Нейромедиатором по струнам души

Лейла

      Ритуал пугает. Пусть и нацелен на то, чтобы помочь мне, а не навредить. Пугает… очень сильно. В особенности то, с каким безразличием колдун состригает с моего левого бока шерсть. Остроконечным обсидиановым ножом. Чёрным, бликующий то радужным, то золотым. С каплями крови, что мерцают багрянцем, когда он — якобы нечаянно — задевает кожу, при этом звучно хмыкнув.       — Конрад, — Мала тянет носом, чует мою кровь, прищуривается, глядя на него спокойно, но очень внимательно.       — Не повредит, — коротко отрезает. — Ни ей, ни ритуалу, ни ножу. Которому тоже нужно подпитываться, my passion.       А у меня по загривку холодная дрожь скользит, несмотря на то, как здесь жарко, как чертовски душно в этой наспех сооружённой палатке из плотной чёрной ткани.       Срезает клок шерсти, а я практически отшатываюсь от него. Спешно отхожу поближе к вампирше, возвращаясь в человеческое тело за её спиной. Там же натягиваю вещи, с благодарностью принимая стакан с водой, что она протягивает мне молча.       Доверия не вызывают оба.       Но Мала кажется менее пугающей и располагающей к себе. В отличие от колдуна, от которого волнами исходит удушающая тёмная магия, а я не соприкасалась с ней никогда.       Сегодня полнолуние. Мы укладываемся чётко в срок. Ещё буквально несколько дней, и наступит пятая неделя моей беременности, и тогда подобный ритуал станет невозможным. Мала сказала, что для начала разумнее всего эту мысль внутри себя выносить. Обдумать малейшие последствия своего решения. А ещё лучше — оповестить будущего отца о том, что я под сердцем ношу от него дитя, и не усложнять. Либо решиться на вмешательство колдуна и всё же жизнь сразу нескольких людей усложнить. Усугубить и без того собственное тяжёлое положение. Отсрочить возможность воссоединения с выбранной самой Великой Матерью парой. Пойти на поводу у каприза и нежелания принимать действительность.       — Не передумала? — спрашивает снова. Мала как заезженная пластинка — по ушам режет этим вопросом раз за разом, словно надеется услышать — наконец услышать — ответ, который кажется ей единственно правильным.       Конрад хрипло и напевно шепчет, раскачиваясь в особом ритме. Пускает себе кровь, смешивает её с травами, маслами и воском, какую-то странную фигурку лепит. Украшает её натуральными камнями, оставляя кровавые разводы. Колдун пальцами, что окунает в закипающий воск, не чувствуя дискомфорта, пальцами, на которые налипли сушеные травы, смешанные с маслами — нить из моей шерсти плетёт. Запах стоит одурманивающий, тяжёлый, густой, забивающийся в ноздри — не вытравить. А у меня к горлу подкатывает тошнота. Дурно. Особенно когда вижу двух мелких щенят, совсем крох, подслеповатых и с прижатыми к голове ушами. Рядом стоит большой фиал с кровью волчицы — их матери, судя по всему. Лежит крупный кабошон — с половину ладони — из переливающегося то серебром, то голубоватым свечением лунного камня, что ожидает своего часа. А я завороженно на потрясающе красивый эффект иризации смотрю и в собственные мысли проваливаюсь.       Не передумала ли я? С сотню раз чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Но страх… Страх меняет всё. Снова и снова. Я не хочу быть инкубатором для троих, а увидев, что я уже начала плодоносить — лишь ускорю всё. По факту, взяв и отдав себя вообще без борьбы. Первый по счёту наследник зачат. Как удачно, что именно для старшего сына — вожака. Как удобно, что не пришлось долго искать подходящую самку — всё решилось за них. Как прекрасно, что самку эту они давно к подобному склоняли. И вот она триумфальная победа — волчица, склонив голову, покорно следует в давно приготовленную для неё клетку. Но я такой жизни для себя не хочу.       Не передумала ли? Порой, лежа в ночи, слушая шум чужого для меня леса, смахивая капли пота со лба и сетуя на жару, я думала о том, чтобы хотя бы просто… позвонить Дону? Услышать его голос в надежде, что это может что-то изменить. Внутри меня. Дать решимости или убедить в правильности принятого решения. Подтолкнуть.       Мне хочется задать ему множество вопросов: чтобы ты сделал, если бы вдруг так вышло, что я забеременела от тебя? Чтобы ты сделал, если бы услышал подобную новость? Чтобы ты почувствовал? Радость? Смятение? Страх? Как бы это событие на нас повлияло? Ты бы перестал удерживать дистанцию и проявил всю тяжесть собственного характера и бунтующий нрав? Ты бы попытался сломить меня и показал, что теперь я не смогу никуда от тебя деться? Подчинил? Или внутри проснулся бы трепет, что твоя волчица носит внутри твоё дитя?.. Неожиданный подарок от Великой Матери, которая так сильно желает, чтобы мы принадлежали друг другу, что совершила настоящее чудо. Предназначение. И потому нам со старта открывают совместный путь. Настолько просто. Некоторые не могут годами зачать. А нам стоило лишь раз слиться воедино. Всего на краткий миг… и это всё решило.       Мне хочется выпытать у него так много… Хочется дрожи в голосе, когда догадываясь, что вопросы заданы неспроста, попытается добиться ответа: так ли это? Беременна ли я? В порядке ли? Мне хочется его паники. Чтобы начал частить и обещать немедленно забрать себе. Домой. Охранять, беречь, любить до смерти сильно.       А ещё мне хочется сказать… «прости». Ведь не покидает ощущение, что в смерти Сильвиана я тоже виновата. Не просила ко мне ехать, не влияла на решение, не звала, но вынудила бежать за мной по следу. Выкрала его у стаи в момент особой уязвимости. Из-за меня он перестал быть разумным и рискнул. Неоправданно. И поплатился. Пошёл на поводу эгоистичной зависимости и чувств. Оголил свою слабость. Не смог устоять. И это очень… очень льстит. Но я навредила ему. Сильно. А ведь не хотела вредить.       В момент, когда у меня появилось безумное количество свободного времени — когда я предоставлена лишь самой себе — я стала обдумывать каждый момент, как и всю ситуацию разом. И открывшееся мне оказалось довольно болезненным. Другим. А моё сопротивление и вовсе смехотворным.       Я очень долго врала себе. Отрицала как факт, что куда бы ни смотрела, как бы ни желала Кая или Стива — видела Дональда. Изучила его черты. Реакции. Вкусы и предпочтения. Считывала желания и провоцировала. Много, часто, бесконечно его провоцировала. И… ждала. Не понимая до конца, чего именно… ждала. Ждала, едва ли не одержимо, что он будет вопреки всему идти за мной. Ждала, что всё же сорвётся. Ждала, чтобы бросить в лицо, как бесит, как раздражает. Ждала, чтобы демонстративно оттолкнуть, уколоть словами, плавясь как дура в мерцающем огне на дне его полуночных глаз. Меня заводило то, что он не скрывал своей заинтересованности и страсти, но ни разу не принудил, не загнал в угол, не пытался сломить, не коснулся. Он был. Рядом… Кажется, попросту всегда. Ревновал. Жгуче. Откровенно. Горячо ревновал, но не вмешивался. Наблюдал на расстоянии. В вечном фокусе держал. А я ждала, я смотрела, я искала, где же он — его лимит терпения.       Я очень долго убеждала себя, что Дон мне не нравится. Вообще не моё. Острые черты, типичные во многом, ничего броского как в случае Кайдена, чьи глаза делают волчиц слабыми, улыбка, харизма, аура. Дерзость, но при этом природная мягкая сексуальность. Кай красив. Очень красив. Стив же мужественен, вылеплен просто идеально, с мощным сильным телом, животной опасной аурой и обострившимся голодным клеймящим тёмным взглядом. Бушар прогибал, подчинял, подавлял инстинктивно. К нему влекло как к чему-то сумрачному и затаившемуся. Они с Кайденом воспринимались очень разными, по-своему привлекательными.       Но Дональд…       Без бросающихся в глаза ярких черт, без игривости Кая, без кричащей животной ауры Стива, вот что-то среднее… Какой-то раздражающий баланс. Пусть и в отличной форме, но не такой крупный, как Бушар. Не такой высокий, как Блэк. Не такой красивый и магнетичный, ни разу не манкий. Дон словно даже не пытался кого-то к себе привлечь. Не старался никого впечатлить. Он просто был?.. А я всё равно его видела. Не Дэна, что демонстративно выёбывался и язвил, цеплял, провоцировал и крутился поблизости. Не Дениса с его агрессивностью и напором, что несдержанно мог бросать скользкие пошлые намёки, быть похабным, даже вульгарным. Дональда.       Я очень долго сопротивлялась правде. Только какой в этом смысл, если во мне растёт наш ребёнок? Как долго я смогу бежать от него? И нужно ли? Я не сумею найти себе пару, испробовав того, кому предназначена — всё остальное покажется недостаточным. А волчицу с ребёнком от другого альфы — редко кто захочет себе для чего-то долговечного. Чего стоит пример матери Кайдена. И плевать, что я гамма. Велик шанс нарваться на придурка, который не будет любить, а просто пользоваться, и чем это лучше Дона, от которого я бегу?..       Мне бы зелье. На него было так много надежд. Это казалось спасением — просто споить сыворотку Дональду, разрушить нашу связь и дальше без угрызений совести и сожалений жить. Но как поступить теперь? Беременность всё слишком сильно усложнила и уничтожила иные варианты. Я могу скрывать своё положение в попытке рассмотреть будущее и перспективы. Но в остальном? Это глупо. Истерично и незрело. А ребёнок не должен лишиться отца и стаи, в особенности, если родится мальчик — наследник.       — Нет, — запоздало отвечаю. Рука сама ложится на плоский живот. Пока что я очень слабо чувствую дитя внутри. Ни стук сердца, ни шевеления — лишь тепло. Я чувствую то фантомный запах Дона. Пусть и без метки, без клятвы и серьги — всё же ношу на себе его аромат, тончайший шлейф, что, хотел он того или нет, но оставил. Рука ложится, и внутри такое сильное чувство, такое надрывное, тоскливое, щемящее, но заполняет без остатка. Этот ребёнок — случайность, но я свыклась, приняла и начала искренне его ждать и любить.       — Ты не разговаривала с отцом или матерью? — спрашивает, хотя прекрасно знает, что нет. Я не звонила им — они не звонили тоже. Возможно, Дон сам с ними говорил. Возможно, им не до этого, пока в стае перестройки. Возможно, я очень неправа в том, что не выхожу на связь всё это время. Так неправильно. Прошло уже прилично, у меня вон насколько роковые судьбоносные перемены, а они не знают, что происходит в жизни единственного ребенка. — Теперь ты сама мать, не ёкает внутри, что скрываешь подобное от семьи? — Так странно слышать это от существа, что прожило безумно долго. — Что? — вздёргивает бровь вопросительно. — Считаешь, что у таких, как я, дерьмовые отношения с предками, или тебе интересно, что стало с моими? Отец погиб во время ритуала, что превратил нас в тех, кем мы являемся. А Кераны — моя лучшая подруга, лучшая женщина во всём мире, моя любовь, гордость и сердце. Я обожаю свою семью. А мать чуточку больше, чем остальных. Удивлена?       — Немного, — тихо выдыхаю. Честно признавшись, что подобного от вампира не ожидала. Мала в целом умеет удивить. И помощью, которую оказывать была не обязана. И простотой, с которой может общаться, не пытаясь давить или показывать наши различия. С ней легко, если игнорировать цифры, претенциозную, броскую внешность, острые когти и клыки.       — Позвони матери, — цокает, отводя от меня взгляд, впериваясь им в Конрада, что всё ещё напевает себе под нос и крутит нить. Брызги воска, запах трав, треск горящей свечи, что искрит, словно к ней присоединили провода, заставляют покрываться мурашками. Воздух в палатке сгущается. Тьма концентрируется вокруг его фигуры. — Просто совет, — добавляет, коротко на меня глянув с мелькнувшей тенью улыбки. — Их век недолог, да и время у вас в стае непростое, успокой волчицу или к себе пригласи, пусть убедится в том, что её дитя в порядке. Сохрани её густой волос от седины, что уже цветёт и буйствует, забирая молодость.       — Что ты можешь знать об этом?       — Всё? — Снова на меня смотрит. — То, что мы уехали, не означает, что к нам не поступает информация, Лейла. Ясы не оставит их, потому что там семья его псины. Они для Бушара важны. Бушар важен для Ясы. Закономерность.       — Мне страшно, — хмурюсь, сжимая руки в кулаки и снова разжимая.       — Страшно и должно быть, ты же не бесчувственная сука. А ещё не стерва, которой на всех плевать. Ты — молодая, пока ещё инфантильная, капризная, испуганная, глупая, изнеженная и ранимая волчица, что оказалась перед сложным выбором. Совершаешь ошибки. Сопротивляешься неизбежному. Бежишь, потому что хочешь быть строптивой и гордой. Тебе всю жизнь это позволяли, вот ты и привыкла. — Неприятная правда звучит как осколки расколотого зеркала, в которое смотрю, а оно искажает истину и ранит. Намеренно. Но, честно говоря, я заслужила. Потому так горько. А я просто молчу в ответ. — Не осуждаю. Это твоё решение и тебе же после справляться с последствиями. Но я бы поступила иначе. — И в ней говорит опыт прожитых жизней. Опыт, которого у меня нет. Возможно, к счастью. Мои ошибки будут только моими. Все их совершают. Из ошибок ведь состоит наша жизнь?.. Или это просто оправдания моей трусости и слабости?       — Это не успокаивает, — нервно дёргая губами в попытке улыбнуться, только не получается. Я в панике. Начинается неслабо кружится голова, а выпитая вода, кажется, вскоре окажется вне моего тела. Тошнит — и тошнит, надо сказать, сильно, а в глотке шершавый ком из эмоций. Затор, не проглотить.       Ритуал пугает. Конрад заканчивает нить. Прокалывает длинной раскалённой над свечой спицей лунный камень. Нечеловеческой силой. Насквозь. Толстая игла входит с одной стороны и выходит с другой. Оказывается продетой нить. А после колдун подзывает к себе. Чертит вокруг меня круг из чёрной соли, концентрируя внутри него свою магию. Садит аккуратно на пол. Ставит передо мной налитую в глиняную миску ароматную свежую кровь матери разнополых волчат, которых держит за холки. Усаживает их с разных сторон миски — подталкивает под обе мои руки. А я прижимаю их головы к своим коленям и начинаю дрожать.       — Для того, чтобы желаемое тобой сработало, волчица, ты должна утопить их в крови собственной матери. Обоих. Одновременно. Ибо пусть я и чую в тебе маленького волка по подобию твоему — мы всё же перестрахуемся, вдруг их двое или ты и вовсе вынашиваешь наследника вождя, — улыбка, что не кажется мне хотя бы каплю приятной. Скорее пугающей. Он как плотоядный хищник, что желает поиграть со своей жертвой, чтобы после жёстко впиться зубами в плоть и разорвать её в клочья. Он опасен. Очень. И, разумеется, может сильно навредить. А я — дура… рискую. Рискую неоправданно сильно и чертовски глупо. Рискую, вместо того чтобы наступить на глотку гордости. Я бы на месте Дональда — узнав правду — никогда себя не простила. — Самый простой и эффективный способ: впиваешься когтями в их хрупкие шеи и пускаешь кровь — это ускорит процесс. Всё понятно? — Впервые встречаю его взгляд, который похож на водовороты из тьмы. И это жутко. Глаза Конрада беспросветно черны. Два провала в бесконечность, сила, незнакомая мне, сила — отталкивающая и уродующая. Его черты словно размыты, будто в чёрную краску брызнули воды и образовались круги и потёки, волнами идёт вибрация. Он весь соткан из чего-то страшного, кровожадного и тёмного, чуждого мне. Хуже, чем вампир. И я, честно говоря, в шаге от того, чтобы истошно завопить и сбежать, словно увидела саму смерть — её прямое воплощение. Сердце очень громко стучит в горле. Собственный пульс оглушает. Бросает в жар, но по телу бегут колкие ледяные мурашки. Я чувствую, как выступает пот на лбу и висках, как липнут волосы к шее, как становится влажной кожа над губой и на груди. Дышу при этом часто и поверхностно. Ещё немного — и просто рухну в обморок или меня наконец стошнит. — В момент, когда ты прошьёшь волчат когтями и они будут умирать — не рыдаешь как мелкая неразумная дура, а как волевая будущая мать представляешь, как скрываешь свой секрет, — указывает на мой живот, — от других. Представляешь, как защищаешь своих детей, что находятся во чреве. Визуализируешь непроницаемый плотный энергетический купол. Любого цвета и консистенции. Жидкий, каменный, полупрозрачный, сотканный из лунного света или из воздуха — неважно. Важно твоё намерение и чёткий посыл. Всё остальное я сделаю сам.       Хуже всего то, что щенки маленькие — потому крутятся и скулят от страха. Животным не нравится тёмная магия — давно всем известная истина. Так всегда было. Инстинкты и сама природа отвергают как явление что-то настолько кровавое и жестокое. Природа привыкла созидать и излечивать. А я иду на ужасный шаг… и во имя чего? Трусости и нежелания подчиняться. Иду против воли Великой Матери. Думала, что храбрая, оказалась — слабая и глупая.       Хуже всего то, что, когда удлиняются мои когти — с глаз срываются слёзы. Мне жаль, что до этого дошло, но сворачивать поздно. Щенки дёргаются, пока я окунаю их головы в миску с кровью матери. Мне жаль. Правда жаль. Мне больно и плохо. Я чувствую вину и стыд. И хочу прекратить, но не могу… Страх за собственную жизнь, за неожиданного ребенка и будущее, отсутствие выбора — толкают в спину. Я просто хочу выиграть себе время, чтобы собрать себя из осколков, оглянуться вокруг и дойти до того этапа осознанности, когда буду готова что-то изменить. Мне нужно смириться с тем, что самый страшный и нежеланный мной сценарий — претворяется в реальность. Пауза, которую я себе беру — небольшая жертва. Всё, что происходит, не такая и огромная оплаченная цена. В конце концов мы каждое полнолуние — а на деле намного чаще — загоняем и убиваем дичь. В моих руках просто щенки, что подарят мне шанс в себе разобраться и как-то возникшую проблему решить. Это просто защита для жизни, что развивается у меня внутри. Моё спокойствие и уравновешенность того стоят. Так нужно. И неважно, насколько правильно. Я хочу подумать о себе, ведь существует вероятность, что после мне этого уже не позволят. Контроль будет безвозвратно утерян. Навсегда. Я стану заложницей троих. Подневольная, Великой Матерью, похоже, наказанная и поставленная филигранно на место, будто я в картине мира — нужного Морин — недостающий паззл. И это чертовски обидно. Но неизбежно…       Я визуализирую вокруг своего живота густой тёмно-синий — как глаза их отца — шар. Плотный, похожий на звёздное небо, подсвеченный лунным сиянием и буквально вибрирующий от силы. Опустив веки, представляю дитя внутри своего чрева, то, как ребёнок плавает в безразмерном космическом пространстве, полный покоя и умиротворения. Комфорт, с которым располагается, любовь, что окутывает его непроницаемым щитом, связь, что между нами. Связь, установленная не одной лишь пуповиной — сердечком, что совсем скоро начнёт биться. От его груди к моей тянется мерцающая алая нить. Я представляю и внезапно вижу, как открываются крохотные глазки в обрамлении огромных пушистых, очень длинных ресниц, а у меня ощущение, что смотрит Дональд. Тот же цвет: синие, тёмные, как ночное небо без звёзд, с мощью крови сильнейшего рода — будущий вожак. Девочка, когда поворачивается и показывает свои половые признаки. Девочка… которой не будет позволено править, никогда такого на моей памяти в нашей стае не было. Девочка, что мне улыбается… и всё обрывается.       Испуганно открыв глаза, вижу, как Конрад обмакивает в крови лунный камень. Снова и снова опускает и что-то начитывает, а побагровевшая нить наливается магией. Нить из моей шерсти подсвечена, нить впитывает, а внутри камня закручивается водоворот из крови, что становится всё более прозрачным, а после и вовсе алой дымкой вокруг пальцев колдуна струится.       Тошнит. Кружится голова, и слабеют руки. А Конрад касается моего взмокшего лба. Пачкает кровью. Мажет по бессильно опустившимся векам и губам, а я с трудом проглатываю колючий ком, борясь с дурнотой. По шее и плечам ведёт, между ключиц с нажимом, по груди обильно, сжимая соски — резко и больно, а после сразу же опускает руки ниже. Весь живот мокрый, с обеих его рук стекает кровь, а он укладывает их в самом низу, где я ощущаю нарастающий жар. Словно проглотила солнце и оно рухнуло мне практически между ног. Концентрированное тепло, что почти обжигает, но останавливается на самой грани — приятное ощущение, пусть и странное. Тело наливается силой. Незнакомо-знакомой, словно кровь волчицы и её детей напитывает меня чем-то первобытным и мощным, а внутри пробуждаются сильнее инстинкты.       Гамма, что всё это время была невероятно тихой и молчаливой, жала к голове уши и старалась не вмешиваться, дёргается и оживает. Вытягивается в полный рост, ведёт носом, мерцает всем телом. Белоснежная, светящаяся, словно упавшая звезда, с глазами чистыми, словно слёзы. Смотрит, щурится, не осуждает, но и не поддерживает. В вопросах, касающихся Дональда, она давно выбрала. Гамма — ранимая, трогательная и мягкая. Она не понимает, зачем я все это делаю. Но внимательно слушает то, как Конрад шепчет о том, чтобы мать — я — стала смелой и храброй, а моя решимость скрыла дитя от бед, и никто, даже самый мощный и древний не сумел ребёнка усмотреть. Учуять его и обнаружить, пока не настанет время.       — Всё, — небрежно взмахивает окровавленной рукой в мою сторону, несколько капель оказываются на моём лице, а я вздрагиваю, когда отворачивается и просто одним слитным движением встаёт. Гасит окровавленными пальцами искрящую чёрную свечу. Начинает собирать ритуальные инструменты. А я не понимаю, что мне нужно делать, куда себя девать… Потому сижу без движения. Жду. Наблюдаю, борясь с тошнотой и сожалением. Жду и почти рада, когда Конрад-таки достает лунный камень из миски с волчьей кровью, сжимает в кулаке, что-то шепчет под нос себе и, подавшись вперёд, завязывает на моей шее каким-то хитрым способом. — Если ты захочешь силу своего ребёнка, камень нужно будет уничтожить, потому что он не позволит ему, — указывает на мой живот, — навредить и поглотить магию, что уже скопилась у тебя внутри.       — Не захочу, — можно было и не отвечать, он всё равно смотрит на меня словно на пустое место и высокомерно хмыкает. Но я отвечаю удивительно твёрдо и очень уверенно.       — Конечно, — кивает, чуть скривив губы. — Все вы так говорите, волчица. Не ты первая, — отходит и заканчивает свои сборы. Кровь — что была в миске — сливает в огромный бутыль и запечатывает крышку воском. Ждёт, пока та подсохнет, и засовывает в большую матерчатую сумку к травам. А я понимаю, что это второе полнолуние подряд, что проходит просто отвратительно. Я не возношу хвалю Великой Матери. Я не охочусь и даже не оказываюсь в теле зверя. Я тихо, долго — пока не засыпаю — плачу от одиночества и ощущения непрекращающегося потока ошибок. Плачу, поглаживая плоский живот, уговаривая себя поверить в то, что больше никогда не буду одна — теперь у меня есть частичка меня и моей пары, безусловное чудо и абсолютная нежная любовь. Дитя, что станет для меня целым миром, и именно оно важнее всего. Важнее моих желаний или нежелания, истерик… Важнее гордости, самолюбия, ценности. Ребёнок перевешивает всё, ребёнок перечеркивает и переписывает, и мне пора повзрослеть и взять на себя ответственность. Сейчас самое время.

***

      Решиться позвонить матери оказывается очень непросто. Мне стыдно. Вина разъедает с каждым днём лишь сильнее, и чем больше я думаю о семье, тем больше чувствую, насколько инородно, чужеродно ощущаю себя в Тапанахони. Возможно, те, кто проживают здесь — не так и плохи. Просто они другие. Многоликие кошки, хитрые и общительные, обольщающие, улыбающиеся и свободные, кажутся мне отчасти поверхностными, отчасти просто теми, кто не хотят заморачиваться. Они не усложняют — наоборот, стремятся упростить. Возможно, я им завидую. Потому что они могут иначе, у них получается приспособиться и стать гибкими. В них нет категоричности, упрямства и сильнейшего собственнического инстинкта. Они живут втроём, спят с другими, кайфуют и не трахают собственные мозги. Они кажутся счастливыми?       Я бы не смогла никого делить. От мысли, что в это полнолуние Дон был с другой после всего случившегося, решив навсегда отпустить, мне становится так омерзительно, обидно, страшно и дерьмово, что я недовольно хмурюсь, а после растерянно смаргиваю слёзы, что от одного лишь имени Морин — как по щелчку пальцев — на глазах появляются. Я не плакса, никогда такого не было, чтобы постоянно устраивала повышенную влажность или делала кому-то мозги. Я не такая и принципиальная стерва или сука, недотрога или неприступная крепость. Нет во мне жажды вырвать нервную систему, щекотать постоянно выдержку и провоцировать. Я требовательная, но казалось, что это оправдано, в конце концов, я гамма и ценна в глазах стаи, всегда имела выбор… или же мне позволяли так думать.       И вот на краю света, беременная, в слезах и вдали от пары. Ещё и в ужасе от мысли, что он может мне изменить. Хотя о какой измене может идти речь, если я его из раза в раз отвергала? А сейчас в особенности, когда узнала, что мы предназначенная друг другу пара. Поступи так со мной альфа, я бы вряд ли ему это так просто спустила, вероятно; и вовсе не смогла бы до конца простить. Сам факт вот такого категоричного отказа больно ударил бы по самолюбию. Мне было бы очень больно. До безумия. В особенности, если бы я рвалась по следу, постоянно оказывалась рядом, желала, очень желала своего альфу получить, тренировала выдержку… А в итоге услышала: не хочу быть с тобой, не хочу быть твоим, уходи.       Встав на место Дона, я понимаю насколько причинённое мной ему отвратительно. Сейчас у него много проблем. Бесконечное количество. Он потерял отца. Он на испытательном сроке. Он отвергнут и, вероятно, разбит. А ещё, возможно, он зол и мог в полнолуние, поддавшись уязвлённому самолюбию, включив гордость, отдавшись инстинкту… из злости, в беспомощной ярости или набравшись решимости всё исправить и просто дальше — без меня — жить и двигаться, ведь вожак и продолжить род обязан… кого-то трахал. Прилюдно. У большого костра, после совместной охоты и его первого полнолуния — официальной полной инициации. Он вошёл в лес теперь не как простое дитя земли, где был рожден. Он вошёл в лес как тот, кто отныне там правит. В нём бурлила мощь крови… И как же невероятно он, должно быть, был красив, Великая Мать, насколько же впечатляюще выглядел, как же сложно было от него всем взгляд отвести…       Я ревную. А ещё понимаю, что стопроцентно вернусь до гона, которым накроет волков ближе к весне, потому что не переживу, если он выберет себе волчицу и покроет. Просто не сможет иначе. Да и не захочет выглядеть слабо перед стаей, показывать уязвимость и зависимость. Это будет странно в его случае. Особенно, если никто не знает о том, что я его пара. Если ещё не разнеслась весть.       Позвонить матери — величайший поступок и частящее сердце в глотке. У меня пересыхает во рту, дрожат пальцы, и по спине скользит холод. Мне страшно, что, узнав правду, от меня отвернётся даже она. Услышав, как я облажалась, совершила ритуал, забеременела вдали от дома, отвергла своего альфу, сижу одна неизвестно где, слабая и испуганная, доверилась вампиру и колдуну… Ужасно. Моя мать старых правил. И никогда не позволила бы себе подобного. Никогда. Моя мать правильная волчица, умная и мудрая, я очень её люблю и, если услышу разочарование в голосе — окончательно сломаюсь.       — Мам… — хотелось твёрдо, с улыбкой в голосе, чтобы показать, что я в норме. Относительной, но норме. Что не страдаю тут как идиотка, не лью слёзы и не жалею. Убеждала же, перед тем как сбежать, что так будет лучше. Что иного выхода нет. Что я для свободы, что выбор мне нужен, что обречена внутри стаи, что заслуживаю шанс. Утверждала, доказывала, приводила кучу доводов, распалялась, жестикулировала и воинственно заявляла, что справлюсь со всем. Я же сильная. Я же умная. Я же храбрая. Дура я. Теперь сижу и не понимаю, как распутать клубок, что накрутила. И как же больно это всё осознавать.       — Девочка моя, ты что плачешь? Что случилось? — Мама… не была бы мамой, если бы не вычерпала из трёх единственных букв всю мою боль. А я, как ребёнок, начинаю уродливо плакать, едва ли не хныкать и жать к уху трубку, словно это поможет мне оказаться с ней рядом в этот момент. И как бы я хотела, чтобы она сейчас оказалась здесь, чтобы обняла и как в детстве баюкала, успокоила и сказала, что ничто не потеряно, всё ещё можно исправить. Выход есть, я просто не хочу его замечать. Выход есть, и она поможет мне его увидеть, а если надо, то за руку поведёт вперёд, разрушая на пути преграды. — Мой маленький храбрый волчонок, почему не позвонила раньше? — спрашивает тихо, спрашивает с теплом в голосе, а у меня слёзы словно водопад по щекам текут, глаза застилают, я реальности не вижу, только всхлипываю и дрожу, обнимая себя второй рукой, впиваясь ногтями выше локтя.       — Мне так жаль, — заикаясь, выговариваю. — Мне так жаль, мам, я все делаю неправильно, — из глотки вырываются рыдания. Я не могу сдерживаться, втягиваю носом воздух и снова хриплю, задыхаясь от плача.       — Лейлуш, скажи мне, где ты, я куплю билет и прилечу к тебе, давай?       — Мам…       — Давай, моя хорошая, просто продиктуй мне свой адрес, я ничего не скажу папе, если ты боишься. Увижу, что ты в порядке, что всё хорошо, и вернусь обратно домой. Так ведь можно? Конечно, можно. Кто запретит матери увидеть своего ребёнка?       — Это очень дорого и очень долго. Я в Суринаме. Лететь с пересадками больше суток. У вас нет столько лишних денег, да и под каким предлогом ты сможешь уехать, мам? Что ты скажешь в стае? — тяжело говорить, голос хрипит, слёзы не останавливаются. Я шмыгаю носом, делаю большие паузы между словами и ненавижу тот миг, когда решила сбежать. Не только от Морин. От семьи. Это было огромной чудовищной ошибкой.       — С Дональдом у меня получится договориться даже проще, чем с твоим отцом, — слышу улыбку в её голосе, дёргаюсь, услышав его имя. — Он точно не откажет мне в желании увидеть дочь. А вспоминая, как он на тебя смотрел… Скорее всего, сам начнёт выспрашивать адрес, а потом и вовсе при случае сорвётся, чтобы посмотреть, куда убежала одна строптивая волчица, на которую у него были виды. — Прикрываю глаза, закусив до крови губы. Знала бы ты, мам… Знала бы ты, оказалась бы шокирована до глубины своей чистой души. Я — позорище. Единственная дочь, должна была гордостью семьи стать, так много всего получала всю жизнь, берегли как сокровище, всё дали, что только могли. А итог?..       — Как у вас дела? — Она понимает, что до нас дошла бы молва, что Сильвиана больше нет. Событие слишком масштабное, чтобы не прокатилось волной по стаям. Это многое облегчат и убирает ненужные вопросы.       — Всё сложно, девочка моя. Время непростое. Приходится с многим смиряться, на что-то закрывать глаза, делать выбор. Отец всегда поддерживал Морин как правящую династию, и видеть, во что превращается стая, неприятно. Сыновья, убившие вожака, должны были быть не изгнаны с печатью, что мешает им иметь потомство, а принесены в жертву. Таковы правила. И первое, что сделал Дональд — нарушил их. Не самое лучшее начало правления. К нему много вопросов, особенно у глав древних родов, у сильных семей, что могли бы соперничать за право править. Некоторые ушли. Те, кто остались — в сомнениях и испытывают его. Я очень сочувствую молодому волку, ему приходится намного сложнее остальных. Пока все ждут развязки, он выворачивается наизнанку без особой поддержки. Хорошо хоть Бушары остались и стоят рядом с ним. Боюсь, без Уолтера и его отца всё было бы совсем печально.       Радует хотя бы это. Но я спрашивала про дела матери и своего отца. А не про Морин, а в итоге ещё глубже погружаюсь в вязкое болото вины. Дональду плохо и больно, ему неимоверно сложно. Так и волчица, что предназначена ему Великой Матерью, предпочитает свои капризы в момент его скорби и нужды. Я обязана быть его поддержкой. Быть той, кто встанет рядом и сразится и с врагом, и с невзгодами. Кто даст сил тогда, когда его будет пригибать к земле. Это правильно. И инстинкты внутри меня диктуют мне шаг за шагом, что я должна сделать. Гамма им молчаливо вторит, спокойно глядя и не пытаясь бороться с моими решениями. Но я вижу печаль. Она её даже не пытается скрыть. Ей не менее плохо, чем мне. Правда, причины разные. И радость, что проснулась в ней в момент, когда услышала о ребёнке, омрачается отсутствием его отца поблизости. Волчице плевать, где быть, ей нужен альфа. С остальным она готова смириться безропотно. Но я не даю ничего. Только тоску, что заталкиваю ей в глотку, тоску и боль, безнадёгу.       — Как папа? Он тоже хотел уйти? — Это ужаснейший из раскладов, если честно. И да, странно так говорить, с учётом, что я сама из стаи ушла. Условно ушла.       — Твой отец очень любит наш дом. Здесь самые яркие воспоминания, вся его жизнь, и он не оставляет веру в то, что ещё сможет понянчить внуков. Конечно, его беспокоит то, что происходит. Он расстроен, разочарован и растерян. Но никогда не хотел уйти, он бы и тебе не позволил, но понял, что своим протестом может тебя сломить.       Я и без его протеста теперь сломлена…       Слёзы снова текут. Горечь не сбавляет градуса. И не скинуть всё на гормоны, не обвинить беременность в своей плаксивости и чувствительности. Стоило бы успокоиться, прекратить ребёнка в боли матери топить. Прекратить вскармливать кроху негативом, тоской и болью. Нужно взять себя в руки. Я обязана думать не о себе, защищать дитя изо всех сил. А в итоге всё, что делаю — врежу вот этими бесконечными слезами в непрекращающемся расстройстве.       — Я не знаю, что мне делать, мам. Я не знаю, что выбрать. Как жить. Мне страшно. — Я боялась быть инкубатором для троих. Но мама сказала, что Дональд изгнал своих братьев и всё же не пощадил. Мог ведь простить им выходку, такое случалось, когда именно наследники брались свергнуть вожака. Такое допускалось, пусть и не поддерживалось в полной мере. Дон мог братьев в стае оставить, его осудили бы, повозмущались, но смирились. Его слово отныне закон. Недовольных легко заткнуть. Волки понимают силу. Они на ней разговаривают.       Его братьев теперь нет. Нет условно и помехи к возвращению домой. Нет смысла скрываться. Нечего бояться. Я могу просто приехать, рассказать о беременности, что огромный козырь и вынудит его меня простить, если он слишком обижен. Стая тоже примет, поймет, что я была капризной, что из-за меня он допустил ряд ошибок, что вообще я частично виновата в смерти Сильвиана, но во мне новая жизнь. Во мне растёт наследник главы стаи. Это решающее обстоятельство. Я теперь почти святая. А таинство новой жизни даёт мне все карты в руки и так много прав, что в их глазах буду едва ли не выше самого Дональда.       Но мне страшно. Я не хочу его вынуждать правдой. Я не хочу его ломать. Знаю, что не отвергнет. Понимаю, что простит. Но всё так неправильно с самого начала, что, наверное, стоит посмотреть на то, как всё будет развиваться дальше и не спешить? Посмотреть, что он сделает, не зная, что я ношу его дитя. В конце концов ему отлично известно, где я. Он всегда может прилететь и забрать меня. Попытаться. Пусть и не сейчас, когда всё очень сложно внутри стаи.       Мне рано возвращаться. Рано. Я не готова. Я нестабильна. Нужно ещё немного времени, нам обоим оно не повредит. В стае станет спокойнее. Спокойнее и Дон будет. И вот когда всё наладится…       — Скажи мне, где ты, доченька, и когда я прилечу — мы вместе все твои дилеммы решим, как всегда это делали. Я смогу тебя обнять, отогнать страх, найти ту самую нить, что вела тебя вперёд всё это время. Позволь мне это, пожалуйста, я очень хочу тебя увидеть. Очень скучаю.       — А если папа откажется тебя в одиночестве отправить?       — Значит, мы оба прилетим.       — Но…       — И всегда будем на твоей стороне, дитя. Как бы ни было сложно, тяжело или сомнительно. Твои решения, твоя жизнь, твой выбор… ты имеешь на это право, волчонок. Даже если ошибаешься — каждому нужны свои ошибки, чтобы что-то оценить, полюбить или принять, отпустить или осознать. Ты очень молода, а значит, всё можно исправить, каким бы катастрофичным ни казалось.

***

      — Я ведь могу рассказать матери о беременности? — Стыдно признаться, но я так нервничала во время ритуала и всего, что с ним связано, что информация просто не закрепилась в моей голове. Кажется, Конрад говорил о том, что стоит кому-то озвучить свою мысль-подозрение, как морок, словно шелуха, слетит, но я не помню, перестанет ли ритуальная защита работать для всех одновременно или только для конкретного человека.       — Ты решила скрыть беременность, чтобы выборочно оповестить? Мать может сделать простейшее и довольно логичное вместо своей совершившей глупость дочери — рассказать отцу ребёнка, и на этом весь достигнутый результат аннулируется.       — Если она не расскажет, действие заклинания останется прежним? Если только она будет знать?       — Если… — тянет, передразнивая. — Если бы сложную ритуальную работу могло сломать одно-единственное сказанное слово, то терялся бы всякий смысл. Если ты расскажешь матери — знать и видеть будет лишь она. Остальные нет. Если ты расскажешь Кайдену — знать будет лишь он и видеть лишь он до момента, пока не узнает кто-то ещё или всё не станет слишком очевидно. Тебя невозможно вынюхать, почуять, высмотреть без озвученной правды до момента изменения тела. Сердцебиение ребёнка скрыто. Но твой изменившийся запах, как минимум, намекнёт всем, что ты несвободная волчица. С подобным ничего невозможно сделать без вреда для тебя и… — указывает жестом на мой живот, который я инстинктивно прикрываю рукой. А это плохо, потому что если продолжу вот так выдавать себя, тогда и вправду всё было зря, и понять, что к чему, смогут все, кто взглянет чуть внимательнее в мою сторону. Понаблюдает.       — А если… — начинаю и замолкаю, испугавшись вопроса, что появился слишком естественным способом в голове, как будто иного варианта и вправду больше не существует. Я доказываю себе, что не хочу принадлежать ему. Доказываю, что он не устраивает меня парой. Доказываю, что мне это не нравится. Однако меня волнует, а что будет, если Дон прикоснётся ко мне? Просто к телу. Или же к животу. Что будет, если обнимет, вдавит в себя или погладит? Что будет если начнёт целовать, если почует свой запах на моей коже? А если окажется внутри? Почувствует ли он своё дитя, если будет двигаться во мне, если повяжет? Что будет, если решит укусить и поставить метку, что будет, если пожелает клятву произнести? Что — кроме подозрений и озвученной прямо правды — способно разрушить заклинание?       — У тебя было время всё обдумать и задать целый список вопросов до, но ты решила, что разумнее будет после? — Её насмешка почти ранит. Я осознаю, правда, в полной мере осознаю то, насколько глупо выгляжу в глазах вампирши. Возможно, она за свою долгую жизнь сталкивалась и с более странными поступками, и её тяжело удивить чем-то таким. Возможно, я напоминаю ей мечущегося капризного ребёнка, а масштаб моей личной трагедии и вовсе смехотворен. Но это моя жизнь. И мои решения. Мы о многом с ней говорили за этот период времени, просто мелочи типа быта оборотней, взглядов на жизнь, впечатлений в новом лесу и ощущений, их отличия на чужой земле. Мала рассказывала о детстве. Как пришлось нянчить младших, подчиняться воле вожака-отца, многое скрывать из истинных желаний, слепо следовать за семьёй, куда бы та ни пошла. Она родилась в племени, имела в разы меньше удобств, чем каждый из нас. Спрашивать её о чем-то не хотелось, достаточно подробный рассказ не оставлял дыр, которые требовалось бы латать деталями. Но единственное, что всё же было озвучено мной: если сравнить мир с тем временем, когда ты была смертной… тебе нравится, как всё изменилось и к чему смогли человечество и сверхсущества прийти? Мала тогда молчала довольно долго, в какой-то момент мне и вовсе показалось, что впала в медитативный транс, в котором вампиры могут проводить много времени. Однако спустя пару минут она заговорила. И, пожалуй, именно в тот момент была действительно настоящей, живой, чувствующей. Словно всё, что было до — маска и фарс.       — Я понимаю, что это всё кажется тебе мелочью и капризом.       — Не кажется, так и есть, Лейла, — не знаю, что отразилось на моём лице, что она увидела и что конкретно заставило её продолжить. Я вижу, что Мала в очередной раз хочет натянуть привычную для неё маску беззаботности и похуизма. Не влезать. Не осуждать. Не давать непрошенных советов. Просто быть. Я вижу, что ей есть что сказать. И она говорит… Только явно меньше того, что могла бы. Сильно меньше. — Это твой выбор, волчица. У каждого он есть. Это твое решение, и неважно, правильное или нет. Тут нет верного ответа. Потому что то, что хорошо и приемлемо для одних — для других катастрофа. И это твоя жизнь. Короткая, смертная, наполненная глупыми ошибками и лишними поступками в чьих-то глазах. Но она твоя. И потому ты не обязана поступать согласно чужим взглядам, желаниям или требованиям, потребностям. Прислушиваясь к одобрению или осуждению. Я бы так не сделала, я бы не оказалась в принципе в такой заднице. Но ты — не я. У тебя своя шкала приоритетов и ценностей.       — Ты никогда не думала о том, каково было бы стать матерью? Уехать в место — где тебе нравится — с Конрадом, родить ему сына или дочь, двоих? Троих детей. Завести животных или купить огромную современную квартиру. Заниматься живописью? Открыть свою студию или продавать свои картины на выставки. Ты ведь как-то нарисовала меня — я сохранила тот небольшой лист с наброском. Это было замечательно. — Вспоминаю момент, когда, сидя в лесу после сытой трапезы в ожидании, когда Стив закончит, Мала вдруг достала из своей небольшой сумочки блокнот, скрученный в трубочку. Карандаш, ластик и начала творить. Сказала, что мои окровавленные губы, растрёпанные волосы, в которых много мусора, и хищные черты, что не сумели изничтожить мягкость, вдохновили её. Она сказала, что я напомнила ей сестру, которой уже нет в живых. Когда-то бунтарка жила с диким племенем таких же, как она, изгоев, что отрицали блага цивилизации и стремились к истокам. Мечущаяся, вечно чумазая, мать небольшого поселения, что как бы ни искала в этой бессмертной жизни смысл, так и не смогла его отыскать и просто ушла, приняв взвешенное обдуманное решение. Мала в тот момент выглядела растерянной, но сосредоточенной и будто помолодевшей. Наплевав на своё длинное готическое платье, сорвав с пальцев металлические когти, рисовала, хмурясь и время от времени поднимая свои побагровевшие глаза. Мала впечатляла в обычное время, в своём привычном настроении. Но тогда…       — Никогда не хотела детей, — пожимает плечами. — Не стремилась к тому, чтобы завести себе домашних животных. Люди умирали очень быстро, не успеешь осознать глубину связи — как пора их хоронить. Хрупкие и ломкие, будто ветви, — выдыхает и раздражённо закатывает глаза, ещё и демонстративно фыркнув. — Животные живут того меньше. Мгновение. А я не люблю привязываться. Конрад… он… ошибка. — Закуривает. Импульсивно, как и всегда. Стоит лишь эмоциям забурлить, как Мала оказывается с сигаретой. Правда, выдыхает в сторону от меня. И это мило. — Он говорит, что это хорошо, что его век не вечен — не успеет мне надоесть. А сам никогда не уйдёт от меня по собственной воле. Я долго сопротивлялась этим отношениям. Успев похоронить бесчисленное число попыток построить что-то… долговечное. Я устала скорбеть и отпускать. Выдирая из себя по куску сердца. И вот снова, этот упрямый идиот отказывается принять бессмертный дар, даже просто попытаться.       — Любишь? — Не нужно уточнять, кого или что. Это очевидный вопрос.       — Лучше бы разучилась, — невесело улыбается. — Я любила за свою жизнь несколько роковых раз. Роскошные воспоминания, что тонут после в острой боли. Куда проще было тупо прожигать жизнь в кругу семьи и не задумываться. Ни о чём. Никакой морали, сожалений и лишних привязанностей. Это было прекрасное время. Повторить бы. Только больше нас нет. Горстка, что осталась от семьи. Ушедших заменили обращёнными. Клан продолжил существовать, развиваться, множиться, ответвляться. И после смерти каждого из членов моей семьи для них ничего не изменится. Мы создали целую ветвь, о нас услышали, нас многие боятся. Но… Бессмертные мы очень формально, волчица. Пока есть орудие, которым нас можно прикончить, мы скорее долгожители, что раздражают многих, ходя по несвятой земле.       — Почему ты думаешь, что все вы умрёте? — Долгая жизнь утомляет. Многое становится пресным. Безвкусным. Незначительным. И когда исчезает последняя — кажущаяся важной — вещь, даже глупая, но цель, когда нет стремлений или желаний — по факту ты умираешь. Дальше — существование до момента, в котором твоё сердце пронзит или чужая, или твоя же рука.       — Хочешь этого? — искренне спрашиваю. Почему-то представлять мир, из которого исчезает её безупречная тёмная красота, не хочется. Она мне стала симпатична. Не подруга. Просто немного более понятная, каплю близкая и почему-то добрая.       — Все этого хотят время от времени, — вижу снисходительность на её полных губах, что растянуты в улыбке. — Просыпаешься не с той ноги, хотя мог бы и не спать, ибо нет необходимости, но зачем-то повторяешь этот ритуал. Смотришь на себя в зеркало и думаешь. Кол или душ? Лучше кол, в душ идти лень. Это своего рода чёрный вампирский юмор. Когда-то, когда мы собирались за огромным общим столом, на второй или третьей сотне лет после обращения, у нас проскакивали шутки. Что-то вроде: тебе передать соль или щепотку желанной смерти? Выпьешь бокал крови или яду? Быть может, сегодня по плану умереть несколько раз? Или пойдем в театр? Каков твой выбор? Крыша или колёса кареты? Как давно ты видел свою селезёнку? Давайте сравним размер наших почек. А что будет, если Банги откусит свой язык и поменяется с конем? — Так искренне начинает смеяться, что я заражаюсь её настроением. Она говорит абсурдные вещи. Бредовые. Сумасшедшие. Кажется безумной, а быть может, давно такой является. Но я слушаю. Слушаю каждый странный вопрос, воспоминания, которым сотни лет, описываемые ей картины их развлечений. Мне странно, что мужчина может мужчину же хотеть. Не менее странно, что женщина может желать женщину. Ещё более дико ложиться с членом своей семьи в постель и считать это нормой. Я не понимаю ни однополой любви, ни полигамии/полиамории, ни инцеста. Это всё кажется грязным и неправильным, противоестественным. Мала же рассказывает о своём сексе с Кристианом, которого зовёт Ясы, и о других братьях. О сестрах. Не упоминает лишь о матери, иначе, подозреваю, меня бы стошнило. Тем не менее я узнаю так много всего, что от информации, кажется, разбухает мозг.       А после она внезапно встаёт и ведёт меня в дальнюю от лаборатории комнату, где я вижу множество оборудования, часть из которого ни разу не встречала, пусть некоторыми и пользовалась во время тестирования Лиамом. Мала хочет сделать мне узи. Вот так спонтанно. Просто ей интересно проверить. Просто она не принимает мой слабый отказ и страх. Просто она — бульдозер, её не остановить. И я сдаюсь, оказавшись на кушетке, с холодным скользким гелем в области живота и замершим сердцем. Ничего не понимая на мониторе, слушая, что она говорит, но ни черта не слыша из-за шума в ушах в приступе паники — гипнотизирую тёмное, то ли округлое, то ли овальное яйцо. Которое внутри меня. Яйцо, по сути, просто горошина, что после превратится в живого плачущего, нуждающегося крохотного человека. Мала что-то говорит о том, что срок мал, потому внешний датчик не обнаруживает чёткое сердцебиение, но мы можем подождать неделю, а лучше полторы, чтобы посмотреть, как ребёнок развивается. А я словно окончательно осознаю, что да… я теперь мать. Мать. Не просто слово.       Мать…       Я хожу в полусне-полуяви последующие два дня. Хожу, словно меня придавило, переваривая это всё внутри себя. А после получаю звонок от матери, что сообщает прекрасную новость — они ждут меня, вернее, встречу со мной в Парамарибо, где нашли небольшую квартиру под съём, решив, что нецелесообразно идти в чужую коммуну. Во-первых, наслушавшись того, насколько она отличается, а они оба с отцом строгих правил и не хотят шокироваться. Во-вторых, им намного важнее побыть наедине со мной. Да, не нравится местная погода, как и в целом условия. Ведь если так в столице, то что будет вдали? Непритязательные оборотни, что живут скорее скромно, чем нет. Привыкшие к своему лесу и дому в Канаде, по понятным причинам, не рвутся бродить по Амазонке. Она их не привлекает. Не тянет даже минимально. А мне становится совестно. Только несмотря на вопли внутри, я конечно же, собираюсь и прошу Малу помочь мне с транспортом.       Увидеть мать спустя несколько месяцев — очень и очень стыдно и больно одновременно. Стоит лишь выхватить её беспокойную фигуру глазами, как я начинаю бесконтрольно реветь, а после едва ли не на ходу выпрыгиваю из машины и оказываюсь спустя мгновение в её крепких тёплых родных объятиях. Это огромное счастье и вместе с тем невыносимое наказание за совершенные поступки. Я бесконечно рада ей, но уже начинаю ненавидеть эту встречу, потому что стоит им уехать — как я превращусь в пыль. Родители напоминают мне, от чего я отказалась в попытке убежать от незавидной судьбы. Судьба… всё равно меня нашла даже вдали от дома. В кратчайшие сроки расставила всё по своим местам, не позволив с крючка соскочить. Моё нахождение здесь бессмысленно, если подумать. Но я предпочитаю не.       Отец стоит рядом, словно пронзённый насквозь. Печальные тёмные глаза, виски, побитые сединой, подрагивающие пальцы, но гордо вздёрнутый подбородок, всем своим видом напоминает, что он чистокровный альфа из старого сильного рода. Альфа, что поехал увидеть своё единственное дитя, сбившееся с пути. Он мог бы, но не пытается меня задавить ни авторитетом, ни ожиданиями. Любит меня. И я вижу, как эта любовь его разъедает. Ведь борется внутри то, что стоит сделать по всем правилам, сделать правильно, с тем, чтобы позволить моему счастью быть, даже если не под его пристальным взглядом. Не рядом, как хотелось бы. Отец в моих глазах герой, не меньше. А я не в силах что-либо говорить, просто вишу на матери, истерично рыдая и пугая случайных прохожих.       Спустя пару-тройку минут — слушая стук материнского сердца — успокаиваюсь. Любимый с детства запах, руки, что гладят по волосам и спине, и тихий вкрадчивый шёпот вкупе с теплом маминого дыхания едва ли не убаюкивают. Я не думала о том, насколько ей нелегко. Не допускала этих мыслей. Прогоняя прочь боль, которая обострялась при воспоминаниях о наших уютных вечерах вдвоём. Мать всегда была для меня безумно близкой, понятной, исключительной. Лучшей из всех. И вот я стою на начальном этапе беременности, вдали от родного леса, в чужой стране, рядом с блеклым домом, стискиваю тонкую ткань на материнской спине и сожалею так сильно, что хочется раствориться как дымка и отмотать эти месяцы, чтобы не допустить всего, что успело произойти.       Если бы я осталась в Сквамише… Дональд не уехал бы следом. Вероятно, остался бы в живых Сильвиан. Не случилось бы рокового полнолуния, в которое был зачат ребёнок, которому приходить в этот мир определённо не время, но… Уже как случилось. Так много всего могло бы быть иначе, если бы я испуганно не рванула куда глаза глядят.       Возможно, сошедший морок с Дона позволил бы мне самой его ощутить. И тогда наше сближение было бы менее шокирующим и болезненным. Менее острым и сумасшедшим. Участвовала бы моя семья, защищая мои интересы. Я бы добивалась того, чтобы стать женой лишь своей пары. Принадлежать одному. Упрямо пряталась бы за спину отца и воевала с чужим желанием присвоить и поделиться с братьями. Мы бы боролись друг с другом, я уверена, отчаянно спорили, а после страстно срывались, не в силах с собой совладать. Только я не была бы так чудовищно одинока, разбита, без поддержки, на сносях… С изнасилованной волей, ощущающая вину за многое, желающая извиниться за ещё больше поступков, спонтанных глупых решений и боли, что причинила.       — Мам…       — Девочка моя, самая красивая, самая лучшая волчица, самая храбрая, — шепчет, гладит по волосам, стирает с моих щёк слёзы. — Почему тебе так сильно болит? Что случилось, Лейла? — Беспокойство не спрятать. Она им пронизана. Торчит острая пика из огромного любящего сердца и впивается в меня. Мы обе страдаем, и это ужасно. А ведь мне нельзя. Нельзя…       Зайти в квартиру приходится. Снующие редкие пешеходы обращают на нас слишком много внимания. И пусть большая часть из них обычные люди, те редкие оборотни, что ощущают нас, понимают, что перед ними три волка из неизвестной им стаи, что пахнут неодинаково, но сильно похоже, и это их настораживает. Мы выделяемся. Я немного меньше, мать же одета типично для нашей стаи. Типично для Сквамиша — не Парамарибо. Отец подавно.       В квартире спёртый воздух и довольно пыльно. Видно, что давно никто как следует не убирал и вряд ли вообще её сдавали последние несколько лет. Мебель старая, обои потёртые, полы обветшавшие, ковёр поточен молью, и его давно следовало выбросить. Но нам все равно, важнее общение, а не условия, потому, усевшись на широкий скрипучий диван, смотрим друг на друга. И в этом молчании слишком много всего. Только долго так продолжаться не может. Я не хочу скрывать от них ничего. А ещё я не хочу терять время попусту и оттягивать неизбежное. Рука сама взметается к шее. Понимание, что мой рассказ их испугает и расстроит — заставляет медлить в нерешительности. Крупный лунный камень кажется в моей ладони просто ледяным. Тёмным льдом кажутся и отцовские глаза. Он рассматривает моё украшение, и видно, что ему не нравится. Он знает, что подобное я не носила. Значит, это для чего-то… Чего-то, что меня расстраивает.       — Прежде чем я расскажу вам несколько очень серьёзных и очень важных для меня вещей, я хочу, чтобы вы пообещали, что ничего, никому, ни единой душе не расскажете. Пожалуйста, ради Великой Матери, ради меня… вы будете эти тайны хранить до того момента, пока я не буду готова что-либо изменить. Вы пообещаете, что не будете вмешиваться и позволите мне всё решить. Самой решить. Даже если посчитаете это ошибкой. — Неправильно. Недостаточно убедительно. И вообще, я звучу плаксиво и жалко, хлюпая носом, глядя виновато, пусть и хотелось твёрдо. А ещё начинаю дрожать и чувствовать, как спазмирует желудок от голода и тошноты.       Гамма же пусть и пытается молча помочь, придать уверенности и оказать поддержку присутствием — беспомощна в данном случае. Гамма со мной во многом не согласна, но я умею на неё давить. Волчица всегда подчинялась моим желаниям. Зная, что в большинстве случаев глупо скулить. Она хочет к альфе, её волнует, что ребёнок, пусть он ещё в утробе… но разделён с отцом, что всегда и от всего его бы защитил. Как и берёг бы меня. Нас.       — Тебе плохо? — Прикосновение ко лбу, что кипит под рукой матери, кажется слишком прохладным. Почти ледяным. Я перегрелась в дороге. Здешний климат для меня убийственен. А с началом беременности так и вовсе. Я потею больше обычного, много пью и постоянно бегаю в туалет. А ещё меня мутит. Постоянно мутит. Несмотря на зверский голод.       — Я беременна, — как ни тяни, правду не оттянешь. Да, я хотела секрет сохранить. Ребёнка, своё положение спрятать. Но от родителей? Чересчур радикально. Они ведь не захотят мне навредить, значит, будут ждать, когда я стану готова. Будут же?..       У отца расширяются зрачки. Я вижу, как они растекаются и сжирают тёмные радужки. Глаза вспыхивают жидким золотом. Клыки прошивают потрескавшиеся сухие губы, окропляя их кровью. Я смотрю, как он рефлекторно слизывает выступившие капли, как заостряются его черты, как прошивают обивку дивана удлинившиеся когти. И в этом молчании не дышу. Не живу. Чувствую непонимание, страх и панику, что растекается в воздухе. Смешавшийся запах родителей душит. И меня начинает ещё больше тошнить. Чертовски невовремя.       Подорваться к раковине получается быстро. Сплюнуть желчь и скудные остатки переваренной еды. Смыть потоком воды, прополоскать рот и влить в себе несколько стаканов залпом. Вот же я дура, конечно. До чего дошла… Заставляю лететь ко мне через половину мира. Грёбаный каприз. Идиотка…       — Кто отец? — логичный вопрос. Правильный и закономерный. Другого быть и не могло после такой новости, а в горле колючий ком. Я могла бы легко назвать заветное имя, только такое ощущение, что когда озвучу его — не останется пути к отступлению. Хотя был ли вообще он? Ещё до новости о ребёнке я понимала, что вряд ли теперь убегу. Зелье, гениальные решения Лиама, что угодно… Если Великая Мать пожелает, чтобы двое были вместе, их от судьбы уже не спасут ни собственное, ни чужое сопротивление. Бесполезно.       — Вы ведь видели, что Дональда и Уолтера не было в стае какое-то время.       — Все видели, дочь, — отвечает отец. — Не знали лишь, по какой конкретно причине. Никто не спрашивал. Сильвиан всегда чётко выставлял рамки, которые не стоило пересекать. Бушар тоже не славился тем, что распускал сплетни. О себе в особенности. Ваш отъезд неслабо всколыхнул стаю, но прошло мало времени, чтобы большинство осознало, что уехали вы не на время.       — Дона и Уолт были здесь, — как же сложно говорить. Как же сложно. Видит Великая Мать, я буквально выталкиваю изнутри слова, они тяжелее, чем чёртовы булыжники. — Я не стану говорить, почему здесь был Бушар, это не моя проблема и тайна. Но Дональд здесь был из-за меня, — выдыхаю, отводя от внимательных глаз отца свой взгляд.       — Других причин уехать у него точно не могло быть, — улыбается мать, оказавшись ближе, отводит за руку в комнату и усаживает на прежнее место. — Всем давно известно, с кого он не сводит влюблённых глаз. Только лишь несмышлёные дети не судачили о том, как строптива ты, отвергая будущего вожака стаи.       — Они приехали и… — прерываюсь, покусывая губы. Паникую. Так сильно… Думать обо всем этом было намного проще, чем вслух говорить. Ещё и самым родным мне людям. — Приехали, и я узнала, что когда умер Курук, с Дональда и его братьев спало заклинание-морок, который не позволял им учуять свои пары. И я почувствовала его…       — Своим? — Мать понимает, ей нужен минимум слов, чтобы осознать, что произошло, и притянуть к себе за плечи. Приобнять, давая поддержку.       — Своим, мам, — не отрицаю. Да и смысл? — Я не хотела этого. Боялась, что даже вот так, учуяв, что я его пара, он все равно отдаст меня ещё и остальным. Дон, он… никогда не переступал черту. Был поблизости, смотрел, напоминал о себе, но не приступал к решительным действиям. Я привыкла, что он где-то рядом. Что хочет меня. Но его братья… Я ушла, чтобы не стать рабыней троих. Инкубатором, что вынашивает их наследников. И в итоге он приехал и огорошил тем, что Великая Мать решила иначе, сделав меня предназначенной тому, кого я не хотела, от кого бежала в ужасе. А после полнолуние, инстинкты взяли верх, и ничего не должно было случиться. Мы не… Мне так стыдно это рассказывать, — шепчу, закрыв лицо руками. Щеки горят. Я не могу поднять глаз ни на отца, ни на мать. Стыд затапливает. Стыд душит. Стыд сжимает мой желудок в ком. — Меня сейчас снова стошнит, — выстанываю, но мать подаёт мне стакан воды, что я выпиваю, и становится каплю легче.       — Меня тоже рвало, когда я носила тебя, — стирает каплю пота с моего виска.       — Я не знаю, почему так вышло, что я оказалась беременна. Он не вязал меня, не… — Ну не могу я сказать, что даже не кончил. Слово просто застревает в груди, будто цепляется колючкой за слизистые.       — Не закончил? — осторожно уточняет мать, а я благодарно на неё смотрю и киваю. — Что же. Видимо, этого ребенка очень хотела Великая Мать, раз у вас всё вышло при первом же контакте. Это замечательно, девочка моя, — тихо говорит, успокаивающе зачёсывает мои волосы пальцами.       — Все было… не так. Неправильно. Я боялась. Он извинялся, что сорвался, и мы не говорили до момента, когда он уехал, узнав, что умер отец. Да и при отъезде он говорил с Кайденом — не со мной.       — Почему не со Стивом? — удивляется отец.       — Всё очень сложно. Я не могу об этом говорить, правда. Не могу, не просите, — умоляюще смотрю на обоих поочерёдно. Рассказать о том, что Стив застрял в теле волка — непозволительно. Это не моя тайна. Да и… — Я хотела позвонить, но всё, что произошло, меня уничтожило. Я плакала, в растерянности пыталась собрать свои мысли. Чувствовала, да и чувствую вину за то, что он приехал, когда был нужен всем вам, из-за меня приехал, и вот что вышло. А потом я узнала, что беременна. Случайно. И в панике приняла решила скрыть это от всех. И не только молчанием. — Стискиваю в руке огромный камень на собственной шее. — Мы провели ритуал. Я не могу сказать подробностей. И вам это точно не понравится. Но мне нужно время всё обдумать и что-то решить. Потому я скрыла свою беременность от всех заклинанием.       — От всех? Даже от отца ребенка?       — Особенно от него, — отвечаю быстро. — Пока я не озвучу это — или пока не станет заметен живот — никто не учует дитя внутри меня. Никто не почувствует его.       — Ты думаешь, это правильно? — спрашивает отец, и я вижу, что он не согласен. Вижу осуждение. Это неприятно, но ожидаемо. — Если бы твоя мать скрыла тебя, подвергаясь опасности… Я бы был в ярости. Ты в чужой стране, дочка. Ты предоставлена сама себе. Дональд приложил усилия, оставив свою пару, потому что был вынужден. Он и без того в затруднительном положении, которое ты делаешь лишь сложнее своим поступком. Тебе стоило сразу же вернуться. Желательно вообще с ним. Или в момент, когда узнала, что понесла от него.       — Я не знала, что он изгнал своих братьев, — слабое оправдание.       — А разве дело в них? Ты считаешь, что запечатлённый альфа, увидев свою беременную волчицу, захотел бы её разделить? — твёрдость тона. Бескомпромиссность. Отец зол. Не новость. Его вспыльчивость гасится лишь матерью, к которой он прислушивается по любому поводу. К остальным он строг. Даже ко мне.       — Она испугалась, родной, — а мама всегда на моей стороне. Что заставляет выступить слёзы. Снова. — Тише, моя хорошая, тише, доченька, ничего страшного не произошло. Ты жива, здорова, цела, как и твой ребёнок внутри. В первую очередь теперь ты — мать. И все твои мысли должны быть о растущем внутри дитя. — Укладывает тёплую ладонь на мой живот. — О нём или о ней. Все твои эмоции, твои чувства, твои ощущения словно через тонкую мембрану отправляются к крохе, что развивается у тебя внутри. Это настоящее чудо. Это счастье, Лейла. Это огромный подарок, за который я тебе буду до конца своих дней благодарна, — гладит моё заплаканное лицо, а её глаза блестят от влаги. — Чтобы ни произошло, как бы сильно ты ни боялась, как бы ни паниковала и ни бежала и от себя, и от него. Я буду рядом. И буду на твоей стороне. Обещаю тебе, моё солнышко, — гладит, стирает и стирает бегущие по моим щекам слёзы. Плачет сама. А мне и хорошо, и больно. Сжирает вина. — Тебе нужно время, чтобы ты смогла принять, что тот, от кого ты сбежала, оказался предназначенным? Хорошо. Несколько месяцев ничего не решат. Всё равно во время беременности ты единственная, кто несёт ответственность за дитя, только от тебя всё зависит, а не от желания твоего альфы. Им это не нравится. Поверь мне. Не нравится осознавать, что контроль у волчицы. А в тебе ещё и наследник нашей стаи. Ты будешь стоять выше его отца, — указывает на мой живот. — Ты сейчас самая важная личность. Самая почитаемая. В твоих руках власть. Поэтому ты имеешь право делать все, что пожелаешь для собственного комфорта. Хочешь скрывать, что носишь под сердцем дитя? Имеешь на это право. Но тебе стоит вернуться. Пусть и не сейчас. Но стоит вернуться, доченька. Именно в Сквамише ты будешь рожать. Так правильно. Это твоя родина, твой дом и твой лес. Это место силы отца твоего ребёнка. Это должен быть и его лес, — укладывает ладонь на пока ещё плоский живот.       — Я знаю. И я вернусь, но мне нужно ещё немного времени, пожалуйста. Я не готова сейчас. И он не готов, мне кажется, — тяжело думать о чьих-то потребностях и проблемах, сосредоточившись на себе и своём состоянии.       — Ему очень сложно, да. Твой приезд будет и подарком, и испытанием, если ты не готова идти на сближение. С другой стороны, к тебе он ещё нескоро сорвётся, просто не сможет. Поэтому есть лишь один вариант, в котором ты вернёшься сама, а дальше уже как будет — так будет. Мы всегда будем у тебя. — Мама, мама, мамочка. Не волчица — ангел. Величайшая ценность. Я так ей благодарна, что просто укладываю на её колени голову и обнимаю ноги. Как в детстве. Рядом с ней даже дышать легче. — Всё наладится, солнышко, — перебирает мои волосы. — Всё будет замечательно, — убаюкивает теплом. — И ты пахнешь Дональдом, очень слабо, но я чувствую его запах на тебе.       — Это ребенок, мам. На мне нет его метки. Ты чувствовала этот запах при встрече?       — Нет, но сейчас я его отчетливо улавливаю.       — Значит, заклинание скрывает его от других, — шепчу, прикрыв глаза. — Прячет от всех. И я понимаю, что много прошу, но не могли бы вы ничего ему не говорить? Пожалуйста. Я хочу донести это сама и объяснить причину. В ином случае Дон вряд ли меня простит.