black deity

2000 год. Индия.

Сердце глубоких тропиков.

Птица, сидящая около разрытого входа в храм, среди срубленной листвы, испуганно кричит во всю глотку и взлетает, услышав отголоски звона из глубины. Потёртые, выцветшие со временем рисунки в узком коридоре освещены слабым огнём смоляного факела. Пламя танцует и трещит искрами, устремляясь по потоку воздуха наружу, прочь из поглощенного тьмой места. Здесь каждый шорох кажется зловещим и наседающими. В самой глубине около алтаря слышны чёткие удары кувалды об камень. Кто-то чужой нарушил покой проклятой богами земли. Парень кряхтит, зачёсывая вымазанными в глине пальцами потную, кудрявую челку, и нагибается, упираясь коленями в пол. Он жмурится и надрывно вздыхает, со второй попытки вытаскивая из вырытой ямы подобие сундука. Он прогнил в некоторых местах и заржавел. Худым, жилистым рукам приходится приложить немало усилий, чтобы сорвать петли и откинуть крышку. — Неужели… — кореец щурится, стирая со лба проступающий пот, и сглатывает, разглядывая ценное содержимое среди тряпок и украшений. Драгоценные камни и золото его не интересуют. Хриплый, тихий смех вперемешку с негодованием и сомнением оглушает просторную комнату, отчего с потолка падает пыль, просачиваясь сквозь трещины в иероглифах хинди. Он поднимается с колен и отряхивает бежевые шорты с нашивкой археологической группы, подхватывая в руки ящик, и ставит на импровизированный стол, среди инструментов, кистей и плёночной камеры. Поправляет заляпанную футболку на спине и включает фонарь, внимательнее разглядывая статуэтку, лежащую в самой глубине. — Не может быть. — Дрожащие руки без задней мысли тянутся внутрь и вынимают артефакт, обводя пальцами контуры. Она полая, увесистая. Ручная работа. Техника вырезки явно очень старая, аккуратная. Даже спустя столетия лицо сохранилось слишком хорошо. Внутри сеется сомнение и парень стирает с неё засохшую грязь. Громкий треск и голова отпадает, вдребезги раскалываясь на полу. Восстановить невозможно. — Блять, нет. — За своими метаниями и попытками сгрести остатки «крышки» в пакет, парень совсем не замечает, как огонь в факеле начинает остервенело биться об стену, словно от сильного ветра, а потом и вовсе тухнет, погружая коридор во мрак. Чёрное, искрящееся облако медленно ползёт от пола к стенам. Только редкие лучи ярко-красной луны пробиваются сквозь щели. Воздух сгущается и теплеет. Становится труднее дышать, а тело сковывает страх и трепет. По спине бегут мурашки. Гаснет и фонарь. Тихий шелест листвы и гулкий стук учащённого сердцебиения заставляет обернуться, встречаясь глазами с тёмным пятном, зеркалящим его лицо.

2023 год. Индия.

Окраина местной деревушки.

Мужчина делает затяжку, выдыхая мутное облако дыма, и стряхивает тлеющий пепел, наблюдая, как суетятся индусы вокруг костра, с благодарностью принимая еду из рук его людей. Старейшина деревни, усевшийся в позу лотоса, в самом дальнем углу среди детей, мельком глядит ему в глаза, хмуря седые, густые брови, и продолжает свой рассказ. Что именно он говорит, ему не разобрать, языковой барьер не позволяет. Сложно поверить, что старикашку не тревожат автоматы за спинами, разместившихся среди местных людей. Возможно стоило ехать дальше и устроить ночлег где-нибудь подальше от местного населения, дабы не привлекать внимания. Но Тэхён слишком устал, да темнеет быстро. В конце концов, ничего же не мешает просто избавиться от любопытных глаз, в крайнем случае. — Старикашка не сводит с тебя глаз, Ви. — Японец, его правая рука, поправляет ремень от автомата на груди, придерживая дымящуюся кружку, и кивает в сторону костра, недовольно цокая языком. Его ломаный английский режет уши. — Думаешь, он не понимает кто мы? В любом случае, суетиться рано, — мужчина обводит языком верхний ряд зубов и толкает за щеку, щелчком отправляя бычок в высокую траву. — Он не станет подвергать семью опасности. — А когда мы уедем? Что мешает ему позвонить на пост? Ким надменно ухмыляется, кивая подбородком в сторону внедорожника, из которого бедняки выгружают сколоченные ящики, и встаёт с бревна, запихивая руки в карманы зелёных карго. — В этом мире всё решается довольно легко. Мы просто дадим им то, что не может правительство. Японец понятливо хмыкает и отхлебывает ещё не остывший кофе. — Умно. Мимо пробегают дети, играющие в догонялки, и один из них спотыкается, проезжаясь руками по земле. Он начинает хныкать, хлюпая носом, и трёт пальцами свежие царапины. Эта картина мужчину только смешит. Он вздёргивает брови и подходит ближе, терпеливо ожидая, когда ребёнок поднимет голову, посмотрев на него своими зареванными глазами. — Вставай. — Он протягивает руку, сплошь до фаланг забитую чёрными линиями и иероглифами, и тянет пацана вверх, когда тот хватается за его жилистые, грубые пальцы. Его парни крайне раздражительны в последнее время из-за редкого отдыха, и будет крайне сложно объяснить труп этого малого в каких-нибудь кустах с пробитой головой. Дети, всё это время стоящие в стороне из-за страха подходить к взрослому, хмурому иностранцу, уводят своего в сторону домиков. Даже спасибо не сказал, маленький засранец. Хотя ему это спасибо на хуй не всралось. Небо всё больше чернеет, и солнце скрывается среди деревьев, погружая непроглядные джунгли во мрак. Треск костра и непринуждённую болтовню перебивают крики птиц и шелест листвы, когда очередной поток тёплого воздуха шевелит волосы на подстриженном затылке. Вроде бы шумно, но одновременно так тихо и спокойно. Тэхён прикрывает глаза, концентрируя внимание только на звуках, и вздыхает, задирая голову к небу. — Когда красная луна всходит над джунглями, лучше не соваться в чащу, — старик хмурится, и морщины на лбу становятся более выраженными. — Эти места свели в могилу не малое количество людей. — Один из американцев, сидящих на бревне рядом, только прыскает, соскребая остатки похлёбки на дне пластиковой тарелки. — Мы кличем их проклятыми. Вся земля вокруг руин храма когда-то была усеяна трупами ни в чём неповинных людей. — Старик с укором смотрит на него, указывая рукой в сторону зарослей. — Они восхваляли в нём богов, во главе со жрицей, что обещала им мир, плодородие и безбедность. — Тэхён открывает глаза, опуская взгляд на него, и поджимает челюсть. — Но в итоге, перешагнув дозволенную черту, она была проклята и похоронена в этом же храме среди своих чёрных книг. — Хотите сказать, что существуют призраки? Чё за бред. — Чёрный копатель пихает локтем в бок одного из товарищей и несдержанно хрюкает, откладывая тарелку на землю. Видно, как старейшина ещё больше хмурится, складывая руки в замок, и поднимает взгляд на Кима. Неприятное предчувствие, сидящее где-то в груди, пускает по спине холодок и мужчина отводит глаза, вглядываясь в темноту среди танцующих с ветром лиан. Пора закругляться. Завтра рано вставать. Не хватало, чтобы индусы ещё посеяли в головах его людей всякие бредни. Тэхён в последний раз осматривается вокруг, разглядывая ветхие дома, и поёжившись, разворачивается, удаляясь в сторону собственного временного ночлега, так добродушно выделенного местными на всю группу, из двадцати, мать вашу, человек, с математикой у них явно туго.

***

Солнце, ярко палящее над головой, всё выше и выше. Оно как будто хочет выжить всё живое здесь, в том числе и его самого. Тэхён щурится, отчего морщинки вокруг глаз становятся только заметнее, и чешет щетину на подбородке, натягивая на голову кепку. Уже с первыми лучами группа начала спешные сборы, под крики и брех собаки, не вылезающей из подобия конуры с самого их приезда. — В темпе, блять, нам ехать ещё полдня. — Мужчина сплёвывает воду с зубной пастой в траву и вытирает губы, стирая остатки. Прожигающий взгляд старикашки до сих пор не даёт покоя и это бесит. Часа два в голове эта хуйня крутилась, пока он ворочался, вслушиваясь в тихие шаги за окном и шум джунглей. Выспавшимся он себя совсем не чувствует. — Господин Ким, — старейшина подходит ближе, расковыривая тростью сухую землю. — Я всё же не советую тут копать. Тэхён шумно вздыхает, скучающе оглядывая пейзаж за стоящими рядом внедорожниками, и скрещивает руки на груди, сжимая в пальцах влажное полотенце, которым обтирал шею. — Свои советы вы можете раздавать местным, Кшатрии. — Седые брови снова сводятся к переносице и старик негодующе качает головой, расчерчивая концом своей резной палки глиняный песок. — Оно проснётся. — Кидает он в спину, пока мужчина спускается по импровизированным ступенькам, направляясь в сторону своих людей. На секунду он даже останавливается, чуть было не повернув голову на встревоженный голос, но отмахнувшись от назойливой, словно муха, тревожности, Ким сжимает челюсть, дёргая ручку задней дверцы тёмного внедорожника. Чёрные копатели уезжают из деревни.

***

Уже ближе к сумеркам навигатор наконец-то показывает, что они доехали до нужной точки. Ким приспускает тонированное стекло, впуская в салон тёплый воздух, и убивает мошку, усевшуюся на ноге. Долбанные насекомые, такие же бесполезные и тупые, назойливые, как и некоторые люди. Сквозь редкие заросли видно поляну, уже заросшую травой по самый живот. В каких-то кустах даже стоят остатки скаутских палаток. — О, смотрите, тачка? — Водитель тычет пальцем в сторону склона, больше напоминающего по форме руины, заросшие лианами. Среди деревьев, со спущенными колёсами и ржавой крышей, стоит старенький, серый хендай. Складывается впечатление, что это место и правда пытались в спешке, оставив всё, покинуть. Как будто от дикого страха. — Где будем разбивать лагерь, босс? — японец приподнимает солнцезащитные очки, цепляя пальцами оправу. — Здесь.

***

Разбить лагерь и выкосить поляну не составило проблемы. Под слоем травы нашлись брёвна и место для костра. До них тут точно кто-то был. Это мужчину и настораживало. Хотя если до них тут побывали те же археологи, то даже лучше, значит, в это место им возвращаться не за чем. В таком случае, работать будет спокойнее. С другой стороны, не факт, что осталось что-то ценное. Вход в руины может и перекрыт, но кто знает этих чертовых ценителей древности. Прошло больше недели, за которой они окончательно обустроились и начали работать. Пока что хвастаться его людям, кроме потных спин и раскопанного коридора с ебаными рисунками, было нечем. Чёткое ощущение чего-то плохого плотно поселилось где-то в голове, и совершенно не давало покоя. Возможно, это манипуляции того старикашки и его доброжелательные слова напутствия так влияли на уставший и раздражённый частой бессонницей мозг. Или тот же недотрах, из-за которого стояк начал проявлять себя намного чаще, чем каждое утро. Даже днём и ночью. С чем это было связано, Ким так понять и не смог, но напряжение снять не удавалось, даже после дрочки. Это бесило ещё сильнее, не хватало проблем со здоровьем, частично ради которого он и пашет в этих джунглях. У беспечной, богатой жизни своя цена и каждый платит за неё по-разному. — Босс, мы прорыли коридор до конца, дальше не можем, тупик. — Тэхён отставляет кружку на стол, оставляя на карте развод от кофе, и трёт пальцами переносицу. — Значит, всё-таки извилистый, — американец утвердительно кивает и шумно сглатывает, придерживая ткань входа, в который заглядывает. — Скажи, что на сегодня закончим. И всё-таки эта ёбаная фраза, которая как будто впечаталась клеймом, теребила что-то внутри. «Оно проснётся». Тэхён никогда не верил в мистику, легенды, а в бога и подавно. Конечно, ведь легче спихнуть всё на воображаемого чудика в белом, чем напрягать мозг. Его никогда не интересовала религиозная тематика, ведь верил только в себя и деньги. Именно они решали и решают сейчас каким образом и как ты проживёшь здесь, перед тем, как во всех смыслах исчезнуть. А каким образом ты их добываешь, это уже каждому своё. У каждого своя мораль. Для Кима они не имели запаха. Не существовало ни чёрных, ни белых. Циник, эгоист, всегда ищущий выгоду, мерзавец. Вот кем он был, есть и будет. Это удобно. Но невозможно доказать собственному разыгравшемуся, каким-то немыслимым образом, воображению, что не было за это время чего-то, что каждый раз доводило до предательских мурашек. Того, что пошатнуло всё внутри и заставило сжаться, скрутить органы. Ни пристальных взглядов в затылок, ни шёпот, ни шагов вокруг палатки, ни теней. Как будто старик и правда предвидел. Но это же бред. Просто чушь ёбаная. Настольные часы с встроенным будильником тикают на каждом пройденном часе, дав понять, что уже больше трёх ночи. Где-то над головой шуршит листва, потираясь ветками о крышу палатки. Большая часть пошла спать после отбоя, но остались и любители выпить около костра. Тэхён подкладывает руку под голову, просовывая между подушкой и затылком, и закрывает глаза, вслушиваясь в приглушённые переговоры и хохот. Уже на грани, когда дыхание замедляется вместе с сердцебиением, он слышит отчётливые шаги и шёпот. — Да твою ж мать. — Мужчина рывком подрывается с кровати и, включив светильник, хватает со стола топор. Прямо так, не зашнуровав ботинки, в одних штанах выходит наружу, нервно озирая палатку со всех сторон. Если это бы был дежурный, то он бы видел тень и то, как человек уходит в сторону костра, но никого, блять, даже близко рядом нет. Только он сам, ёбаная палатка и птицы на деревьях, змеи в кустах, хрен знает. По спине бежит холодок и лопаток касается что-то холодное, напоминающее пальцы, но сзади никого не оказывается. Мужчина гневно шипит, сжимая рукоять сильнее, и идёт в сторону руин, где стоит шатёр со столами. Определённо точно нужно будет взять отпуск, рвануть куда-нибудь в Эмираты, развеяться, отоспаться в нормальных условиях. Нужно просто выкинуть всё это из головы. Тэхён делает несколько жадных глотков и с громким стуком ставит алюминиевую чашку обратно на стол, вытирая ладонью подтёки с подбородка. Он поднимает голову, отрываясь от запыленных мысков берц, которые задумчиво разглядывал под шум и переговоры, и зачёсывает выбивающиеся из пучка волосы, толкнув язык за щеку. Не нравится ему эта херня, ещё машина эта в кустах, сгнившие палатки. — Ты…— сбитый, хриплый шёпот за спиной и чёткое ощущение рук на предплечьях. Ухо опаляет теплое дыхание и Тэхён рычит, хватая с края скамьи топор. Он застревает в дереве, которое служит балкой шатра. — Кто ты?! — мужчина прищуривается, стиснув кулаки, на которых от напряжения выступают вены. Его лицо мрачнеет под пристальным взглядом чёрных, как бездна, глаз, не имеющих радужки. Пошевелиться не удаётся. Перед ним явно не человек. Скорее, его подобие. Парень с длинными, тёмными кудрями, раскинутыми по хрупким плечам. Тонкие запястья. Крупные бедра. Оголённая грудь, вымазанная чем-то чёрным, напоминающем мелкие иероглифы, как и руки, от пальцев до локтей, лоб, скулы, веки. Кожа светлая, почти белая, явно не бывавшая под солнцем. Босые ноги в украшениях и цепях. Браслеты, кольца, ожерелья, которым не меньше тысячи лет. Единственный элемент одежды, который хоть что-то прикрывает — это широкий пояс с белой тканью между ног. Выглядит он как чёртово божество. Такое же красивое, притягательное, зловещее. Его аура буквально видна, она искрится мелкими вспышками, чёрная, как будто густая на ощупь. — А ты? — Голос звучит будто у него в голове. Бледные губы божества не шевелятся. Только растягиваются в улыбке. Она напоминает оскал хищника, хитреца. Божество мелкой поступью, словно пьяный, который еле держит равновесие, подходит ближе и поднимает руку, касаясь пальцами чужой щеки. — Так ты, значит, то, что должно было проснуться? — Тэхён не верит своим же словам, но глаза же не могут обманывать. Не могут быть бредни мозга и галлюцинации такими чёткими, осязаемыми. Только страха почему-то тоже нет. Только негодование, злость, замешательство. На вопрос ему так и не отвечают. Просто игнорируют. Божество всё также молчит, плавно наматывая круги вокруг него. Касается, вздыхает, что-то шепчет себе под нос, прикусывая костяшки пальцев. Изучает. — Отвечай, когда я с тобой разговариваю. — Ким хочет развернуться, когда парень оказывается опять за спиной, но только беспомощно дёргается. Его терпение на исходе, ведь ничего не стоит свернуть тонкую шею? С каждой минутой этого хочется только сильнее. И странно то, что это чёрное, во всех смыслах, чудо видит только он, иначе сидящие поодаль точно бы всполошились. Божество лишь ухмыляется. Снова. А потом отходит в сторону. Разворачивается, взмахивая рукой, на которой звенят украшения и шатающейся походкой неспешно, по-женски виляя бёдрами, идёт в сторону его! палатки. Не сложно догадаться откуда знает. Оно проходит сквозь ткань, которую следом отдергивает мужчина и оглядывается. На чужом бледном лице читается неподдельный интерес ко всему вокруг. А у мужчины к самому себе с каждой секундой всё больше вопросов. В действиях существа прослеживаются повадки дикарства, особенно резкие, неуклюжие движения, сутулость, странные взмахи руками, его кидает из стороны в сторону, точно непривычно ходить или стоять. Шумно дышит, как будто нюхает, жадно и внимательно разглядывая содержимое ящиков вокруг. Крутится, нагибается. А потом и вовсе падает на колени. Ползёт на четвереньках к столу, на котором стоит ноутбук. Хватается пальцами за край и задирает голову. Тянется к нему как будто магнитом. Прикрывает глаза, вернее закатывает, прогибаясь до хруста в спине, и что-то опять шепчет. — Что ты делаешь? — мужчина кладёт вытащенный из столба топор на один из ящиков с одеждой и садится на матрас, складывая руки в замок. Что вообще происходит и с ним, и с этим парнем. Откуда такое спокойствие, будто перед ним не что-то сверхъестественное с искрящимися от электричества пальцами. Чертовщина. Проходит минут пять, в котором божество просто сидит на коленях перед включенным компьютером, лениво перебирая пальцами в воздухе. Потом встает, выпрямляется, кидая через плечо взгляд на него, и касается карты на краю, что прижата книгами по углам, тычет пальцем в одну из точек, оставляя чёткий, черный отпечаток. Показывает место? Тэхен глазом не успевает моргнуть, как он уже стоит напротив него и опять тянется к лицу руками. Боязливо, с неким трепетом касается его напряженных скул, на которых играют желваки и вздыхает, приближаясь почти вплотную, проводит губами по подбородку. Почему-то желание оттолкнуть незваного гостя в голову не приходит. А стояк в штанах только сильнее выпирает под хриплый, интимный шёпот. Выражение экстаза и заломанные аккуратные брови дают зелёный свет, и Тэхён поднимает руки, крепко сжимая пальцами чужую талию. Кожа на ощупь мягкая, тёплая, бархатная. Парень надсадно вздыхает от его прикосновений и склоняет голову в сторону, нетерпеливо седлая широко разведённые бёдра. Он как будто ничего не весит даже с этой тонной железных цацок. Жмётся щекой к щеке, потираясь об щетину и пролезает руками под штаны, хватаясь за болезненно вставший член пальцами. Не понятно, чего он добивается, но Ким сейчас точно нарушит все его коварные планы и просто трахнет его. Неизвестно откуда взялось это желание, оно просто есть, здесь и сейчас. Мужчина жмурится, вслушиваясь в завораживающий шёпот на хинди над ухом, и проводит ладонями по оголённым ягодицам, сжимая их пальцами. С бледных губ слетает поощрительный стон, и Тэхён окончательно выпадает из реальности, целуя подставленную шею. Скользит пальцами вдоль намокшей промежности потирая горячие набухшие складки. У божества, черт возьми, между ног вульва, а не член. После этого осознания дальше всё словно в тумане, сквозь воду, шёпот, стоны и тьма.

***

— Что ты сделал? — божество, словно рыба, хватает воздух ртом и жмурится, царапая ногтями татуированную кожу на его предплечьях. — Отвечай, иначе я прострелю тебе голову. — Тэхён рычит, в доказательство своим словам вынимает из кобуры на бедре пистолет и приставляет дуло к чужому черному виску. — Ну! Проснувшись ближе к обеду и прокрутив в голове ночные события, которые каким-то образом прерывались на том, как божество тычет пальцем на карту, мужчина пришёл в бешенство. Осознание чёткой картины того, что всё это ненормально, наконец-то соизволило его посетить. Но метаться было поздно. Оставалось только злиться и гадать, почему вся кровать была перевёрнута к чертям, а существа будто и не было. Но только днём. Как только солнце скрылось среди джунглей, парень снова появился в поле зрения, пьяной походкой по какой-то виляющей траектории, раскинув руки, направляется в его сторону. — Тэ-хён… — хрипит божество, беспомощно закатывая глаза, и морщится, позволяя паре чёрных слезинок скатиться от щеки к шее, расписанной мелкими иероглифами. Ким теряется на секунду, тут же отрезвляя себя мысленной, жёсткой пощёчиной. Это ненормально. Игра. С ним просто играются, вертят, как хотят, манипулируют, обездвиживают. Не дай всевышний, в которого он скоро всё же начнёт верить, что-нибудь внушат. Не хватало быть марионеткой в руках явно озабоченного парня. — Так говорить ты всё же умеешь, да? — мужчина злобно хмыкает, надавливая сильнее, и ослабляет хватку, позволяя божеству наконец-то вдохнуть кислород. — Я жду ответ. — Он цепляет измазанными в глине пальцами светлый подбородок и заглядывает в глаза. Что нужно от него, зачем, по какой причине. — Я любил тебя. — Коротко хрипит парень, хватаясь руками за его плечи, и бодает головой дуло, потираясь об него лбом. Он точно не понимает или просто не придаёт значения тому, что упирается в голову. Как будто не боится, что курок спустят и часть собственной мозговой жидкости размажется по стволам бамбука, между которыми его зажали. Тэхён нервно и нетерпеливо взрыкивает, старательно игнорируя пристальные глаза и громкие вздохи, то, как извивается парень в руках, выпячивая грудь. Он прекрасно понимает, что имеет в виду божество под этой завуалированной фразой. Час от часу не легче. Его ещё и использовали. Охуеть. — Почему ты выбрал меня? — Твоя энергетика, я почувствовал её ещё когда ты только ступил на границу. Она такая же тёмная, мощ-ная, — видно, что парню с трудом удаётся чётко выговорить и подобрать подходящие слова. Он хрипло шипит на каждом выдохе и снова бодает лбом пистолет, который Ким всё же убирает обратно в кобуру, щёлкая кнопкой застежки. — То что нужно, чтобы избавиться от проклятия. — Чтобы избавиться от проклятия, нужно чтобы тебя полюбили? Или трахнули? — уточняет мужчина, проводя большим пальцем по вымазанной скуле, мелкие каракули не стираются, они как будто под кожей, словно татуировки. Божество задумчиво жуёт губу и опускает взгляд, еле различимо кивая. — Ты решил, что секс и есть проявление любви? — Так сказано на фресках. Я годами их изучал. Годами? Не веками. Написано? Написано на стенах внутри того храма? Значит, божество оттуда. Изучал? Не сам их рисовал. Очевидно, ему точно меньше тысячи лет, хотя цацки старые. Проклятие? Его кто-то проклял. Может существо всё же человек? Или когда-то им было. Вопросов больше, ответов всё так же мало. — Значит, ты не проклятая своей же магией жрица? — отрицательный кивок окончательно подкрепляет некоторые догадки в голове. Значит, все ответы внутри храма, как и антиквариат, за которым он сюда приехал. Легче не становится. Почему его вообще всё это волнует? Тэхён отходит, мельком зыркая в сторону лагеря, от которого специально ушёл подальше и пропихивает руки в карманы камуфляжных брюк. Хочется курить. Парень мнётся какое-то время, по привычке закусывая согнутые на пальцах костяшки, и снова, как прошлый раз, обходит его по кругу. Касается татуированного плеча, пытается поймать взгляд, который Ким отводит, а потом жмётся со спины, прижимая руки к соответственной оголённой груди. — Тэхён. — Тихо тянет божество, вцепляясь чёрными пальцами в его футболку на лопатках, когда мужчина пытается отойти. В груди как будто камней наложили, откуда всё-таки взялась эта тревожность и жалость к парню. Интерес? Ким шумно вдыхает через нос и дёргает плечом. Касания моментально пропадают. — Отвали.

***

Сбиться с мысленного счёта довольно легко. Тэхён перестал считать ещё с прошлого месяца, как только въехал в джунгли, количество бессонных ночей. То ли климат так влияет, то ли мысли, не дающие отдыха. За тонкими стенками палатки уже во всю греет солнце. А Тэхён так и не встал, просто лежит, уставившись в потолок, на котором танцуют тени веток. Работа у развалин во всю кипит. Время завтрака прошло и его люди снова идут раскапывать долбанные коридоры, они наверное там бесконечные или это вообще лабиринт, тогда это работа больше, чем на неделю. Воздух уже нагрелся и в одеяле, сбившемся в кучу, нет смысла. Мужчинa прикрывает глаза, слушая щебет древесных стрижей, и переворачивается на бок, подкладывая руку под подушку. Пахнет сыростью, мясом, шампунем и божеством. Да, божество определённо имеет запах. Порох или уголь, смола и сандал, интересно откуда. Ещё интереснее, почему он так часто думает о нём. Если ночью оно бодрствует, то что делает днём? Почему, блять, это его вообще волнует? Совсем размяк. — Босс, — в палатку влетает один из рабочих, вытирая краем футболки испачканные в пыли руки. Тэхён вопросительно вскидывает голову, выгибая густые брови, и садится, отпихивая подушку в дальний угол матраса. Он просовывает ноги в ботинки и шнуруется, терпеливо ожидая, пока американец хоть немного успокоится. — Мы раскопали комнату, там алтарь. Золотой алтарь.

***

— Проверьте всё тщательнее, приготовьте машину для погрузки. И дайте мне, блять, свет. — Командует Ким, выхватывая из рук помощника фонарь, переступает порог просторной, тускло освещенной комнаты. Дырки в потолке давно забиты лианами, не пропуская свет внутрь. Стены расписаны фресками. Выцветшие, потрескавшиеся со временем картинки еле заметны на каменных стенах. Какие-то знаки, животные, люди. Больше всего привлекает тёмное пятно с силуэтом человека за самим алтарём, оно лучше всего сохранилось, как и пара, сливающаяся в сексе. Странная череда событий на стене привлекает сильнее, чем украшения и золото, кто-то даже кричит о наличии бриллиантов. «Чтобы избавиться от проклятия, нужно чтобы тебя полюбили? Или трахнули?» «Ты решил, что секс и есть проявление любви?» «Так сказано на фресках. Я годами их изучал.» Мужчина хмурится, поджимая сухие от горячего в помещении воздуха губы, и отворачивается от стены, направляя фонарь на стол в углу. Он более-менее современный, лет десять-двадцать назад сделан. На нём бумаги, карта, инструменты, уже много лет никем не тронутые, в паутине. И плёночный фотоаппарат. — Проявите. — Протягивает одному из суетящихся над ящиками людей и берёт в руки тетрадь. Удивительно, что та не рассыпалась. Страницы начинаются с ровного, чёткого рукописного почерка на корейском языке. Из записей и пометок становится понятно, что это журнал группы археологов, который вёл некто Чон Чонгук. В 2000 году он принял участие в поездке, цель которой лично для него была информация для научной статьи. Парень преподавал историю в одном из университетов республики. Рядом лежит ещё одна тетрадь, намного толще и с переплётом, блокнот в кожаной обложке. Тэхён пролистывает пару страниц, подтверждая свои секундные догадки. Личный дневник, он тоже когда-то такой вёл. Это было модно. Интересно, где его хозяин теперь. «15 августа, Местный старейшина деревни, в которой мы остановились, рассказал интересную легенду, точно буду добавлять её в статью. У них очень вкусный хлеб.» «17 августа, по словам местных, когда в этих местах был храм, Боги прокляли местную жрицу за её стремление прыгнуть выше головы и получить всё сразу. Проклятие погубило её спустя больше двадцати лет. Избавиться от него можно было только с помощью взаимного влечения, в жаргоне местных, это значит обоюдно заняться сексом. Чем дольше она скиталась в поисках подходящего человека, который не кричал от ужаса, тем сильнее гнила. Её тело покрывалось чёрным пеплом, ноги не слушались, а голос пропадал, она рассыпалась ровно через двадцать четыре года, в ночь красной луны. А проклятье вместе с пеплом живёт в статуэтке богини, что подарила ей эту участь.» «20 августа, сегодня жарче, чем обычно, Шиён предложила искупаться в реке. По её словам, она недалеко от лагеря» «24 августа, Раскопки идут хорошо, работаем допоздна, но оно того точно стоит, фрески в коридорах дают понять, что мы на правильном пути.» «27 августа, дошли до алтаря, пока ничего интересного, кроме фресок и жертвенного стола нет.» Перелистнув следующую потемневшую страницу, Тэхён берёт в руки черно-белый снимок. Группа археологов в форме и с нашивками. Дата на обороте — август 2000 год. В центре, вокруг счастливо улыбающихся студентов, стоит брюнет. У него мягкие, красивые черты лица. Чёрные глаза и больно знакомые кудри до плеч. Фигура скрыта свободной футболкой и шортами, на ногах ботинки. — Божество? — мужчина сощуривается, направляя свет от фонаря на изображение. Ну, точно, нос, губы, разрез глаз. Это он. По спине бежит холодок, огонь в факелах у входа гаснет, лопаток касается рука. Знакомый звон украшений и прерывистое дыхание в районе шеи. Тихий, неразборчивый шёпот, еле различимое «нашёл». Но сзади никого нет. Все давно вышли на обед, потому что время перевалило за полдень, вынеся все, что только можно посчитать ценным. Ким вкладывает фото обратно в дневник и, забрав его с собой, покидает храм, направляясь в сторону палатки. Тут больше делать нечего. Ещё пару дней и можно будет уезжать. Здесь ничего не держит. Чёрные глаза с немой надеждой и вытянутыми руками смотрят вслед, провожая высокую фигуру до выхода.

***

Чёрные, бездонные глаза уже прожгли в мужчине не одну дыру. Но присутствие за спиной божества успешно игнорируется всю игру в карты на пару с помощником. Японец даже мухлевать пытался, но всё равно проиграл, в итоге плюнул, пошёл в сторону костра помогать с поглощением шашлыка на ужин. Завтра их последний день. Осталось только разобрать лагерь и упаковать всё по машинам. Кима ждут удачные сделки, деньги, яхта и Эмираты. — Тебе не стоит щеголять здесь, тем более голышом. Людей мне распугаешь. — Тэхён скидывает свою стопку карт на стол и берёт в руки бутылку пива, допивая горчащие на языке остатки. — Меня видишь только ты. — Божество касается руками его груди, переходя на плечи и опускаясь на корточки, укладывает голову на бедро. Почему-то от этих прикосновений становится грустно. А может, это просто градус в голове. Ким трёт ладонями лицо и опускает взгляд на свои колени, внимательно следя за тем, как парень трётся щекой об его штаны в районе паха. — Если ты думаешь, что сможешь ещё раз меня соблазнить, то зря. Я просто прострелю тебе голову, божество. — Парень сверкает глазами и куксится, хватаясь пальцами за колено. — Но мне можешь помочь только ты, Тэхён. — Собственное имя на выдохе кажется слаще ебаного сахара, что серьёзно начинает раздражать. Зачем он вообще играет в эти игры? Позволяет себя касаться? Должно быть всё равно. — Хах, скорее не я, а мой член, но детка, — Тэхён цепляет парня за подбородок, отчего тот приоткрывает рот, закатив глаза. — Ведь это только твои проблемы, мне нет в этом никакой выгоды, Чонгук. От своего имени божество вздрагивает и жмурится, не позволяя очередной порции чёрных слез выступить наружу. Больно, одиноко и холодно. С каждым днём всё холоднее. Его последняя надежда буквально сыпется из рук, в которые он её вложил, хотя согласия не давали. — Пожалуйста, Тэхён, прошу. — Тихо, шипяще и со всемирным отчаянием. Мужчина хмыкает и встаёт со скамьи, покидая шатёр. Просто уходит, оставляя Чона одного снова смотреть вслед, наконец-то роняя слезы страха и горечи.

***

Слова самоубеждения в голове, что всё правильно, ведь это не его проблемы и они никак с ним не связаны, почему-то не успокаивают. Тэхён всё-таки начинает задумываться о своих действиях, словах и за собственную чёрствость становится противно. И раньше об этом думал, но совесть через какое-то время игнора затихала, поднимая белый флаг. Уже не так страшно, что божество сидит в голове прочно, словно приклеено клеем. Теперь он окончательно перестал скидывать это на воздействие чёрной магии. Это были абсолютно точно его мысли, вопросы и желания. Бессонница по-прежнему крепко держалась за голову, ни в какую не собираясь отступать, даже под натиском таблеток. Мужчина обессилено вздыхает, делая последнюю затяжку, перед тем как выкинуть дотлевший окурок в кусты, и открывает глаза, смахивая знакомый привидевшийся образ. Прошло всего каких-то три часа и видимо Чонгук всё же воспринял его отказ всерьёз, отступив. От этих представлений мутило. Мутило и от впечатавшегося в память рассказа о жрице. Чёрные руки и грудь божества ясно давали понять, что индусы не солгали, преувеличив легенду для драматичности. Чонгук постепенно тлел на протяжении уже двадцати трёх лет, в одиночестве и без надежды на будущее. Он прекрасно знал, что будет дальше. Что-то внутри буквально заставляет его идти именно в сторону реки, с поднятой головой, наблюдая, как освещенная половина луны скрывается за слоистыми облаками. В джунглях темно, сыро. Пахнет корой и землёй. Шумно, слышно каждый шорох или крик. Как порхают птицы среди густой листвы. Нужно было взять фонарь. Ким раздвигает руками листья папоротника, спугнув какую-то мелкую тварь под ногами, и выходит на берег, усыпанный мелким камнем и сломанными ветками. Красиво, спокойно, дико. Не тронуто человеческой рукой. Тэхён подходит ближе к воде, останавливаясь возле крупного ствола, на котором лежит аккуратно сложенная ткань и часть украшений, и просовывает руки в карманы карго. Боковым зрением замечает всплеск недалеко от берега. Божество выныривает из реки, зачесывая волосы на затылок, и обнимает себя за плечи. Точно не замечает постороннего присутствия. Луна красиво освещает влажную кожу, бликуя в чёрных волосах и на поверхности вокруг. Дыхание спирает и пульс стучит где-то в ушах, когда парень напряжённо расправляет плечи, слегка поворачивая голову, и вскидывает подбородок, демонстрируя профиль. Скулы по-прежнему чёрные, как и пальцы, цепляющиеся за предплечья. В очередной раз Тэхён убеждается, что она — тьма, под кожей. Волосы липнут к лопаткам и позвоночнику, когда Чонгук опускается по шею обратно в воду и снова выпрямляется. — Мне холодно, Тэхён, так холодно. — Вдруг нарушает тишину божество, разворачиваясь корпусом к мужчине, и опускает голову, растирая руками плечи. Дрожит, хмурится, закусывая бледные губы, и дышит, надрывно, сипло. Тэхён стискивает челюсть, оглядывая белые бёдра в чёрных иероглифах, и стягивает с себя майку, комкая её и откидывая в сторону дерева вместе с ботинками. Шумно втягивает носом тёплый, ночной, щекочущий ноздри воздух, борясь с подступающим бешеным голодом, покалывающим в пальцах, и ступает в воду. Ткань штанов на ногах моментально намокает, стесняя уверенные, чёткие шаги, и тяжелеет. Знал бы парень, какой огонь вызывает внутри него, уничтожая всё до капли, многолетнюю выдержку, уверенность, контроль. Похуй на всё. Нет смысла отрицать, что Чонгук ему не безразличен. Он единственный за несколько лет, кто что-то теребит внутри. Да если это и магия, приворот, похуй. Они только быстрее помогли осознать ему это. Ведь нет того, что пробудило бы внутри эмоции без крупицы их наличия. Как афродизиак. Тэхён сдаётся, опускает руки с топором, демонстрируя самому себе и божеству, бесповоротно завладевшему чёрствой чертовой душой, своё поражение. Против чёрных глаз и тихого голоса бессилен. Против слез и улыбки на чёрно-белом фото бессилен. Перед Чонгуком. — Я согрею тебя. — Мужчина предвкушающе сглатывает, касаясь ладонями холодной кожи на боках, и притягивает парня к себе вплотную, утыкаясь лицом во взъерошенные волосы. Пахнет углем и сандалом. Просто сшибает с ног. Чонгук судорожно всхлипывает, неверяще хватаясь за чужие татуированные, венистые запястья, и жмурится, смаргивая облегчение, накатившее очередной порцией кислых слёз. Они прожигали щеки больше двадцати лет, имея совершенно другой посыл. Отчаяние и страх. Сейчас в объятиях всё ушло, осталось только желание, благодарность и тепло. Он не ошибся, доверив всё в руки человека с такими же чёрными глазами, но точно не до конца потемневшей душой. — Что нужно сделать божество? От негласно присвоенного прозвища по телу бегут мурашки. Чонгук поднимается взгляд на чужой щетинистый подбородок, скользя глазами по сухим губам, и встаёт на носочки, пропуская между пальцев постриженные, короткие волосы. Гладит затылок, целует челюсть. Ластится. Хватка на спине усиливается и грубые пальцы гладят поясницу, спускаются ниже, слегка сжимая ягодицы, мнут, оттягивают. Губы встречаются в нетерпеливом поцелуе. Звуки мокрых пошлых чмоков и шум воды, бьющейся об камни, нарушает сдавленный тихий стон. Чонгук корябает ногтями позвонки под загорелой шеей, подставляя под настойчивые поцелуи щеку. Как же приятно. Тепло. Его глаза всё больше чернеют и аура вокруг сгущается. Этот блеск только больше раззадоривает Кима, как и то, как сильно выгибается божество, вжимаясь в него, когда его пальцы скользят по внутренней части бедра, размазывая теплые подтеки смазки по половым губам. — Так сильно течёшь. — Тэхён прикрывает глаза, проходясь языком по чёрным скулам, и давит на клитор, растирая его круговыми движениями. Вкус угля не горчит, наоборот, слишком сладкий. Слух ласкают хлюпающие звуки обильно вытекающей смазки и довольные стоны. Чонгук мычит, упираясь лбом в его плечо, и разводит ноги шире, скользя ступнями по камням на дне. Они покрыты мхом, щекочущим пятки. — Тэхён. — Очередной надрывный стон, перерастающий в пошлые мольбы, становится последней каплей. Мужчина перестаёт водить пальцами по промежности и, сжав зубы, подкидывает парня вверх, крепко удерживая за задницу. От трения чужого тела об собственную мокрую, тяжелую ширинку болезненно стоящий член начал ощущаться еще ярче чем прежде, причиняя сильный дискомфорт. Божество скрещивает ноги на его боках, царапая руки ногтями и в предвкушении впивается в шею губами, оставляя пару ярких отметин. Громкий, мокрый шлепок, которым Тэхён наградил парня по заднице, оглушает тишину вокруг. Птица с ближайшего дерева с криком взлетает, скрываясь за камнями выступа. — Плохое божество. — Ким взрыкивает, разворачиваясь в сторону берега, и зарывается во взлохмаченные кудри пальцами, оттягивает, заставляя откинуть голову и обнажить горло. Кадык на белой шее дёргается и Чонгук задушенно всхлипывает, ощущая чужие пальцы между ног. Они снова начинают массировать взбухший от возбуждения клитор. Дразнят, щипают. А он от этого только сильнее течёт, прямо в подставленную ладонь. Уши закладывает, а в голове стучит пульс. Это желание, такое дикое, не поддающееся контролю. Берёт вверх над ними обоими, пока мужчина выходит вместе с ним из воды и садится на колени, укладывая его на камни. Он нависает сверху, разводя острые, дрожащие колени в стороны, и целует грудь, внимательно наблюдая, как Чонгук закусывает собственные пальцы, мычит, сдерживая крик. Его бессовестно кусают за вставшие соски, откидывая в сторону украшения с шеи, и подтягивают плотнее к себе, вжимая ягодицами в член в брюках. — Признавайся, божество, что за магию ты на мне используешь. — Тэхён всасывает в рот истерзанный зубами неестественно красный сосок и хмыкает, замечая, как отчаянно парень мотает головой, отрицая его обвинение. Он готов сожрать его целиком, настолько увеличился голод, всё это время терзавший глотку. В горло как будто заливали лаву, пока он смотрел со стороны, не имея решительности прикоснуться. Настойчивые узловатые пальцы снова лезут к клитору, зажимают, давят. А Чонгук как будто хочет разбудить всю Индию, жмурится, громко стонет, загребая руками гальку. Камни под спиной всё ещё нагретые, обжигают. Так много ощущений. Особенно плохо от языка на животе, он всё ниже и ниже, издевается. Дразнит. — Я больше н-не могу… Тэхён. — Чонгук сглатывает слюну, которой почти давится, когда Ким проводит губами по лобку и размашисто лижет складки. Так горячо, как кипяток. Смазка хлюпает под напором языка, который играется со входом, проникая только кончиком, настойчиво слизывая новую терпкую порцию смазки. Это безумие, полное безумие, в котором божество тонет с головой, захлебываясь чёрным дымом. В груди неприятно жжёт и он жмурится, сжимает кулаки, царапая ногтями и кольцами ладони. Становится непривычно жарко, тихо. Голова пустеет, только прокуренный голос и внутренний смех. Непонятно, принадлежит ли он Тэхёну, переворачивающему его на живот, ему самому или чертовой жрице. Воздуха начинает не хватать, он горчит, раздражает нос и лёгкие, горит. Чонгук цепляется лихорадочно дрожащими пальцами за ладонь над головой и опускается грудью на камни прогибаясь в спине. Тэхён хмурится, наконец-то стягивая штаны, которые со шлепком падают на бревно и оттягивает резинку боксер, с облегченным вздохом освобождая стоящий член от тесной ткани. Он бьётся, покрасневшей от притока крови, головкой по животу и предэякулят пачкает пресс, холодя кожу. Ким прикусывает язык, шипит, оглаживая выгнутую спину, ведёт пару раз кулаком по своей длине и прижимается рукой к промежности, размазывая стекающую на складки смазку по входу. Дырочка сжимается из-за пустоты и предвкушения, хлюпает вокруг пальцев, как будто пытается всосать глубже и Чонгук ведёт бедрами в сторону, когда Тэхён давит на стенки изнутри, толкаясь по костяшки внутрь. Парень что-то лихорадочно шепчет на хинди, сплетая их пальцы, и откидывает голову, гортанно застонав. Мужчина вынимает пальцы, рассматривая, как блестят выделения на фалангах при лунном свете и слизывает их, пока те ещё не остыли. Нёбо приятно щиплет. — Такой вкусный, — он расцепляет их руки, хватаясь за талию, и направляет член между складок, неспешно толкаясь до середины. Стенки влагалища плотно сжимаются, стискивая его внутри и не дают двигаться. — Чёрт. Тэхён стонет, толкая язык за щеку, ведёт бёдрами, резко проталкиваясь до основания и останавливается. Перед глазами всё пятнами пошло. Так тесно, мокро, горячо, как будто и не растягивал. Чонгук сам подается назад, со шлепком ударяясь задницей об мокрые, мощные бёдра, и хрипит, мотая головой. Он явно сейчас не здесь. Сдерживаться всё труднее, хочется не трахать, а драть до потери пульса, отчего вены на висках вздуваются. Мужчина фиксирует божество в одной позе, не дав возможность самостоятельно начать двигаться, и задает темп. Сначала медленный, размашистый, выходит до головки, дразнит опять. Потом быстрый, плотный, не выходя даже до середины. Чередует, доводит до грани. Задевает пальцами клитор, мнёт. Не даёт увернуться от чрезмерной стимуляции. С нескрываемым упоением вслушиваясь во всхлипы и выкрики. Бьётся тяжёлыми яйцами об обожженные шлепками половинки, ухмыляется. Кажется, никогда ещё не был настолько рад слышать своё имя на повторе. А Чонгук, словно пластилин, плавится. Тает на глазах, всё больше дрожит, хнычет, пытается навстречу двигаться, улавливая снисходительный смешок над ухом. Сухие губы ведут по взмокшей шее к плечам, лопаткам. Тэхён целует его везде где дотягивается. Ягодицы приятно жжёт и он закатывает глаза от удовольствия. Жар внизу нарастает, как будто лопнет в любой момент и исчезает с переменой темпа. Так сильно хочется почувствовать облегчение, кончить. И чтобы в него кончили, согрели. Тэхён шепчет на ухо пошлости и снова трёт пальцами складки, с которых все так же обильно капает на камни. Так мокро, пиздец, как мокро. Этот шёпот такой интимный, низкий, змеиный. — Хочешь кончить, да? Давай, божество, скажи это вслух. — Мужчина дарит очередной шлепок и прикусывает хрящик его уха, играясь с серебрянной серьгой в мочке. Эти чёрные кудри так соблазнительно липнут к чужим щекам и шее. Хочется схватиться за них, намотать на кулак и драть так, чтобы божество отключилось. Он это и делает, хмурится, мычит, приоткрывая испачканные в слюне губы, к которым Ким присасывается, удерживая за подбородок. Мышцы опять его крепко стискивают, пульсируют и мутная смазка пачкает лобок и бёдра. Что-то внутри щёлкает, взрываясь белым яркой вспышкой , и Чонгук закрывает глаза, укладывая голову на землю. Только на самой грани чувствует тепло внутри и руки на груди, подхватывающие под подмышки.

***

Лёгкий поток воздуха из щели в проёме холодит щёки и Чонгук хмурится во сне, проводя рукой по шее, сгоняет мурашки. Он возится на мягкой хлопковой простыне, потираясь виском о подушку, и зевает. Сон отступает и приоткрывшиеся глаза режет непривычный свет дневного неба. Пара солнечных лучей пробиваются сквозь ткань и ползут в сторону матраса. Такое чувство, что это опять его разыгравшееся за двадцать лет воображение, потому что всё вокруг словно иллюзия, сон. Щебет птиц, приглушенные крики людей, шелест деревьев и его собственное дыхание. Теперь не хриплое и сбитое, а ровное и спокойное. Парень трёт глаза, убирая примятую ко лбу челку за ухо, и садится, оглядывая знакомую палатку. Ноутбук на столе стоит открытым, чашка рядом, пачка сигарет, отодвинутый стул и футболка в ногах. В груди приятно и сладко щемит, когда он подрывается с матраса, хватая зеркало на ящике. Кожа чистая, глаза ясные, карие, здоровый румянец. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько живым. Свободным. Без лишних мыслей, голосов и криков, преследующих тёмной дымкой за спиной. Без символов хинди на теле и скованных проклятием ног. — Тэхён? — Парень откладывает зеркало, хватая с стола зажигалку, и вытаскивает из пачки одну сигарету, зажимая меж губ. Даже привычки все те же. Как будто и не было этих двадцати трёх лет, будто сон. От этого смеха над ухом и осколков в руках по спине бежит холод. Теперь он будет молиться каждый день, чтобы выкинутая в море статуэтка не попала кому-нибудь в руки, а просто утонула в глубине вместе с чертовым проклятием. Сбоку слышно знакомые, тяжёлые шаги и он поворачивает голову, придерживая подкуренную сигарету пальцами. Мужчина отдёргивает плотную ткань и заглядывает внутрь, проверяя, не показалось ли ему. Нет. Чонгук стоит напротив, голый, не прикрытый, с сигаретой в руках. Тэхён облизывается, задерживая взгляд на выбритой промежности и песочных бёдрах, заходит внутрь. — Думал, я кинул тебя? — Чонгук в ответ усмехается, демонстрируя ровные белые зубы, и склоняет голову к плечу, прищуриваясь. На секунду и правда так подумал. — Ты не отделаешься от меня, пьяр. Даже не мечтай. — Он делает затяжку, неотрывно смотря в коньячные глаза напротив, и выпускает дым в чужой приоткрытый рот, делясь привкусом никотина, когда Тэхён подходит ближе, укладывая руки на его бока, приобнимая. — Я и не собирался, божество.