как и на юноше, был надет серый дорожный парик и темный плащ. В отличие от своего молодого спутника, которого слегка разморило в дороге, он переносил двухчасовой путь из Лондона легко. Всмотревшись в бледно-серое лицо молодого человека, мужчина слегка подался вперед и как бы невзначай положил руку ему на колено — Вы устали, Карло? — Негромко спросил он. — Немного, — тот улыбнулся краем губ и скользнул взглядом по холеной белой руке, лежащей у него на колене. Контакт был ему неприятен, но отодвинуть ногу он не решался. — Однако если он попросит меня спеть, боюсь, я разочарую его. В глазах мужчины вспыхнул огонек и его рука крепче сжала колено юноши: — Даже если и разочаруете, невелика беда. Он на миг прервал контакт — но только для того, чтобы сесть рядом с молодым человеком и привлечь его к себе. Юноша невольно напрягся, но спутник не позволял себе ничего лишнего — он просто положил одну руку ему на талию, а вторую — на узкое бедро, обтянутое бархатными синими кюлотами. Уткнувшись лбом ему в плечо, мужчина тихонько вздохнул. Стараясь не потревожить его, Карло откинулся назад и закрыл глаза. Он действительно устал — не только от утомительной дороги, но и от Англии, в которой жил уже несколько месяцев. Мрачный климат страны навевал тоску, а Лондон, с его темными запутанными дворами и высокими остроконечными домами бесконечно пугал его. Странным образом в этом угрюмом городе прижилась мода на все итальянское и многие знатные господа выстраивали себе виллы в апулийском или даже античном стиле — с колоннами, миниатюрными бассейнами во дворах и даже роскошными экзотическими цветниками. Однако созерцание всего этого архитектурного великолепия не только не смягчало тоску юноши по далекой солнечной родине, но и многократно усиливало ее. Уйти в глубокую меланхолию не давала музыка — Карло Броски («Божественный Фаринелли», как окрестили его в прессе) любил театр и сцену. Его голос был наделен удивительной, мощной силой — он сам не раз видел, как, слушая его, экзальтированные зрительницы падали в обморок. Оперой, в которой он пел, руководил Фредерик, принц Уэльский, но ему, по странному стечению обстоятельств, молодой певец до сих пор представлен не был. Одновременно вокруг него быстро сформировался довольно большой круг почитателей — в основном это были английские дворяне, представители оппозиционной ганноверскому дому партии тори. Некоторые из поклонников таланта Карло сами музицировали и даже сочиняли, но профессиональных музыкантов среди них не было. В театре, неофициально называемом «Оперой знати», ставили произведения итальянских мастеров — в основном это были оперы его учителя, маэстро Никола Порпоры, который обосновался в Лондоне за год до прибытия Карло. Но нередко в репертуаре звучали также и легкие, струящиеся композиции Лео, Винчи и старшего брата юноши, Риккардо Броски. В королевском Ковент-гардене тоже давали итальянскую оперу, но работать в этом театре и даже посещать его — по крайней мере, явно — в том кругу, в котором вращался Карло, возбранялось. Ничего личного, только политика: принц не ладил с королем и не любил все, что было с ним связано. Особенно доставалось приближенным к его величеству прочно обосновавшимся в городе немцам. В ходу была поговорка, гласящая, что Георг II (как и ранее его отец), хоть и король Англии, по сути не является английским королем — он плохо владел государственным языком и опирался не на знать и даже не на народ, а на пресловутый средний класс — так называемых эсквайров, многие из которых были, разумеется, немцами. Принц же, присоединившись к недовольной аристократии, быстро создал что-то вроде партии, которая называла себя «рассерженными патриотами». Но, как ни странно, любили здесь не английскую музыку, а итальянскую — точнее, «правильную» итальянскую музыку, создаваемую подчиняющимися непосредственно принцу «настоящими» итальянцами. Когда Фаринелли прибыл в Лондон, между двумя театрами завязалась настоящая война. Несмотря на то, что все ломились послушать «Божественного Фаринелли», господин Гендель, руководитель Ковент-гардена, и не думал сдаваться. Он ставил оперу за оперой и многие говорили, что его музыка — это лучшее, что можно услышать в Европе. Нечто подобное Карло слышал и в Италии. Однако, об именитом маэстро говорили и другое. Ходили слухи, что в ярости он чуть было не убил примадонну, великую Франческу Куццони, когда та отказалась петь одну из написанных им арий. Только что прибывший на материк Сенезино подтвердил это и уверил Карло, что жестокий, тираничный саксонец, держащий труппу в ежовых рукавицах, любит распускать руки и не скупится на оскорбления. «Да хранит вас Бог от работы с ним» — покачивая головой так, словно желая сбросить нежелательные воспоминания, говорил величайший кастрат в мире. И Карло верил ему. А как можно было ему не верить?.. Его мимолетная встреча с маэстро в Лондоне была похожа на яркую вспышку. Стоял томный август и небо было раскалено добела. Невыносимо жаркий воздух и отсутствие хоть какого-то ветра вызвали у вышедшего на прогулку Карло сильное сердцебиение и одышку. В глазах у него потемнело и закружилась голова и в этот же момент совсем рядом раздался быстрый топот копыт. Карло обернулся и едва не столкнулся с проезжающей мимо каретой. — Поберегись! — Сердито крикнул кучер. Какая-то сила толкнула юношу в грудь и он оступился. Упасть ему не дали невероятно сильные руки, поймавшие его в сантиметре от булыжной мостовой. Долю секунды мужчина удерживал его на весу, а затем помог встать на ноги. — Вас не задело? — Спросил он по-французски. Его низкий глубокий голос звучал удивительно музыкально, а в больших темно-серых глазах играла едва уловимая искорка. Он был очень высоким — выше Карло на целую голову — широкоплечим и сильным. Все еще напуганный, обескураженный сильной встречей, Карло нашел в себе силы только отрицательно покачать головой. — Вот и славно. — Красивое, но суровое лицо мужчины озарилось легкой улыбкой, похожей на тонкий солнечный лучик. — Берегитесь — смотрите под ноги и по сторонам, тут и так сумасшедшее движение, а в жару все чумеют. Хорошего дня. Отойдя чуть дальше, он раскланялся с двумя молодыми леди, одна из которых, игриво называя его «господином Генделино», спросила по-французски, не согласится ли он проводить их до рынка. В тон ей он ответил, что с удовольствием проводит их куда угодно. — Как же хорошо, — рассмеялась девушка и взяла его под руку. Внезапно поняв, кого встретил и вдруг сильно разволновавшись, Карло принялся высматривать его в пестрой толпе, но вся троица точно сквозь землю провалилась. С тех пор он, когда мог, инкогнито посещал Ковент-гарден. Сильная, смелая, новаторская музыка Генделя бередила его сердце, причиняла боль и одновременно давала исцеление. Робкое желание петь ее изредка тонкими крыльями бабочки касалось души, но певец гнал его — зачем мечтать о несбыточном? После трех безуспешных попыток встретиться с ним в Италии, господин Гендель едва ли наймет его — тем более сейчас, когда он поет для конкурирующего театра… Впрочем, в исполнении Фаринелли лондонцы были готовы слушать все, что угодно. — Ваш голос, мой мальчик, — говорил Порпора, глядя на Карло мутными, пьяными глазами, хотя на столе, за которым они сидели утром после очередной премьеры, вина не было. Его ладонь лежала поверх руки юноши и периодически поглаживала ее. — Все дело в нем, caro. — А разве не в музыке? — Улыбнулся он. — И в ней тоже — все-таки время саксонского Медведя прошло. Но в первую очередь все хотят вас. Последняя фраза прозвучала тягуче-медово. Грудь композитора, который все это время не отводил взгляд от юноши, тяжело вздымалась, а рука все сильнее сжимала тонкие, почти девичьи пальцы. Хрупкое желание прервать контакт и освободить руку из его хватки неожиданно полностью завладело Карло и он напрягся. Но в этот момент вошедший слуга принес маэстро пачку писем и сказал, что некоторые из них требуют срочного ответа. Облегченно выдохнув, Карло спешно попрощался с помрачневшим учителем и отправился к себе на квартиру. Как-то принц Уэльский через сторонних лиц наконец дал понять, что хочет его видеть. Только не в Лондоне, а за городом. Это недалеко, он пришлет за ним экипаж. Узнав об этом, Порпора, точно терзаемый какой-то мрачной мыслью, предложил себя в спутники. Карло знал, что незаконные отношения в Лондоне существуют и, уверенный, что его приглашают для того, чтобы предложить особое покровительство, по-настоящему боялся встречи с наследником престола. Их с маэстро связывали долгие и сложные отношения, которые доставляли мучительную боль обоим, однако наличие спутника подбадривало, вселяло некую уверенность. Карета остановилась. Открыв глаза, в окно Карло увидел небольшой серый особняк, построенный, судя по всему, больше ста лет назад. Впрочем, все дома, находящиеся за пределами Лондона, были старыми, поскольку великий пожар, бушевавший в городе в шестьдесят шестом году, не затронул окрестности. — Вот и приехали. — Тяжело вздохнув, сказал Порпора. — Раз меня не звали, то и заходить не стану, подожду вас здесь. Перед тем как разорвать контакт, он вдруг властно привлек юношу к себе и подарил ему мучительно долгий, страстный поцелуй. Выйдя из кареты, Карло незаметно брезгливо вытер губы и направился к особняку.