Нейромедиатором по струнам души

Кристиан

      Я отвык проводить так много времени рядом с Банги. Висящий над нами запрет связывал руки и напоминал, что не стоит лишний раз провоцировать Гектора — все от этого лишь выиграют. Когда Лавуа в хорошем настроении и расположен — непредвиденных пиздецов не происходит. Катастроф, показательных порок или громких выяснений. Он и без того жгуче и неконтролируемо меня ревновал и регулярно присваивал, доказывая, скорее себе, чем мне, что я всё ещё принадлежу лишь ему. Целиком. Со всеми своими тысячелетними потрохами. Как будто было недостаточно прозвучавшей клятвы, что навсегда нас связала, и ему требовалось заявлять права из раза в раз, напоминая, в чьей я власти.       Банг был, да и остаётся главным триггером и помехой. Тем, кто стал первым и во многом особенным. Тем, кто открыл для меня мир удовольствий. Тем, кто был рядом в переломные моменты, являлся воплощением безусловной поддержки в любой из периодов моей жизни. Он не отворачивался там, где другие могли молча уйти. Не топил в ненужных обидах, принимая каждую шероховатость моего характера. Да и сам никогда не был святым, живя под лозунгом: лучше взять от жизни больше, чем меньше, и что-то упустить. Банги — разбалованная сука, беспринципная сволочь, тот, кто использует и уходит. Тот, кто способен нанести непоправимый урон и телу, и психике, для кого чужие жизни потеряли цену, а совесть беспробудно уснула. Банги — отвратительный пример, такого мужа не возжелала бы для своей дочери ни одна мать. Он ровно настолько же потрясающий любовник, насколько ужасный партнёр. Для всех.       Кроме меня.       Я отвык от его продолжительной близости. От того, насколько сильные у него руки и объятия, в которых чувствую себя слабым, но в абсолютной безопасности. Что позволяет просто забыться и прекратить следить за течением времени, прекратить себя в чем-то корить, тонуть в вине или ответственности.       Я отвык, каково это — быть просто чьим-то котёнком: любимым, податливым и нежным, отдаваясь ласке длинных пальцев. Тёплых трепетных губ. В таком плотном контакте, с зашкаливающей тактильностью, что начало казаться, мы не просто слиплись — срослись.       Я отвык. И потому восприятие обостряется. Внутри всё мечется, полярность эмоций настолько разнообразна, что в одну секунду меня душит от чувства вины, ведь где-то в чёртовых тропиках остался Стив. В одиночестве. А в другую — вспыхиваю от обиды и злости, ведь это он довёл всё до подобного пиздеца между нами. Так яро отрекаясь — окончательно расколол свою личность на составные части, и, как итог: навсегда потерял связь со зверем, оказавшись задвинутым — как опасный для пары элемент — на задворки сознания, бьющегося в агонии и панике альфы. Я его и понимаю, и нет. Я и принимаю ситуацию, и бегу от нее. Мне тоскливо и больно, но при всём этом меня измучило происходящее. Кажется, словно я борюсь с воздухом. Говорю в пустоту. Ветер просто съедает мои слова, ветер уничтожает внутри меня мысли, врываясь в голову и устраивая бардак.       Меня просто уже не хватает. Слишком много чувств внутри, что разрывают на части. Слишком сильна неопределённость. Страсть борется с моей разумной частью. Одержимость вгрызается в рационализм. Зависимость подталкивает к необдуманным поступкам. Мне больно, а боль я так и не научился до конца контролировать, переваривать и в ней же жить.       Меня разбаловали излишней внимательностью к нуждам, капризам, потребностям, желаниям, чувствам. Гектор уступал во всём, установив одно-единственное табу, и именно потому нарушить, переступить черту, размазать границу, разрушить рамки хотелось особенно сильно. Гектор этим добился лишь того, что внутри меня вспыхивал бунт, и чувства к Банги становились острее в силу запретности, а каждый контакт превращался в нечто запредельное.       И сейчас я в этом тону. Оправдывая себя тем, что мне настолько дерьмово, что этот хуёвый фон нужно чем-то концентрированно прекрасным перебить.       Я отвык… Но до чего же ахуенно замирать в сильных руках, откидываясь спиной на мощную грудь, подставлять шею под мягкие поцелуи и просто давать себе время выдохнуть. Банг не давит, никогда таким не был. Несмотря на напористость танка, яркую животную сексуальность и неутихающую жажду, умел и умеет по сей день быть безумно нежным в своей страсти и баюкать словно ребёнка, каким, как мне кажется, я в каком-то смысле так для него и остался. Банг гладит, просто рядом молчит, в душу без спроса не влезает, ждёт, когда меня прорвёт и я выдам всё, что скопилось внутри. Банг уводит меня сразу из леса, а после увозит из Суринама. Под предлогом необходимости посетить его друга, что помогал ему не раз и не два разбираться с проблемами вампиризма вроде немоты и редких способностей — утаскивает в Каракас, обосновав это ещё и тем, что скоро у Алехандро там будет концертная программа, которую я обязан посетить.       Я отвык. Забегался. Растерял покой. Перестал в последние годы уделять внимание близким, чьи обиды копятся, ведь им сложно понять, что могло так сильно меня поглотить, что я забыл и о собственных детях, и о матери, что не покидает Париж, и о самом себе… Утопая в болезненном чувстве как в болоте. Увяз так глубоко и крепко, что не в силах со своим-то опытом выбраться. Не вывожу. А ведь обязан был и не такое вывезти, даром так долго прожил.       — Кис, ты не здесь, — слышу у уха, чувствую тёплые губы, прикрываю беспомощно глаза. С ним хорошо, но с ним же больно. Находясь рядом с братом, в уютных объятиях, исцеляющих мои глубокие раны, наслаждаясь близостью, я всё же не могу расслабленным на все сто процентов быть. Какой бы сильной ни была обида, как бы болезненно она не жалила прямиком в сердце, я всё равно ежесекундно думаю о нём. О печальных влажных глазах сильного альфы, которого чувство сломало не меньше. Мы изуродованы этой связью. Искалечены. В непрекращающемся беге по кругу, всё никак не можем друг к другу прийти. Всё недостаточно. Сломано. Отравлено. Рядом с ним и хорошо, и невыносимо. Проблемы кажутся попросту нерешаемыми. Я не вижу выхода. И у меня нет на это сил. Больше нет.       — Прости.       — С ним всё в порядке, — добавляет следом. Сжимает ещё крепче, а я ослабевшей куклой расслабляюсь в сильных руках. Цепляясь так знакомо и беспомощно за его предплечья, впиваясь пальцами до боли. Эмоций много. Чересчур. Отключиться не получается. Заглушить не выходит этот фон внутри. Чувства гудят глубоко в венах, чувства — бегущий потрескивающий причиняющий боль и дискомфорт ток. Чувства делают нас живыми?.. Только насколько же огромную цену приходится за них платить. — Он находится то рядом с лунным и его парой, то к ним присоединяется Мала, которая просила тебе передать, что ты можешь не спешить. Дай себе время. Мир не рухнет, если ты дашь себе мгновение на слабость и просто выдохнешь, пока я рядом.       — Я очень за него боюсь. Мы попали в тупик. И у меня впервые нет вариантов, как решить проблему, — выдыхаю, а во рту стылый привкус вины. Снова. Эгоистично наслаждаться Банги не получается. Я продолжаю хотеть близости Стива так же сильно, как подальше от него убежать. А ещё я глупо сравниваю и мечтаю о невозможном. Ведь если хотя бы на секунду представить, что это мог бы быть Бушар, стоящий за мной. Это он вот так сильно сжимал, даря тепло своего тела, ощущение безопасности и безмолвное обещание спрятать от всего мира. Это он вот так мягко касался, целовал, даря ласку и нежность, это он показывал, как сильно любит и на многое ради меня готов. Даже говорить о вещах, что причиняют дискомфорт и не вызывают удовольствия. Но его рядом нет… Его — вот такого внимательного и трепетного — никогда и не будет. Он может лишь злиться и ненавидеть, или страстью клеймить. Он синоним боли. Он мучителен, губителен, но вместе с тем пиздец насколько мне необходим.       — У тебя самое огромное сердце из всех, кого я знал в своей очень долгой жизни, котёнок. Ты любишь своего мужа, и эта любовь родилась из благодарности. Ты любишь меня, и эта любовь была зачата в страсти и принятии. Ты любишь своего волка, впустив внутрь предназначенное вам на двоих безумие. Только эта любовь — твоё отречение от себя. Уничтоженный эгоизм. Жертвенность, Ясы. И если я способен смириться с Гектором, он раздражающий высокомерный ублюдок и редкостная мразь. То смириться с неликвидным, дефектным, слабым и причиняющим лишь боль уёбком, что решился на страшнейшее — тебя убить — я не могу. Это сильнее меня, кис.       — А я не смогу от него отказаться. Даже в ущерб себе — всё равно вернусь, ты же знаешь… — Он знает, о чём говорит тяжёлый выдох в мою кожу и молчание. Принимает всё как есть. Не собирается переубеждать или бороться, что-то доказывать и портить время, которого у нас может в ближайшие годы не быть.       — Мы могли бы сбежать. На далекий необжитый остров. Лежать на раскалённом песке, пить дыхание друг друга и плавать в неразбавленной похоти. Тебе было бы так хорошо, котёнок… Я бы выпил твою боль. Я бы душу твою излечил. Если бы потребовалось — годами баюкал твоё раненное сердце, заласкивал всю в шрамах душу. Я бы оставил позади всех. Ради тебя.       — Я знаю, Банг. — И это нечестно. Что в случае с мужем, что с братом.       Меня мучает Стив — я издеваюсь над ними годами. Сотни лет они оба на привязи чувств. И я не отпускаю. Я не могу их отпустить. И мне кажется, если бы всё же не нашёл Стива, то рано или поздно таки сумел бы их примирить друг с другом и убедить в том, что мы можем разделить вечность на троих. Я практически убеждён в том, что Гектор уступил бы мне, найдя преимущества в этой связи. Банги и вовсе не стал бы бороться с моим желанием, всегда повторяющий, что нужно думать о себе и своих потребностях, нужно включать эгоизм, нужно в кайфе жить. Выключить голову. Выключить нахуй, она временами лишь всё усугубляет и мешает. Не будь в моей жизни Бушара — я бы всерьёз задумался о том, чтобы начать сближение этих двоих. И прекрасно осознавая своё сокрушительное влияние — уверен, что преуспел бы. И это было бы прекрасно. Воистину мечта. Удвоенная мощь и вокруг, и внутри. Мы могли бы сбежать не вдвоём — разделить безумие на троих. И не имело бы над нами власти время. Оно просто испарилось бы. Но… Стив. И вся выстроенная конструкция внутри моей головы, блестящая лакированная поверхность… трескается и распадается на куски. Крошится в пыль и исчезает. А всех одновременно — даже в мечтах — я не смогу получить. Помимо прочего — Бушар уязвим, потому что остается смертным.       — Ненавижу, когда тебе больно. Я способен игнорировать собственные неудобства, заглушать, перекрывать чем-то иным. Но когда больно тебе — это невыносимо, и мне хочется разрушить к ёбаной матери весь этот проклятый мир, в котором не осталось лекарства, что излечило бы твою душу и сердце. Что я могу для тебя сделать?       — Быть рядом, — у меня нет другого ответа. И разговаривать я не хочу. От разговоров нет никакого смысла. Я столько всего влил в уши альфы, что мне кажется, его голова должна была распухнуть до размера земного шара. Только какой в этом блядский смысл? Если ничего не изменилось…       Я не хочу разговаривать. Я устал. Мне тоскливо и больно. И потому я разворачиваюсь в сильных руках, оказываясь на расстоянии выдоха, и подаюсь вперед.       Веки опускаются. Руки скользят по моей спине к прогибу поясницы, а после спускаются ниже. Стив меня не целовал — Банги всегда долго и сладко целует. Банги прижимает крепче, подхватывая под бедра. Банги откровенно несдержанно рычит и стонет в мой рот, трётся гибким телом, горячо дышит и вжимает в стену балкона, на котором мы провели последний час. Близится выступление Алехандро, осталось не так уж и много, заканчиваются последние приготовления, для нас отведена целая роскошная лоджия. А мы… на балконе, обдуваемые вечерней прохладой, под засвеченными городским освещением звёздами.       Волосы у Банги безумно мягкие. Пальцы в них утопают, я притягиваю его затылок ещё ближе, словно его длинный язык не проник мне до самой глотки, возбуждающе глубоко вылизывая. Он так откровенно меня хочет и всегда с невероятной жаждой откликается, что это подкупает всю мою чёртову жизнь. И когда я был подростком, и спустя более тысячи лет.       Его плечи широкие и рельефные, а мышцы красиво бугрятся. Мощная шея под моими пальцами кажется раскалённой. Он исправно питается и всегда словно атомный реактор греет. Хреново питаюсь я, потому что не нахожу на это времени. Да и при Стиве кого-то пить?.. Он и без того ненавидит практически всё во мне. Добавлять баллов и не в положительную сторону? Суицидально.       — Пей, — широким мазком языка проходится по моим губам и следом склоняет голову, открывая мне свою шею. — Кусай, кис, — шепчет и отирается всем своим твёрдым горячим телом, вжимая в стену сильнее. А я не вижу смысла отказываться. Я хочу этого. Безумно.       Его кровь пряная и пьянящая. Почти приторно-сладкое вино и специи, словно он питался лишь молодыми девушками, едва достигшими совершеннолетия. Его кровь — ягодный сироп с перцем, где сладость сплетается с чем-то жгучим, и этот контраст, казалось бы, несовместимого — попросту выносит. Как и его гортанный продолжительный стон удовольствия.       Вкусно.       — Хочу разорвать на тебе одежду, — хрипло и тихо, прерывисто, откровенно и горячо. — Твою обнаженную кожу под пальцами, — ему сложно говорить, он растягивает слова как тающие во рту ириски и вжимает собой все сильнее в стену. И мне кажется, она скоро пойдет трещинами. Или же начну крошиться уже я. — Двигаться внутри твоего тела, — громко глотаю, глотаю жадно, шум в ушах нарастает, тело согревается, сердце ускоряется. Я едва слышу его, меня так поглощает происходящее, что почти не разбираю слова Банги. Зато чувствую, как весь вибрирую, наполняясь мощью его крови.       С трудом отрываюсь от него. Губы пульсируют, крупные капли стекают по клыкам, по подбородку, а он ловит их языком и набрасывается на мой рот с такой страстью, что я начинаю дрожать от острого, полоснувшего словно клинок желания.       Ранит себя. Намеренно. Всего на секунду давая передышку, впиваясь клыками в собственные губы, и снова целует. Снова поит. Снова стонет. Позволяет встать на ноги, берёт мою руку и укладывает себе на ширинку, громко зарычав.       — Касайся меня, кис, хочу твои руки, — его глаза то наливаются алым, то темнеют до черноты. Зрачок утонул в похоти, зрачок заполняет собой, сжирая радужки. Я вижу, как сильно нужен ему. И вот такой сумасшедшей безумной жажды, такой откровенной нужды блядски сильно хотел бы от Стива… Чтобы стало плевать на весь мир, а я становился центром вселенной. Чтобы он вот так со стоном утопал лицом в моих волосах и тёрся об них, а после снова имел мой рот. Чтобы вот так целовал, будто трахает. Чтобы вот так прижимал к себе, вдыхал с моей кожи и стремился сожрать каждый дюйм. Голода хочу. Голода первобытного. Этой неповторимой одержимости. Необходимым быть хочу.       Только не будет так. Не будет. Стив не сможет принять то, кем я являюсь, моё тело, волосы и губы. Мои глаза и ёбаные ресницы… как он любил говорить. Он ненавидит во мне едва ли не всё. А я начинаю ненавидеть то отчаяние, с которым хочу нравится ему. Красивым в его глазах быть. Желанным не зверем — человеком.       — Вернись ко мне, котёнок, — это не ревность, это оголившаяся боль в глазах напротив. Он чувствует, когда я начинаю выпадать и уплываю мыслями, как бы охотно ни реагировало тело. — С нами всегда незримо третий.       — Я не могу это выключить.       — Ты не хочешь, — снисходительно. — И это твой выбор, — правда как есть. Гладит по губам, закладывает мне выбившуюся прядь за ухо. Целует в скулу, а следом в прикрытые веки. Держит в объятиях, больше не просит касаться его, не просит отдрочить, пусть я и чувствую, насколько он возбуждён. Да и я заведён ни разу не меньше.       Я всё порчу. В последнее время я порчу вообще всё. Со всеми. Рядом со мной сплошные мучения. Ничего положительного не получает никто из небезразличных мне мужиков. Гектор свалил, потому что заебался смотреть — работа явный предлог. Стив забился на подкорке у зверя, оставляя мне лапы, морду, да хвост — хуй с узлом. Наслаждайся, мол, мечтал же, а я отсижусь где-то подальше, ибо как-то не прельщает тебя ни трогать, ни любить. В тот день в аэропорту просто сорвался, потому что осознал, что я жив, помимо прочего сработал шок. Его вёл инстинкт. Разумность включилась после. Теперь Банги ласкает, а я выпадаю, и не он тому виной. Он всё делает правильно, просто идеально. Но меня то и дело накрывает тоска и боль. Не успев хотя бы немного стихнуть — снова окатывает волной, погружает в себя с головой. Невыносимое дерьмо.       — Похоже, нам стоит идти на свои места, иначе Алехандро не простит мне, что я условно пришёл, но проторчал всё его выступление в другом месте.       Сильная рука на пояснице подталкивает к выходу. Приобнимает, показывая, чей он и с кем, игнорируя взгляды, которыми его одаривают заинтересованные дамочки. Галантен, ухаживает, подаёт мне бокал с шампанским, проводит к залу, придерживает, открыв дверь. Подаёт руку при подъёме по лестнице, пусть я в этом и не нуждаюсь, прекрасно держа равновесие. Заводит в лоджию. Ждёт, когда с комфортом устроюсь на огромном широком диване, и присаживается по левую руку.       А я хочу чем-то себя занять, со стыдом отмечая, что смотреть на выступление собственного дитя нет искреннего желания. Меня практически вынудили и едва ли не насильно притащили. А после ещё предстоит пойти в один из самых крупных клубов города на закрытую вечеринку. Потому что в ином случае мне это всё будут припоминать ещё пару-тройку лет. Я блядски не принадлежу себе. Утомительно. Но ответственность не позволяет забить и делать лишь то, что мне по нраву. В конце концов одна ночь, что я потрачу на близких, ничего не сделает. Как и несколько дней или неделя вдали от Стива. Перерыв будет полезен для нас обоих.       Достаю сигарету, спустя секунду слыша щелчок зажигалки. Втягиваю в себя горький дым, глядя на то, как начинается концертная программа. Симфонический оркестр разрезает тишину пронзительной мелодией. Скрипка бьёт по ушам, заставляя чуть поморщиться. Тёплые пальцы, что касаются моей ладони немного расслабляют. И вот так просто сидеть — пока Банг держит мою руку в своей руке, поглаживая большим пальцем — как-то очень приятно.       — Развлекаешься, Ясы? — Наверное, было бы логично, если бы я вздрогнул всем телом от раздавшегося на ухо знакомого до оттенка голоса. В особенности, когда касается моей шеи привычным жестом — тёплыми влажными губами в поцелуе. Но я, что удивительно, замираю, словно парализовало. Рука так и зависает в воздухе с сигаретой.       Гектор. Я не слышал его приближения. Я не почувствовал его близость. Я настолько в себе, что нихуя не определил, и вот… поплатился. А рядом Банги, что руку мою не планирует отпускать. И даже не напрягается, выглядя таким же спокойным, встречает мой взгляд, в котором нет ничего, кроме привычной самоуверенности.       Твою мать…       — Я обещал Алехандро, ты же знаешь, с каким наслаждением они в паре с Джесс вынесут мне мозг, если я не проведу с ними хотя бы один вечер, когда начинается тур. — Поднимаю глаза, видя, как плавно опускается с правой стороны на диван. Очень близко. А я словно начинка в сэндвиче — с двух сторон зажат вибрирующими от силы телами. И это пиздец.       — Надо же, я думал ты не решишься оторваться от своего безумного питомца. — Почему он не раздражён? Где его полыхающие ревностью глаза? Где злость? Отчего он весь спокойный, более того, понимающий и смотрит слишком внимательно и осторожно? Кто и что успел ему наплести? — Похвально, нужно чаще думать о себе, мой мальчик, — занимательно, конечно. Очень. И кто бы мне объяснил, что здесь, собственно, происходит и почему эти двое не удивлены друг другу от слова «совсем». Не верю, что могли за моей спиной сговориться. Скорее Гектору доложили. Понять бы кто. И почему Банги не спешит дерзить и нарываться, как это у них стандартно происходит — не понимаю.       — Я психанул, — честно и как есть. — Устал. Так вышло.       — Это хорошо. Это правильно. Нужно позволять себе чувствовать, Ясы. — Закидывает руку на спинку дивана. За мной. Вот такой собственнический жест. И ничего более. Просто приобнимает. А я чувствую себя идиотом в школьном кинотеатре как из типичного молодёжного фильма, которые так любят современные подростки, и я смотрел парочку с подачи Алехандро, что возмущался тому, насколько примитивно сейчас проводят своё время дети и люди постарше. Я тогда не стремился спорить и толком не понял его возмущения. Но ситуация, в которой сейчас оказываюсь — какой-то сраный сюр. Мою левую руку держит брат. Справа прижимается муж. А я как объект ухаживаний, который всё никак не определится, и оба что-то от меня ждут. Или нет?       Проскальзывает издевательская шальная мысль: а куда приземлился бы Бушар, если продолжить дальше этот абсурд внутри своей головы? Может, Стив взял бы да в ноги сел и преданно заглянул мне в глаза?       Привидится же, блять…       Передёргиваю плечами, запоздало осознав, как может воспринять этот жест Гектор. Но нет, утыкается лицом мне в волосы. Вот такая мимолётная ласка, и снова всё внимание к сцене. А я не понимаю: мне хочется докурить и следом свой бокал шампанского залпом выпить или утопить недокуренную сигарету в нём и сложить руки на груди, демонстративно отгородившись от обоих строптивой сукой. Потому что не понимаю их игр.       Сигарета таки улетает в бокал. Алехандро танцует как всегда превосходно. Отлично тянет стопу, находится в идеальной физической форме, блистает и собирает кучу оваций, пока я, сложив руки на груди, смотрю на сцену так внимательно и сосредоточенно, словно от этого что-то действительно зависит.       — Расслабься, — тихий шёпот справа, мягкие губы на шее. Снова. Пальцы, что убирают волосы, мазок языком по коже и горячее дыхание. Я не могу не реагировать, потому что это, чёрт побери, шея. Шея, ласки которой всегда заводили меня сильнее всего. И они оба это знают. Какого-то хуя оба же её касаются. Практически одновременно. А я не понимаю, это соперничество и своего рода соревнование, или у них отключило тормоза на фоне моего стресса, который оба видят, чувствуют, что я не в норме? Совершенно не в норме. Мне дерьмово просто пиздец. Это их способ отвлечь и переключить? И мне бы остановить, просто оттолкнуть сразу обоих, а я не могу.       Двойная порция удовольствия. Что плавит во мне зачатки сопротивления. Справа тонкий запах уходовых средств, мягкость бороды и невероятная мощь ауры, что собой же ласкает. Слева длинный умелый язык, что скользит за ухо. Рот, что не раз сводил с ума, и то, как правильно, идеально он всасывает и слегка прикусывает мочку, обдав горячим дыханием, от которого по мне — будто обезумев — срываются вскачь мурашки.       Так нельзя. Это незаконно. Их даже в простейшем слишком много. Обоих. Концентрат и контрасты. Понимание, что, блять, происходит. Всё это оглушает и шокирует своей нереальностью, невозможностью. Я не понимаю, в какую из сторон правильнее всего повернуться первым. Потому что Банги… бесконечно дорог мне всю мою осознанную жизнь. Но Гектор — мой муж и он в своём праве.       Какой пиздец.       Мне бы уйти, просто вскочить и сорваться с места. Мне бы сказать хотя бы что-то. Мне бы спросить: а что, собственно, происходит, дорогие мои? Что за сюрреализм? Это сговор? Импровизация? Аттракцион невиданной щедрости от самого Лавуа? А что Банг? За любой кипиш, пока никто не пытается прищемить ни пальцы, ни хер?       Мне бы уйти. Но я поворачиваюсь к Гектору, сразу же оказываясь втянутым в поцелуй. И логично было бы со стороны Банги просто не вмешиваться. Не быть настырным. Не накалять. Но он запускает руку мне в волосы, стискивает в кулак у затылка, впивается в шею куда более требовательно. И это уничтожает в секунды. Это конечная остановка. Этому невозможно противостоять. Никак. Совсем. Я слишком слаб и падок, чтобы сбежать. Недостаточно любви к Стиву, чтобы отказаться от давней мечты. Недостаточно, потому что мне небезразличны трое. Так вышло. И в данный момент выбора нет. Выбор как явление схлопнулся и исчез.       Внутри так пусто…       Мысли растворяются. Чувства растекаются ощущениями по телу. Разум отключается, словно его насильно вырубили. Язык Гектора творит что-то невероятное, его требовательные упругие горячие губы с каким-то особым надрывом и голодом пожирают. Проворные пальцы расстегивают пуговицу за пуговицей, оголяя меня до пояса брюк. Скользит ладонью по ребрам, по груди и ключицам, приспускает ткань с плеча, в которое впивается поцелуем Банги.       Они словно так делали сотни, тысячи раз. Синхронны, дополняют друг друга, где начинает один — заканчивает другой. Инстинктивно, ведомые интуицией, предугадывают и не мешаются — перетекают словно жидкие вокруг моего тела. Я перестаю понимать, где и чьи руки на мне. Оторвавшись от Гектора, встречая его бездонный глубокий взгляд, оказываюсь резко развернут и за затылок притянут к брату, что целует ещё более несдержанно и жадно.       Ахуеть…       Ахуеть, потому что мой муж спускает и со второго плеча рубашку. Целует загривок, прикусывает верхний позвонок, а после и вовсе кусает. Впрыскивает яд, вынуждая прогнуться и застонать в рот Банги, который расплывается в настолько порочной ухмылке, что я не моргая рассматриваю его лицо, глаза, в которых легион демонов пляшут. Его довольство собой. Едва ли не осознание собственного величия. А ещё вседозволенность.       Когда Гектор успел сменить положение, а я оказаться спиной на полулежащем нём между его разведённых бёдер — вопрос интересный. Но сверху нависает Банг, и снова поглощает собой, пока Лавуа тянет кровь с моей шеи. Оба в одежде. Я, похоже, вскоре останусь без неё. Что там с концертной программой? Без ёбаного понятия. У меня тут открылся филиал ада, что выжигает вокруг всё, даже собственных чертей.       Горячо ли? Мне кажется, в моих венах уже не кровь — жидкая похоть. Неразбавленная, жгучая словно чили, она оплавляет, делая меня послушным и гибким в их руках, податливым и чувствительным.       И я не хочу думать. Оценивать. Сожалеть или радоваться. Я не хочу ничего вообще. Просто проживаю этот момент, вспоминая, какой может быть жизнь, если вычерпать из неё боль. Если не мучаться — тонуть в кайфе. Позволяя телу дрожать от волн удовольствия, а не от истерики.       Ткань стекает по моим бёдрам. Крепкие руки, сильные, с накрашенными ногтями, скользят по груди. Банги выцеловывает мне грудь и живот, опускаясь ниже — Гектор вылизывает шею, пока не поворачиваюсь к нему, а он не ловит мои губы своими.       — Как же ты красив, когда наслаждаешься, Ясы… — Я перестаю понимать, почему в его глазах нет протеста, там восхищение и любовь. Океан её. Огромнейший и бездонный. Там взаимное желание, страсть, безумие, что захватило. Гладит мою шею, тянет ближе, целует глубоко и вкусно, а меня прогибает, потому что губы брата касаются оголившейся чувствительной головки. Влажно и невесомо, а следом член целиком оказывается у него во рту, входя словно литой в ребристую глотку, и меня начинает трясти. Я не в силах отвечать на поцелуй, беспомощно выстанывая в рот мужа, в полном ахуе от того, как от удовольствия размазывает. — Вот так, мой мальчик, отпусти себя и получай удовольствие, утопи в нём боль, в которой ты горишь, — прижимает к себе ещё крепче, удерживает, пока Банги пытает собой. А мне бы хотя бы что-то ответить, но что тут ответишь, когда мыслей чёртов ноль?       Я чувствую, как Гектор приподнимается, чувствую, что он приспускает штаны, двигая мной как куклой, когда снова укладывает себе на грудь, а его твёрдый член скользит мне между ягодиц, потираясь по расщелине. По дырке скользит. Влажно. Ударяет головкой по яйцам. И я просто хочу это увидеть…       Увидеть, как склоняется Банги, и в момент, когда сосёт мне — его лица касается член Гектора, и это абсолютный блядский восторг. Картинка нереальная. Совершенно невозможная. Как и рука моего брата, что начинает гладить сразу оба стояка. А следом облизывает не только мой член и яйца — он слоняется ниже и сосёт уже не мне.       Шок. Болезненное возбуждение, что вгоняет меня в тиски, хриплое рычание в шею и укус, дарящий понимание, что нравится всё происходящее не только мне. Их обоих тоже нещадно ведёт. И не один лишь я тому причина. Они кайфуют друг от друга. А у меня мурашки покусывают пальцы, когда тянусь коснуться мягких волос брата, опуская его голову ниже, чтобы он глубже член Гектора взял — и его глаза от удовольствия закатываются, а глотка стопроцентно вибрирует от стона…       Что?..       Нет, я фантазировал на эту тему. Признаюсь. Не раз, не сотню — намного больше. Но я не допускал варианта, что подобное может в реальности произойти, и когда вижу — не могу поверить. Не могу и всё. Это слишком восхитительно.       Слишком, когда Гектор под меня просовывает руки и за задницу приподнимает, подхватывает под бёдра, раскрывает их широко, раскрывает меня для Банги, что начинает вылизывать мою дырку, вгоняя внутрь пальцы, тянет по слюне, а после снова глубоко и мокро сосёт член Гектора на который сам же меня насаживает через вспышку боли и сопротивления.       Кажется, будто прошило насквозь, стоит лишь ему оказаться во мне до упора. Кажется, фантазия воплощается лишь моя? Только тело подо мной дрожит, а в кожу впиваются сталью пальцы. Ввинчиваются под ребра. Я дрожу с ними же, закатывая глаза и распахнув беззвучно рот словно выброшенная на берег рыба.       Ни секунды промедления. Плевать, что чересчур туго. Чуть выходит и снова вгоняет до самого корня. Ещё, ещё и ещё. А губы солоноватые, губы горячие словно угли, губы отёчные и вкусные оказываются на моих. Я цепляюсь за Банги, за его затылок, тяну к себе, цепляюсь словно он якорь, кусаю его губы и хриплю, чувствуя движение члена внутри и бьющееся мне в лопатки сердце мужа.       — Будь громким, котёнок, — соблазнительный шёпот. Взгляд, что уничтожает остатки любых из сомнений. Водоворот страсти и похоти, он в него окунает своей сладчайшей неповторимой порочной улыбкой. Это красиво. Очень. Красиво до безумия. То, как скользит его длинный язык, когда демонстративно облизывается, а после ведёт им по моим губам, чтобы проникнуть так глубоко мне в рот, что я едва ли не давлюсь им. Этого много. Этого мало. Это так необходимо. Это слишком хорошо. Кажется, им обоим глубоко похуй, что вокруг целый зал людей и нелюдей. И неважно, что давно погас свет. Мы творим полный пиздец. Прилюдно. Но во мне даже минимально не просыпается протест. Я не хочу и не стану их останавливать. Я не смогу этого сделать. — Будь громким, — повторяет и снова глубоко целует. Лижется как огромная кошка. Гладит моё тело, сжимает шею сильной хваткой, вылизывает мне подбородок и щёки, а после снова опускается ниже.       Россыпью поцелуев по рёбрам. Укусами-вспышками, впрыскивая яд и заставляя беспомощно хрипеть и конвульсивно вздрагивать. Ощущений так много… Меня топит в них. Топит с головой как котёнка. Я только и могу, что сжимать Гектора внутри, при этом тянуться к Банги, стискивая в кулаке шелковистые волосы, выгибаться в их руках и терять счёт волнам удовольствия, что накатывают.       Бёдра искусаны. Яд растекается по телу. В крови петардами взрывается кайф. И когда член оказывается в горле брата — кончаю, даже не думая себя сдерживать. Вздрагиваю, сокращаясь всем телом, подаюсь то терзающему рту навстречу, снимаясь с члена мужа, то обратно насаживаюсь. И стоит лишь Банги встать рядом, мягко повернув к себе мою голову — послушно открываю рот, чувствуя, как по языку увитый венами ствол скользит.       Они трахаются слаженно. Трахаются правильно. Трахаются так, что у меня поджимаются на ногах пальцы, а перед глазами плывёт. Я кукла в умелых руках. Похотливая, на всё готовая кукла, оголодавшая, нуждающаяся, тонущая в так необходимом долгожданном кайфе.       Жар их тел, влажная кожа, горячие губы, шлепки яиц об мою задницу и много, бесконечное количество ощущений, океан их. Тонуть там не страшно. Тонуть там так ахуенно, что вскоре я снова кончаю.       И снова… Снова.       Не улавливая момент, когда трахает меня уже Банги, а я повернут лицом к Гектору, нависая над ним, с моих губ капает и слюна, и кровь, пока в мою задницу вдалбливается Банг. Сжимает мои бёдра и с громкими влажными звуками двигается словно заведённый. Спермы во мне достаточно. Скольжение превосходное. Наслаждение с ума сводящее. Глаза мужа в себя втягивают. Это… неповторимо. Особенно когда понимаю, что это его руки в стороны тянут мои ягодицы, это он подставляет меня под член брата. Он, чёрт побери. И мне кажется, что ещё мгновение и меня вырубит. Я просто не выдержу накала, и разум коротнёт, а свет погаснет.       Погаснет, когда во мне оказываются оба члена и в идеальном синхроне таранят, так сильно растягивая изнутри, что меня колотит не то от боли, не то от удовольствия на грани. Это почти невозможно терпеть. Тело, кажется, превращается в желеобразное месиво. Стоны беспорядочно изо рта выливаются, пока меня имеют в два ствола и продолжают ласкать в четыре руки.       Моргаю, в зале зажигается свет, в непонимании смотрю на сцену, а после скашиваю взгляд на Гектора, что спокойно справа от меня сидит. Рука всё так же закинута на спинку дивана, во взгляде штиль. Смотрит в ответ, а я дёргаю левой рукой, чтобы нащупать там сидящего, ибо вдруг… привиделось и Банги здесь никогда не было? Но он тоже здесь. И немного взволнован, судя по блеснувшему вопросу на дне тёмных глаз.       Что. Только что. Произошло? Какого чёрта?..       — Прекрасное было зрелище, правда? — спрашивает у меня собственный муж, а я, если честно, не понимаю, о чём конкретно речь. Целую бесконечно долгую минуту. — Алехандро превзошёл сам себя. До чего же одарённое у тебя дитя, Ясы.       Мне хочется от возмущения открыть рот и просто смотреть на него. Я в шаге от того, чтобы взорваться от истерики. Я понимаю, что мгновение назад была абсолютная чертовщина. Пиздецки горячая, желанная мной, полная похоти чертовщина. Но была она лишь в моей голове. И кто из них двоих играл со мной? Гектор? Укусил и погрузил в транс, где творилось это сумасшествие? А картинки происходящего были доступны Банги? Почему он спокоен?       — Я в ахуе.       — Надеюсь, приятном, кис? — прилетает с другой стороны, и я застываю как каменное изваяние.       Это, конечно, не альфа. Альфа не способен на такие фокусы. Это не альфа, а мне вдруг невероятно сильно хочется оказаться именно рядом с ним, а не с двумя хитровыебанными древними суками. Каждый из них способен на слишком многое, и я не сумею им не уступить, если они захотят воплотить пережитые мной лишь в собственном разуме развратные картинки очень горячего секса на троих.       И не понимаю, а бежать и сопротивляться есть ли вообще смысл?.. Если это было так хорошо в чертогах разума, то что будет, если они окажутся у меня внутри? Оба. Одновременно. Блять…       — Ясы? — с загадочной улыбкой зовёт Гектор, а я закатываю глаза и сокращаю с ним расстояние, целуя посмеивающийся рот. — Ночь будет длинной или же короткой словно миг, — добавляет шёпотом, а я чувствую губы Банги, что в этот момент со спины касаются шеи.

***

      Ночь пролетает мимо вспышкой. Я не спрашиваю, в какой из моментов для них это стало нормой вот так меня разделить. Я не говорю вообще ничего, у меня нет на это ни сил, ни желания, ни времени. Кто из них отпрашивает нас у Алехандро и Джесси, тоже не запоминаю. Всё смазывается, происходящее то растягивается жвачкой, то наоборот, сжирает часы, погребая под собой.       Ночь пролетает. Я существо бессмертное, выносливое, повидавшее многое, но ничего подобного не было со мной никогда. И лишь утром, вернее, ближе к обеду, когда я наконец оказываюсь в ванной, полной ароматной пены и с сигаретой в руке, вдруг осознаю, что произошло.       Меня трахали всю ночь. Крутили, сгибали в различные позы, кормили и слюной, и кровью, и спермой. Я выебан во все имеющиеся отверстия, зацелован и вылизан. Успел охрипнуть от крика, оглохнуть от стонов и ахуеть от того, во что превратился гостиничный номер.       Мы сломали кровать. Два стола. Комод. И разбили зеркало. Выпотрошены подушки, вокруг кучи перьев и следы крови, изорваны простыни, и вообще творится абсолютный беспредел и пиздец, словно тут не сексом занимались и кайфовали — а насмерть сражались. Банги ушел к знакомому, который обещал проконсультировать по вопросу Арина. Брат ответственно выполняет обещанное, снимая груз с моих плеч и занимаясь проблемой, что обещала стать моей. Вернее, я обещал, что решу её. Но… Да к чёрту, насрать вообще, главное, результат.       Гектор упорхнул позже, не отказав себе в том, чтобы зажать меня и довести до оргазма, стоило лишь за спиной моего брата захлопнуться двери. А после пообещал связаться на днях, оправдавшись делами совета и занятостью, мол, и без того сорвался ко мне, а не должен был, ещё и остался дольше, чем якобы планировал. Намекая на импровизацию сегодняшней ночи. Но я слишком давно и слишком хорошо его знаю, чтобы не видеть, что решалось это не моментом. Встречались ли Банги и Гектор за моей спиной и что-то обсуждали, созванивались или каким-либо ещё способом — без понятия. Но факт остается фактом. Двое, казалось бы, непримиримых врагов и соперников — примирились и без моей непосредственно помощи. Решили, что друг для друга меньшее зло, чем появившийся в моей жизни Стив, что приносит в неё лишь проблемы и боль? Это с ними сделал страх меня потерять? Решили показать, какой может стать моя реальность, если брошу затею с ручной смертной псиной и останусь с ними? Они готовы перевести всё в«ménage à trois» (менаж а труа), ту самую пресловутую любовь на троих?       Как много вопросов — и нет ни единого, блять, ответа. Я всё ещё не до конца осознаю, что произошедшее не шиза и не сон, как это было во время выступления Алехандро. Что это и вправду случилось. Шокирующе ахуенно и волнительно. Вероятно, мне стоило бы испытать вину или стыд, что пока я тут отрывался сразу с двумя мужиками, альфа где-то там в тропиках один. Почти один, рядом с ним всегда лунный и его дельта-гений, Лейла, да и Мала не бросит, зная, насколько он для меня важен. Но… не я. И разошлись мы на очень хуёвой ноте. И я в своём праве взять и вспылить. И мне не в чем каяться. Если подумать, то с Банги я более тысячи лет вместе. С Гектором несколько сотен. Со Стивом я — если придраться — никогда в отношениях и не был. Краткая вспышка. Ничто для бессмертных.       Но отчего же так внутри всё тянет и тоскливо болит?..       Сожаления — колючий недружелюбный ветер, пусть я и давно приобрел иммунитет к суровым погодным условиям. Изменившаяся за слишком долгую жизнь мораль убеждает в том, что я ни черта хуёвого не сделал. Совесть беспробудно как спала, так и спит. И всему виной, скорее всего, то, что я просто… скучаю, как бы ни рвался от Стива в другую сторону в попытке продышаться и успокоить нервы. И стоило бы давным-давно привыкнуть, что когда дело касается его, я теряю адекватность, чувство меры и времени. И я не обязан мириться с происходящим, это нормально устать и сорваться, высказать свои эмоции, выблевать их.       Не я антигерой. Не я всё испортил. Не я усугубил.       Не я. Только всё равно неспокойно. Я могу сбежать от него физически. Могу отдалиться, нарастить дистанцию, пестовать обиду, продолжать возникший конфликт, усугубить его. Но от себя не сбежишь… И чем бы ни отвлекался, как бы ни пытался проникнуться близостью семьи, наблюдая со снисходительной улыбкой за спором Джесси и Банги — Стив будто призрак всегда поблизости.       Дни пролетают мимо. Концертная программа Алехандро в Каракасе заканчивается. С собой никто не зовёт, не настаивает и не упрашивает, но я вижу эту гнетущую тень на лице сына, как бы он ни пытался её скрыть. Вижу беспокойство, которым горят огромные глаза Джесс, что разрывается между желанием помочь Арину, утащить его с собой и привычным гастролированием с Алехандро, как всегда это делала, словно мамаша кружа над ним. Никто из них не упоминает Бушара. Стив — негласное табу. А меня и веселит такая демонстративность, и бесит.       Я знаю, что Банги держит руку на пульсе. Что Мала постоянно с ним на связи, находясь в Суринаме, передвигаясь от лаборатории до коммуны, сблизившись с волчицей и помогая Лиаму. Я знаю, что у них всё в порядке. Что нет смысла спешить и рваться обратно, но к концу недели становлюсь всё более нервным и дёрганым. Абстрагироваться выходит с трудом. Любой из разговоров с братом — заканчивается обсуждением одной-единственной темы. А когда он признаётся, что намеренно задержал, чтобы Лиам и Кайден вместе с Гектором успели улететь в какое-то блядски загадочное место — психую и сваливаю от него на ближайший рейс. И плевать, что он перехватывает меня в здании аэропорта.       — Я могу добраться до Суринама пешком, — едко вылетает, внутри всё клокочет от злости. Понимание, что они играли мной всё это время, раздражает. Отсутствие деталей и замалчивание причин — бесит так сильно, что меня выкручивает от с трудом сдерживаемой ярости. — С каких пор вы успели спеться с Лавуа? Может, ты теперь и из рук его мамаши ешь, Банги? Напомнить, что тебе напророчила Мойра? — Больная для него тема. Любое упоминание того вечера обычно заканчивается — как минимум — разгромленной комнатой, как максимум — парочкой смертей, пока брат выпускает пар. И я намеренно сейчас это делаю. Мы оба это знаем. Как и знаем то, что чтобы я ни сказал, как бы ни пытался его уколоть — он простит и спустит мне всё.       — Примерно с пару сотен лет назад у людей появилась говорящая пословица, подходящая в данном случае: «враг моего врага — мой друг». — Сверкает недовольством. Ему не нравится то, как я себя веду. На лбу так и мерцает неоном: «ты снова капризничаешь, Ясы». Но он не говорит этого вслух. Ему и не нужно, я вижу брата насквозь. — Иногда стоит объединиться, чтобы предотвратить катастрофу. — Вздергиваю бровь, показывая всем своим видом, что я думаю по поводу его слов о катастрофе. Поздно спохватились. И плевать, что он был не в курсе происходящего. Ему никто бы и не сказал, зная взрывоопасность характера. Темперамент… сука. Или темперамент суки. Смотря как посмотреть. — Стоило вместо того чтобы подарить тебе удовольствие — о котором ты втайне мечтал — прикончить мохнатого придурка? Ты бы предпочел умирать не от кайфа, а от скорби? Я могу всё исправить, кис. Просто свернуть к хуям его шею, и дело с концом. Нет волка — нет проблемы. Чужие обиды, скандалы, заламывание рук и прочее дерьмо — не вернут его из мертвых после. А твою ярость я переживу. У меня будет достаточно времени, чтобы вернуть твоё расположение.       — Я тебя не прощу, — можно было даже не говорить этого вслух. Я всё равно вижу, что он в это не верит, отрицательно покачивая головой. Прищуривается, подходит ближе, а я мог бы расстояние увеличить или вообще в окно свалить, но замираю на месте.       — Простишь, — выдох в мой рот. Уверенность, которой он пронизан, раздражает. Видит, как меня ломает. Понимает, что я действительно схожу с ума по Бушару. Не сталкивался с подобным ранее, пусть и замечал мои влюбленности и проснувшуюся страсть. А я смотрю в его глаза и понимаю — Банги не менее меня страшно, что все они потеряли надо мной контроль. Я сам его потерял в момент, когда Стива нашел. Он — Бушар — слабейший из нас. Хрупкий, если задумываться о его смертном теле. Но по факту — в его руках самая большая власть надо мной в данный момент. Огромная, необъятная, абсолютная. Будь он человеком или псиной. Неважно. Он изменил собой всё. Двое главных мужчин моей жизни не смогли сделать это. Не смогли меня на все сто процентов подчинить. Стив совершил невозможное, по сути. — Но я не стану избавляться от этой дефектной псины лишь потому, что не хочу причинять тебе боль. Именно с тобой я не могу так поступить. Хотя стоило бы, ты ведь никогда меня не щадил, да, котёнок? — Пальцами приподнимает мой подбородок. — Ты не щадил никого, даже властного мужа. Каково теперь потерять контроль, кис? Каково ощутить, что твои чувства тебя же уничтожают?       — Ещё скажи, что это карма наказывает меня за эгоизм, ведь я его воплощение. — Расплывается в улыбке на мои слова. Не соглашается вслух, но его глаза говорят громко, там с лёгкостью читается ответ. — Предлагаю вам с Гектором основать клуб «Гордых и независимых». Обиженных такой сукой, как я. Недооценённых и недолюбленных. Будете собираться дважды в месяц, устраивая себе вечера воспоминаний о моих самых красочных выебонах и нанесенных вам незаживающих ранах. А потом начнёте — стопроцентно только лишь от горя — друг другу сосать.       — Перебарщиваешь.       — А вы манипулируете.       — Ты сам позвал меня, кис. Ты сказал, что я тебе нужен — я пришел. Так кто манипулировал и пользовался в тот момент?       — Мне было плохо, — выдыхаю, дёрнув головой, сбрасывая его руку с подбородка, уходя от касания взбесившимся котом.       — А сейчас хорошо?       — Думаешь, что два члена в заднице — мгновенно излечили меня от болезненной одержимости? Ты не настолько хорош, чтобы перекрыть этот фон. Даже вы оба. Вместе. Недостаточно хороши, чтобы угробить эту зависимость, в которую превратилась любовь. — Злюсь, но реальность, вместо того чтобы стать чётче, а картинка налиться резкостью — расплывается, и лишь когда капля срывается с ресниц, понимаю, что это кровь — мои слёзы. Снова.       — Тише, — касается губами, собирая по капле. — Тише, котёнок. — шепчет, а меня снова начинает скручивать словно в ломке. Древнее существо, что слабее ребёнка, потому что в агонии всё сгорает внутри. Без Стива плохо. Но я не хочу просто на альфу смотреть, просто говорить с пустотой, просто ждать… не имея надежды. Я не могу так. Мне невыносимо. Но невыносимо и быть вдали от него. — Ненавижу твою боль, — утопаю лицом в его шею, прячась от себя самого в крепких объятиях, баюкая своё сердце — слушая громкий мощный стук в груди, к которой жмусь всем телом. Это хорошо. Это очень правильно. Это то, чего мне так не хватает, когда смотрю на Бушара. Я заебался тискать его как плюшевого и постоянно гладить по холке. Я хочу объятий от него, руки на своём теле, желание скрыть меня от всех и всего, присвоить, забрать, спрятать. — Мы можем вернуться ближайшим рейсом, если это то, чего ты на самом деле хочешь.       — Не хочу, — тонет в его коже. Меня так размазало, что я не узнаю себя. Никогда таким не был. А теперь бросает из истерики в истерику. Психика сдаётся. Чувства изматывают. Это уже не просто тоска и ломка, потому что я не видел его пару-тройку дней, а ранее такого не случалось с момента, как нашел ещё ребенком — это что-то нестерпимое. Я так им болен, что это уже даже не пугает. Неизлечимо. Я так сильно люблю, что начинаю и его, и себя, и само чувство ненавидеть. Это мешает жить. Но это же делает меня чертовски живым и восприимчивым, стирая былой опыт. Стирая сотни прожитых лет. Сдирая корки, что давно приросли к душе. Я оголяюсь, обновляюсь, трасформируюсь снова и снова. Человек без кожи. Сплошные болевые точки. Огромный комок нервов. Неизолированный провод, что беспрерывно искрит.       Не хочу возвращаться.       Но возвращаюсь на следующий день, попросив Банги оставить меня, потому что теперь мне нужно время с собой наедине. Собраться с мыслями и встретить собственную боль лицом к лицу. Мне нужно вернуть себе стабильность или хотя бы её видимость. Склеить разошедшееся трещинами нутро и продолжить бороться, потому что если я перестану, то кто его спасет?.. Кому он нужен настолько сильно, чтобы рисковать и искать варианты? Кто не сумеет себя простить, если лишится его? Кайден забудет, отвлечётся на пару и со временем утихнет скорбь. Семья Стива его уже отпустила, будучи вдали потерю будет проще пережить. Уолтер подарил матери внуков, радует и Нейл. Они справятся без него. Лейла вскоре выстроит своё будущее. Невыносимо будет лишь мне, невыносимо и невозможно. Какой бы сильной ни была боль, когда смотрю в глаза альфы.       Альфа не злится. Не рад. Ничего не изменилось. Не подходит. Не ластится к руке. Не рвётся как раньше. Просто смотрит, когда я нахожу их с Малой посреди леса, пока она ждёт окончания охоты. Безэмоционально рассматривает свои металлические когти на руке, крутит кистью, придирчиво что-то выискивает, а после вскидывает на меня глаза. Мала — просто Мала как есть. Влезать под кожу не пытается, нихера не спрашивает, получив от Банги уже объяснения всего, что произошло. Та самая комфортная старшая сестра, что не станет запихивать нравоучения мне в рот. Помогла. Рядом. Всем своим видом показывает, что думает по поводу ситуации. Но лишь показывает — тишину не разрывает никто.       Молча же до лаборатории, где я откровенно ахуеваю, когда получаю от неё записи последнего исследования Лиама. Копию. Потому что оригинал он прихватил с собой. А ещё она рассказывает мне то, что видела воочию. Показывает, позволяя пить собственную кровь.       Полуформа. Не человек и не зверь. Не просто удлинившиеся клыки, заострившиеся черты, шерсть на пальцах и когти. Полноценная, внушительная, впечатляющая форма разумного двуногого полузверя-получеловека. Что выше и шире. Разумен и способен обеими частями своего существа идти на осмысленный контакт. Голос альфы, что звучал и разнился с голосом человека.       Шок. Учащённый пульс и приливший жар к шее — вот что я чувствую, когда сталкиваюсь взглядом со Стивом, что наблюдает и внимательно слушает, не делая попыток ближе подойти. Он задет, вероятно, обижен, пусть и не рычит, не сторонится, не сбегает. Я понимаю, что мой уход сказался на нём, что ему было сложно это принять. Но я устал беспрерывно винить то себя, то его. А с учетом сдвигов в исследовании во мне просыпается почти почившая надежда на перемены.       — Это было впечатляюще, Ясы, — закуривает, откинувшись в кресле. Крутит сигарету между пальцев. — Если у Лиама получится добиться стабилизации формы, это будет величайшим открытием. Случайность, которая может произвести фурор. Мне даже немного жаль, что мальчик смертный. Такой блестящий ум хочется сохранить как можно дольше.       — Ему ещё нет тридцати, — пожимаю плечами, подойдя к Стиву. Сам. Опускаюсь на корточки, замирая рядом с его мордой. Не воротит ей, не отстраняется, не уходит от касания, когда провожу рукой по переносице. Красивый зверь. Сильный и гордый. — Вполне возможно, что крошка-гений всё же найдет желаемое им и продлит оборотням жизнь. Повысит ещё больше регенерацию и обновляемость их клеток, что позволит им жить не одну, а две сотни лет, а то и значительно больше, если применит ещё и вампирскую кровь вместе с тёмной магией. Лиам не гнушается всеми ресурсами, не деля их на плохие или хорошие. Для себя и своей детки он сделает всё, вычерпает малейшую выгоду. Этот малыш очень хваткий и не упустит своего. Что очень отличает его от многих, с кем я сталкивался на жизненном пути.       — Кажется, Гектор взял его в оборот. Пока что он на нашей стороне, но что будет, если ты сможешь проблему своей псины решить и начнешь строить с ним «любовь»? — Показывает пальцами кавычки, выдыхая «любовь» вместе с дымом, и морщится, слыша тихое рычание альфы, что реагирует на триггерное имя. — Он очень долго был терпелив, потому что не видел реальной угрозы. Теперь угроза очевидна.       — Возможно, — не хочу спорить. Да и не вижу смысла. Она права. Что-то меняется. Не только во мне. В близких мне людях. Стив, сам того не понимая, разворошил угли, поднимая столп искр. Воскрешая страхи, вынуждая менять линию поведения, рисковать и пробовать то, что ранее было под запретом. Чего стоит недавняя совместная ночь.       Враг моего врага… Комично.       — Мне не нравится эта их поездка. Узнать, куда они отправились, не вышло. Лиам загадочно отмалчивается. Гектор… просто Гектор, там вопросы бесполезны. Если он не хочет во что-то посвящать, то из него и слова не вытянешь. Сроки их отсутствия тоже неясны. Если они не объявятся до полнолуния, предлагаю попробовать кое-что из предложенного Конрадом.       — Например?       — Ритуал на крови рода не сработал. Но можно попробовать не возвращать ему насильно личину человека. А укрепить связь человека и зверя. Он расколот надвое, никто из нас не в силах понять, насколько сильно пострадала гармония у него внутри. Возможно, ключ к решению произошедшего — вернуть ему целостность, а уже после работать над обращением. Возможно, альфа даже желает всё обратить, но он не может, потому что не находит свою разумную часть. Он её не чувствует. Они просто расколотый надвое сосуд и ему нужно помочь вновь часть себя обнаружить, связать, открыть друг к другу пути. А дальше дело за малым. На Кайдена сыворотка сработала превосходно. В первый раз эффект был длительным. Во второй начались проблемы. На Стива она не сработала, и причина там была в дозировке или в том, что это в принципе в его состоянии невозможно — сказать сложно. Экспериментировать пока что мы не сможем. Как и продолжить пробовать без Лиама. Но у нас есть Конрад и несколько предложенных им вариантов. Если ты готов прибегнуть к магии не только шаманов, чтобы волку не навредить, но и колдунов.       — Это может навсегда изменить его и навредить, — запускаю в шерсть пальцы, видя, как альфа прикрывает глаза и склоняет голову. Притягиваю его ближе и обнимаю, утопая лицом, чувствуя, как ворс щекочет. Я скучал. Как же я скучал… Даже по вот таким простым вещам скучал. Как бы не злился. — Я люблю тебя, — отчаянно звучит, звучит болезненным уколом. Я раню себя же словами, на которые Стив не может ответить.       — Рискнешь? — спрашивает снова, подходит ко мне, стремительно оказываясь рядом и тоже опускается на корточки. — В его глазах боль, Ясы. Устал не только ты. В чём-то зверю сложнее в разы. Он не может говорить, озвучить чувства, описать ощущения — он подневолен и заперт внутри. Милосерднее было бы убить, честное слово, — выдыхает, а я скашиваю на неё взгляд, видя, как они с альфой смотрят друг другу в глаза. Неотрывно. Не моргая. Она приняла его, пусть никогда и не простит. Что-то изменилось, пока они проводили время наедине все эти дни. Что-то изменилось и между ними, и в каждом из них. А я почти по-детски рад, что появился близкий мне человек на нашей стороне. Это придаёт сил. — Милосерднее было бы убить, — покачивает головой. — Но самые дорогие, действительно стоящие вещи мы получаем мучительно. — Выпрямляется, а после и вовсе выходит из лаборатории, только не в окно как любит, а в дверь.       Милосерднее было бы уничтожить в этом мире само явление под названием «любовь». Она редко созидает, намного чаще ломая волю и уродуя нас изнутри. Она безжалостна и беспринципна, зачастую состоит из иллюзий и лжи. Она не оставляет выбора, жестокая сука, что пускает кровь и устилает трупами. Ради неё совершались самые страшные, по-настоящему ужасные вещи. Ей оправдывают чудовищные пиздецы во все времена. Её называют наиважнейшим, важнее, чем честь или жизнь. Она стирает любые границы и рамки. Уничтожает личность, стирает и переписывает заново. И я бы хотел никогда не любить. Не сталкиваться с потерей контроля и выбора. Не быть таким уязвимым и искалеченным. Я бы хотел. Только от неё ещё и невозможно уйти и собственными руками прикончить. Она — бессмертная сука, самая злая, мстительная и хитрая из всех, что существует во всех имеющихся пространствах и вселенных.