Сперва спаси себя.

Пролог.

Инъин прижимала к себе тазик, бессовестно выплевывая остатки утренней трапезы, которую заботливая Шицзе старательно готовила для нее, отмечая нездоровую бледность кожи и темные круги под глазами, которые, казалось, все глубже затягивали девушку в пучину самобичевания, пока желудок вновь не свело, и тошнота не подступила к горлу, оставив неприятный привкус на внутренней стенке глотки, а слезы затуманили глаза, не позволяя убедиться, что рядом нет ученика, решившего прогулять урок и сбежать в бамбуковую рощу. Руки дрожали, плечи сотрясались в беззвучных рыданиях, ведь во всем случившемся была и ее вина, и вина этого мерзкого ублюдка. Если бы не любовь, которая становилась все прекраснее с каждым сладким обещанием мира, если бы не мягкие вьющиеся волосы, пухлые губы и, казалось бы, мягкий нрав, все было бы идеально. А ведь раньше она, маленькая наивная девочка, сходила с ума от этих теплых прикосновений, от ласкового взгляда его глаз, даже если не только она была удостоена такой чести. Она сошла с ума и совсем забыла о том, кто подарил ей мир, делал для нее все и продолжал делать это, что бы ни думали, о чем бы ни говорили другие. Кто научил ее писать и читать, играть в вэйци и позволил стать чем-то большим, чем куртизанкой, которая до конца жизни платила долг, надеясь вырваться на свободу. Она была так чертовски виновата. Такая неприкаянная. Она не знала, о чем думала, когда выступала против человека, заменившего ей отца. Она не понимала себя. Почему. Так много вопросов, на которые никогда не будет ответа.

***

Следующая проблема заключалась лишь в том, что на учителя невозможно было смотреть без горечи и желания попросить прощения. Инъин знала, что единственным человеком, от которого учитель ждал прощения, был глава секты, и именно исходя из этих странных отношений, она могла с уверенностью сказать, что если ее взгляд хоть на секунду столкнется со взглядом учителя, то она станет ненавистна. Шицзун так долго бранился на главу за то, что он только и делал, что смотрел этими противными лживыми глазами, не объясняя причины того поступка, который причинял сильную боль. Она понимала главу секты, тот момент, когда осознаёшь, как сильно облажался, что даже не можешь ничего сделать, кроме как захотеть извиниться, пока не пропадёт голос и день не превратится в ночь. А если она облажалась еще хуже, чем он, что ей делать? Как заставить себя не вздрогнуть от знакомого голоса? Как заставить себя вести себя так, будто ничего не произошло? Она не знала. Но она готова была расплачиваться за свои поступки вечно.

***

Инъин ненавидела Ло Бинхэ. Стоя на тренировочной площадке и сжимая в руках деревянный меч, не имевший ни единого изъяна, она хотела высоко поднять его и, невзирая на отголоски здравого смысла, вызвать Бинхэ на дуэль, а затем замахнуться второй раз и вонзить меч в горло проклятого, заставив того захлебнуться собственной кровью и осознать, что теперь девушка, которая лично привела его, залечила все его раны и защитила, стала самым настоящим предателем. Так же, как он предал ее. Он обещал, что с Шицзунем все будет хорошо, что он позаботится о нем, что все обиды забыты. Лжец, такой отвратительный лжец, что у нее внутри все сжалось и заболела голова от осознания того, насколько она была простодушна, насколько по уши вляпалась в дерьмо, из которого невозможно выбраться. Невозможно снова обнять своего учителя, не осознавая, насколько это мерзко. Какой гнилой и раскрепощенной она стала под обещанием красивой жизни, под стремлением к богатству и любви. Если бы учитель знал, во что она превратилась, он бы, не задумываясь, возненавидел ее и отправил на распятие. Возможно, вторая смерть даже облегчила бы это бремя. Она знала, что не заслуживает этого, но, тем не менее, отчаянно желала. Проклятье, она ненавидела второй шанс, данный богами.

***

Ло Бинхэ рубил дрова и тяжело при этом вздыхал. На его детском личике еще оставалось немного детского жира, а спутанные волосы были связаны в высокий хвост. Ребенок, не знающий о своем происхождении и еще ничего не умеющий. Она стояла позади, сжимая в руках топор. Учитель по какой-то причине отправил Бинхэ рубить дрова в наказание, и она, как хорошая шицзе, решила помочь, хотя раньше ей никогда не приходилось держать в своих хрупких руках ничего тяжелее гуциня. Топор отлично сидел в ее руках, покрывшихся мозолями от долгой игры на струнах. Поджав губы, Инъин сделала шаг вперед и разочарованно нахмурила брови. Она представила, как медленно приближается, сжимает в руках деревянную рукоятку, оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет, а затем снова делает несколько шагов вперед, тихо, так, что даже людям с высоким уровнем самосовершенствования было бы трудно уловить звуки, и замахивается. Это было совсем не то, чему ее учил учитель, которого она променяла. Как же ей было стыдно. И виновник всех бед — от огорчений и обманутых надежд, пыток и жестокости — теперь был перед ней. Как она могла не захотеть убить его? Как не обезуметь, прежде чем появится возможность раскроить проклятую голову Ло Бинхэ и колотить, колотить, колотить, колотить, пока от головы не останется лишь жалкая мякоть, которую подадут в качестве последнего блюда. — Инъин! Где ты? — услышала она голос Мин Фана и заставила себя опустить оружие, прежде чем Ло Бинхэ обернулся и уставился на нее. В горле встал тяжелый ком, и она напомнила себе, что они еще дети, что у них еще не было времени что-то натворить. Да, она тоже еще ребенок, но уже как исключение. Черное пятно на белых одеждах пика Цин Цзин.