Нейромедиатором по струнам души

Лейла

— Я боюсь возвращаться, но и оставаться здесь больше не могу, — признаться в подобном родителям не страшно — страшно говорить это тысячелетней вампирше, что спокойно курит и смотрит куда-то вдаль — за горизонт. Почти безлунной ночью. Тёмной и пахнущей тиной и гнилью. Парамарибо — хоть и центр Суринама — ощущается грязным. А ещё… он мне жутко надоел за эти несколько недель. Мы с матерью исследовали каждый угол города, подолгу гуляли и навёрстывали месяцы разлуки, разговаривая много и очень откровенно обо всём. Я озвучила то, как разочарована своей судьбой — она не осуждала. Мама поняла о чём я и сказала, что иногда выбор Великой Матери — великое же испытание для нашего духа, но если мы с достоинством это пройдём и примем, то нам будут даны невероятные дары. Мама видит множество плюсов, особенно сильно её воодушевляет мысль о моём скором материнстве. А Дональд — прекрасный молодой вожак, что отлично справляется, по её словам. Она уже считает его моим, в то время как я сама — с трудом справляюсь с осознанием истинности и партнёрства, которого так не хотела. Отец же — пусть и не говорил этого вслух — но тоже видно насколько доволен сложившейся ситуацией. Помимо того, что дочь наконец устроит свою жизнь, у него будет внук или внучка, а ещё родство и не с кем-то, а с вожаком, а это — привилегии, статус, авторитет. Отец горд. А мне и приятна поддержка, и неприятно, что наш с Доном союз будет выглядеть в его глазах скорее выгодным, чем полным любви. Любви… Видит Великая Мать, я не стремилась её найти, но хотела. Все ведь хотят быть кем-то любимыми, всем ведь нужен тот, кто ради них перевернёт весь мир, пересечёт любые расстояния, разрушит преграды… Неужели он и вправду так сильно меня любил, что тем самым убедил даже Великую Мать и она подыграла ему? Возможно ли подобное? — Тебя здесь не должно было быть вообще, волчица, — выдыхает вместе с сигаретным дымом и только потом поворачивает лицо в мою сторону. Смотрит этим своим «особенным» взглядом, проникая прямиком в мозг, что-то там известное лишь ей высматривает, делает определённые выводы и лишь после цепкого изучения… говорит. Пугает ли? Пугает. Но не Мала тому виной. В последнее время я пуглива сама по себе, чрезмерно напряжена и тревожна, беспокоясь о каждой из возникающих мелочей. Внутри меня растёт дитя, за которое я несу ответственность. Теперь я не одна, теперь я не могу быть безрассудной или неуместно гордой. И должна думать не только о себе и собственном комфорте, как это было раньше. Мать мне подобного не говорила, даже не намекала и убедила, что если вдруг так выйдет, что я смогу сопротивляться своей паре и решу остаться одна — она будет на моей стороне. Всегда. Сказала правду, без прикрас и как есть Мала, добавив, что на моём месте постаралась бы не проебать время, отведённое мне в моём смертном воплощении и помимо прочего, не лишилась ещё и достойного мужика. Вожаки на дороге не валяются. А с учётом, как много на них давления, если я буду слишком тянуть — могу остаться в итоге одна. Ребёнка-то он признает, но другую волчицу для себя выберет, ибо обязан. Волчица у вожака может быть вообще не одна. Тем более там будет явно покладистая и милая молодая девушка, а не строптивая, достаточно зрелая сука, что привыкла смотреть на него свысока. А мне вдруг стало… неприятно, даже горько и страшно. Снова страшно. Только на этот раз потому, что могу оказаться и вправду ему не нужна. И не будет голодных обжигающих взглядов, что клеймили собой, выделяли из многих. Не будет жажды, с которой он шёл по следу. Не будет вообще ничего. Всё ровно так, как я когда-то хотела. Только теперь я… хочу его. Но признаться в этом себе же? Сложно. Ещё тяжелее — сломать сопротивление, что внутри словно лишняя кость, раскрошить его и вернуться. Я обязана. Не ради себя. И не ради него. Ради нашего ребёнка, который должен даже внутри меня находиться на родной земле, уже сейчас вбирая силу леса. Но я чувствую себя побеждённой, скованной обстоятельствами, загнанной в угол, в клетку… какой бы красивой та не казалась всем. — Тогда не было бы и его, — укладываю ладонь на собственный живот, вижу, как Мала опускает глаза. Снова задумчивая. Снова озадачивающая. Если честно, я к ней немного привязалась и будет жаль это общение потерять. Наши пути недавно сошлись — пусть и случайно — но скоро могут навсегда разойтись. Вряд ли ради меня Мала полетит в Сквамиш. Она последует за семьёй, которая будет где угодно, но точно не в пределах Канады, занимаясь личными проблемами. В конце концов, здесь её Ясы-Кристиан и Стив. Чёртов Бушар — моё разочарование и боль, что неприятно фонит внутри. И то, что он оказался в коме, всё странно и стремно, в том числе, подталкивает оказаться на родной земле. Здесь меня ничто не держит. Никто. С проблемами, выбором, переменами и остальным — каждый из них идёт вперёд. Мне здесь не место… Хотя бы что-то я прекрасно осознаю и принимаю. С остальным сложнее. — Как ты себя чувствуешь? Всё ещё боишься посмотреть на УЗИ на плод? — Приподнимает вопросительно бровь. — Я могу найти клинику в Парамарибо, аппарат УЗИ у них точно будет, внушить охраннику, что он очень хочет погулять дальше по улице — это несложно. Могу доставить тебя в нашу лабораторию, но тогда есть риск, что твоя тайна станет явной. Отец с матерью улетели почти неделю назад, и я могла бы вернуться в Тапанахони, но нет. Не хватило решимости. Не проснулось желания рвануть в родной лес — один лишь страх, что спеленал меня в плотный кокон. А небольшая квартира, в которой мы прожили семьёй все эти недели — показалась мне слишком уютной и тихой. Без кошек, запахов, шума тропиков. Среди людей как-то проще дышалось и меньше давило. Не так много триггеров и воспоминаний. Только в противовес ожиданиям — всё больше мыслей о Доне. Хотя, казалось бы, должно быть иначе. И, по сути, я зря осталась, стоило послушать мать и тоже лететь с ними, и дорога была бы менее нервной, обо мне было бы кому позаботиться, и в целом приехать в коммуну с кем-то, а не с чемоданом — другие ощущения. Понятно, что я могу попросить их встретить меня в Ванкувере. Но… — Раньше как-то же без этого всего рожали… Рожают и теперь. Без УЗИ. Анализов. Скринингов, что так любят делать люди. Оборотням это ни к чему, мы прекрасно чувствуем, если ребёнок болен и что-то не так — редкость, но бывает. Острый слух позволяет услышать сердцебиение без особых проблем. Отслеживать шевеления и многое другое. Нам всё это просто ни к чему. — Только оборотни, как и люди, не раз погибали в родах, — фыркает, а не просто приводит свой аргумент, ещё и складывает руки на груди. — Знаешь, в моё время, тоже рожали с повитухами. Долго, больно и мучительно. Но разница в том, что тогда не было ни аппаратов УЗИ, ни обезболивания, ни витаминных составов. Местные знахари лечили травами, варили настои, которые были настолько горькие, что редко кто был в силах без рвоты их выпить. Если ребенка не удавалось перевернуть в утробе, когда тот шёл ножками вниз — мать чаще всего умирала. Ибо её вскрывали наживую как рыбу — спасали ребёнка. Смертность зашкаливала. Те, кто доживали до подросткового возраста — считались счастливчиками, те же, кто умудрялись состариться — вызывали особенное уважение и считались явно сильнее других, раз справились вопреки всему. Сейчас всё проще. Намного проще, чем было когда-то у нас. А если учесть особую агрессивность правление моего отца над племенем, то удивительно, как гуарани не вымерли тогда. Хотя после он и прикончил-таки племя — почти никто не пережил обращения. — Ты боялась своего отца? — Можно было бы придраться в остальной части, но… вопрос вылетает сам. Мала открывается всегда в вот такие неожиданные моменты, когда речь совершенно о другом, но вдруг даётся информация, что удивляет, порой и вовсе шокирует. Я вижу её более живой. И мне никогда не нравились вампиры, но Мала… Мала нравится. — Все боялись его, — хмыкает, облизывает свои тёмные багровые губы, матовая помада обретает блеск из-за слюны. Её идеальные черты искажаются чем-то мне незнакомым. Воспоминания отражаются на красивом лице. — Тау правил благодаря страху, что внушил всем. И не только внутри племени. Он практиковал то, что не решались другие. И ставил цели настолько безумные, что за ним либо шли, фанатично веря, либо под страхом смерти за неповиновение. Он был тем, кто вызывал безусловные эмоции. Или любовь, трепет, поклонение или ужас и ненависть. Нам пришлось пройти через всё. Кто-то отца действительно вопреки всему любил, как мать. Кто-то… впрочем неважно. Это было так давно, что успело почти полностью исчезнуть в чертогах памяти. — Отец всегда хотел породниться с Морин, — вдыхаю глубже, ставший более прохладным ночной воздух. Сыростью забиваются лёгкие. Пахнет как перед очередным дождем. Кажется, скоро Парамарибо накроет ливень. — Выгодно, — хмурюсь, глядя в тёмное небо, чувствуя внимательный взгляд и то, что действительно слушает. Небезразличная, почему-то. — Это ведь огромная привилегия — быть частью приближенных вожака. Его не пугал вариант, где меня могли бы делить трое. Больше внуков, а значит — крепче связь. Статусно. Его дочь могла выносить будущего наследника и это звучало как достижение. Его личное. Словно он бы рожал… Терпел. Находился в этом репродуктивном рабстве. Он бы не задумывался о принуждении, о возможном репродуктивном насилии?.. О выборе без выбора. Его тешило, что единственная дочь нашла самую лучшую — из возможных — партию. И кровь Томпсон смешается со знаменитыми Морин. Одно дерево, мы будем навсегда вписаны в летопись, и когда-то в будущем, кто-то там увидит, что вот он ключевой момент, когда предки нашли пути, чтобы закрепиться и стать более значимыми. Иерархия оборотней то ещё дерьмо, Мала. — Но тебе повезло, — даже не сомневалась, что услышу именно это. — Тебе безумно повезло, девочка. Твой избранный — вожак. И вожак единственный. Братья устранены. — Навсегда ли? — Я могу дать тебе железобетонные гарантии, хочешь? — Игриво сверкает клыками, так плотоядно улыбаясь, что у меня по телу скользят мурашки. — Я не пью животных, но ради тебя могу осушить обоих. Только попроси. — Нет, не надо, они же его братья. Если Дональд оставил их в живых, на то были свои причины. — Но ты же боишься, что они могут вернуться, а он позволит им остаться — решит тебя разделить. — Жутко звучит. Мой самый главный страх. Самый огромный и непроходящий. Тот, что плодит сомнения, которые исчезать не планируют, тот, что тормозит и удерживает в месте, которое мне не нравится. Совсем. Я и благодарна Мале за прямолинейность и расстроена, что снова поднимает эту тему. Напоминает, а я так сильно пытаюсь забыть. Иначе точно не улечу завтра. А ведь уже куплен билет. — Ты предлагаешь мне пойти против решения вожака перед тем, как вернуться обратно в теперь уже его стаю? Это безумие, Мала. Тот факт, что он моя пара, ещё не означает, что он перестаёт быть моим вожаком. Есть вещи, в которых я не имею права ослушаться. Тема его братьев в том числе. — Как бы печально это не звучало. — Я предлагаю тебе перестать бояться и жить эту жизнь так, как хочешь. На своих условиях. У тебя есть ресурс, — указывает на себя острым, выкрашенным в чёрный лак, ногтем. — Используй, — расплывается в улыбке. — Почему ты так хочешь, чтобы я снова посмотрела на ребёнка на УЗИ? Ты что-то чувствуешь или знаешь? Ритуал мог повлиять на дитя? Что-то не так? — Не хочу даже просто обсуждать вариант, в котором я натравливаю тысячелетнего вампира как ручного цербера, что разорвёт на части родных младших братьев Дона. Какими бы мудаками оба не были, и чтобы не совершили, уничтожить, в обход его решения… неправильно. Так нельзя. Да и простит ли он это? Ведь узнает. А я никогда ничего не умела скрывать. И от него не смогу. Не скрою. Чудо, что решилась на ритуал, просто потому что понимала, что в ином случае всё станет слишком быстро явным. — Всё так, — и я не могу понять, насколько она честна. У меня нет такого обширного опыта. Мала переиграет в любом случае. Скрыть, правду ли говорит — для неё проще простого. — Просто хотела успокоить твою тревожность, чтобы завтра ты улетела со спокойным сердцем домой, — оказывается предельно близко. На расстоянии вдоха, заставляя замереть, словно я не волчица, а кролик перед опасным хищником. Укладывает тёплую руку мне на живот. Кожа к коже. Мягкое касание, даже поглаживание и глаза её так близко. Губы тоже. Подаётся вперед, касается почти щекотно, а я чувствую матовость её помады. Почему-то не горькое, каким мне казалось оно будет, а мятное дыхание вперемешку с сигаретным дымом. И на вкус она другая. Шокирующая. Всё, что происходит, шокирующее. Я стою как истукан, руки по швам, сердце колотится в глотке. Она не воздействует и не принуждает, но… И это странно? Непротивно почему-то, не гадко и не мерзко, хотя мне всегда так казалось. Она ведь девушка? Плевать как много ей лет. Это противоестественно? И зачем?.. — Честно говоря, давно хотела это сделать, — не давит, не лезет языком в глотку — проводит кончиком по моим приоткрытым губам, а после острым ногтём по кромке и отстраняется. — У тебя очень красивые губы, Лейла. Как и вся ты. Жаль, что нет ни единого шанса попробовать. Ты правильная, послушная, принципиальная волчица, беременная и имеющая предназначенную пару, а я «чёртов вампир», — улыбается, всё ещё глядя на моё шокированное лицо. — Хорошо, веди, — выдавливаю, решив не обсуждать всё это вообще. Ни слова о шансе попробовать что-то с ней. Ни слова о поцелуе, что не вызвал отторжение, скорее смятение, удивление… я не ожидала, но я не злюсь. Ни слова о моей правильности. Я едва сумела привыкнуть и адаптироваться к однополым связям вокруг. Не принять. Не понять. Но и не осуждать. Так бывает… Верно? Так решила Великая Мать. — Так вот как это работает, чтобы ты согласилась на обследование, нужно было всего лишь поцеловать? — Это смущает. Очень смущает. Казалось, я привыкла к ней, даже привязалась, а тут вдруг этот поцелуй и возникшая скованность — даже волнение — кажутся странными. — Расслабься, волчица, просто меньше придавай значения некоторым мимолетным, пусть и волнительным мгновениям. Из них состоит наша жизнь. Если будешь из-за всего так переживать и дёргаться, не найдешь времени для того, чтобы в удовольствии жить. — Ты всегда сбиваешь меня с толку. Стоило привыкнуть, но видимо всей моей жизни не хватит, чтобы понять, что происходит внутри твоей головы. Не знаю как она это делает, но проходит не так и много времени, как я оказываюсь втянута в разговор об удобствах пещер, раздражении, что появляется на коже, если поелозить ей по земле и дискомфорте перед началом цикла. Женские, совершенно обыденные вещи, местами привычные, местами удивляющие по сей день. Тонкости обитания рядом с дикой природой. То, как бесят слишком навязчивые запахи, а ещё вызывают омерзение плохо следящие за личной гигиеной люди. Мала пародирует рвотный рефлекс, говоря о несвежем запахе пота, затасканных вещах и толстом слое грязи под ногтями, налёт на зубах, кожном сале, от которого слипаются волосы, висящих на длинных волосках сухари соплей в носу, скатанной дешёвой помаде в уголках губ или кисловато-прелой вони от дамочек, которым сложно лишний раз использовать биде или гигиенический душ. Мала очень брезглива, крайне чувствительна к подобному и реально испытывает тошноту, если мимо проходит человек без определённого места жительства. Её собратья — вампиры — зачастую не чураются того, чтобы закусить случайным жителем тёмного переулка в шумных столицах. Пьяные, полуадекватные, замерзающие, голодные и больше похожие на животных или сточных крыс, они лёгкая добыча для голодного кровососа. И многие, да почти все, если нуждаются в быстром «перекусе» просто проигнорируют запахи, чистоплотность, опрятность одежды и остальные нюансы — Мала нет. Мы оказываемся рядом с небольшой частной клиникой как-то слишком быстро. За разговорами, её красочными рассказами, отвлекающей меня красивой улыбкой и непосредственностью, что она излучает, я даже не запоминаю дорогу, зато запоминаю как наливаются багрянцем её глаза, когда внушает охраннику, что ему стоит проверить количество бензина в своей машине, а после поехать на заправку, обязательно плотно там перекусить, вымыть дочиста не только снаружи, но и салон машины, а уже после вернуться. Ему не стоит спешить. Он на это согласно кивает и устремляется в противоположную от нас сторону. — Это удобно, — указываю ему в спину пальцем. — Думаю многим из моих было бы намного проще существовать в этом мире, сумей они внушить девушке, что ей показалось, а на основании члена нет узла или глаза и вовсе не светились. Не рык прозвучал из глубины груди и нет — это не шерсть покрыла пальцы. Многим оборотням приходилось убивать людей во имя сохранения тайны. Убивать нехотя. — Многие же оборотни питались людьми, волчица. Просто делали из них чёртово сашими, с удовольствием обгладывали кости и не видели в этом ничего зазорного. Я видела разных представителей твоего вида и безобидные из них были единицы. Вы даже не всегда цените своих. Что говорить о смертных? Пища, девочка, пища. Всегда ей были — всегда будут. В особенности, когда стоит вопрос выживания. — Я знаю, что это так. Но я бы никогда не стала есть человеческое мясо. От одной лишь мысли сожрать себе подобного — меня начинает не на шутку мутить. — Если твой ребёнок будет голодать, а поблизости не окажется места для охоты и ты будешь матерью, что несёт ответственность, оказавшись в плачевной ситуации, будет уже не до принципов. — Вероятно, я не знаю, сложно сказать, — не хочу даже представлять, что мне и моему ребенку придётся бороться за выживание. Это пугает. Настолько, что рука снова оказывается на животе, а сердце ускоряется в панике. — Тише-тише, это просто пример. Вы в порядке. Сейчас тебе ничто и никто не угрожает. Твой вожак не даст тебя в обиду. Не дам тебя в обиду и я. Слышишь? — Слышу. Но образы в моей голове беспощадны, а страх окутывает. Страха в последнее время чересчур много. — Посмотри на меня, — поворачивает к себе моё полуонемевшее лицо. Удерживает за подбородок, а я чувствую, как впивается её длинный ноготь в мою кожу. — Не бойся, — тише и вкрадчивее. Я смотрю в её глаза, в то как закручиваются алым водовороты, как втягивают вглубь себя. Крошечные мерцающие звезды, словно россыпь блёсток — ослепляюще красивое зрелище. Она что-то говорит, её темные губы двигаются, матовая помада подчеркивает безупречность формы и чёткость линий. Мала повторяет слово за словом, убедительная и спокойная, а я отмечаю и длину, и густоту её чёрных ресниц. Тонкую стрелку, что тянется от линии роста волосков, влажность слизистой, идеальную симметрию и резкость, несомненную красоту черт. Я понимаю, что в моменте очаровавшись, вдруг забываю о панике, которой внезапно накрыло. Она перетаскивает мой фокус на себя, отвлекает, увлекает, внушает?.. — Ты… — Да, я могу это делать даже с такими как ты. Стало легче? — Наверное, стоило бы быть задетой. Мной только что воспользовался вампир, вернее, она продемонстрировала собственные способности, которым я словно ребенок не способна сопротивляться и как-то противостоять. Пугает ли это? Конечно. Но внутри такой штиль, навязанное абсолютное спокойствие, уверенность и контроль эмоций, что бури не возникает. Мне бы возмутиться, это ведь неправильно и нечестно. Я не игрушка. Я не просто… Я не просто что? Кто? Не слишком ли значимую роль в жизни древнего вампира я себе придумала и вдруг решила, что её до сих пор непонятная для меня помощь, будет длительной? Что я особенная? Что нравлюсь ей? Даже в том смысле, в котором мне совершенно чуждо? Но… не противно?.. Мала — загадка. И разгадывать её оказывается не страшно — интересно. А ещё удивительно, что стопроцентно не из-за использования собственных сил она к себе располагает. Просто будучи такой, какая есть. — Я не стану тебя за это благодарить, — не хочу звучать обижено, однако звучу задето. — Я не стану обещать, что больше так не сделаю, волчица, если ты снова начнёшь паниковать. Твоё спокойствие — залог комфорта твоего ребёнка. Помни это. — Не поспоришь, поэтому я решаю, что разумнее просто промолчать и следую за ней вдоль коридоров. Она говорит, что сама позаботится о камерах и обо всём остальном — переживать не о чем. Проводит в кабинет УЗИ, осматривается там, находит всё необходимое и жестом подзывает к небольшой кушетке. Процедура уже мне знакома, потому страха не вызывает, да и вообще внутри словно всё набито мягкой пушистой ватой, в каждом — спазмирующем от паники — месте распускаются облака, а в них крошечные ромашки. Навязанная иллюзия — или у меня слишком бурное воображение стало в моменте? — сказать сложно. Но состояние приятное, впервые за эти недели я чувствую себя стабильной и обрётшей утерянный контроль. Мала как таблетка седативного успокаивает мои расшатавшиеся нервы. Мала… Выдавливает мне на живот гель, густой и прозрачный, тихо извинившись, что он слишком холодный и нужно немного потерпеть неудобства, а я уже было хочу возмутиться, что это же мелочь и в принципе не самое отвратительное из когда-либо ощущаемого мной, но прикусываю нижнюю губу и молчу. Сразу, чтобы не сболтнуть лишнего — после, потому что улыбку в себе давлю. Мала… милая. Кто бы подумал, правда? Но её забота и какая-то ненормальная лояльность ко мне — всё же подкупают. И после поцелуя крошечные детали, игнорируемые мной нюансы — становятся более заметными. То как мягко она касается, даже бережно. Как бросает короткие взгляды. Как смотрит будто чертит треугольник на моём лице: в оба глаза, а после чуть дольше на губы. Меня хочет древняя, могущественная, идеальная мечта, наверное, каждого мужчины на планете. От неё бы в своём уме никто и никогда не отказался. И я видела, как на Малу смотрит её колдун, сколько в его глазах страсти, как она его к себе влечёт. Я видела мимолётные взгляды и от других. Не отметить её внешнюю исключительную привлекательность невозможно — нужно для этого быть просто слепым. И, судя по рассказам, она испытывает что-то сильное и болезненное к Конраду. Любит много сотен лет свою семью. И вот… я почему-то удостоилась её внимания. Льстит ли? Страшно признаться в этом даже себе, дико, едва ли не жутко, но… да, льстит. Холодным был гель или комнатной температуры — в целом неважно. Утонув в размышлениях, под медитативными движениями её руки и скользящего датчика, возвращаюсь в реальность лишь услышав громкое, немного захлебывающееся, какое-то влажное сердцебиение. Удивлённо перевожу взгляд на монитор, вижу, как сосредоточена Мала и боюсь даже просто спросить хорошо ли всё и почему её лицо такое задумчивое. — Ты меня пугаешь, — честно признаюсь, а она понимающе хмыкает. Без слов намекая, что сейчас меня пугает вообще всё — это мой новый лозунг. Чуть что — Лейла сразу бросает это словно камень в лицо. — Правда, пугаешь. Что-то не так? Скажи, пожалуйста, — сердце начинает быстрее биться, но словно нехотя. Я вижу, как мерцают две переливающиеся несколькими цветами точки и не понимаю вообще ничего. Тёмный экран, какие-то неровные линии, где-то изогнуто, где-то наоборот округлено. Где в этом многообразии чего-то там мой ребёнок? Это сложно. Я далека от долбаных аппаратов, у меня нет надлежащего опыта и знаний. Я ничего сама не пойму, как не буду всматриваться в экран. И от Малы сейчас очень завишу, а она почему-то молчит. — Я пыталась понять, почему сердце малыша звучит будто эхо, словно наложен ещё один фон, знаешь, как дублирующийся звук, чётко повторяющийся. Сразу мне показалось, что это может быть твоё сердце, но частота биения у ребёнка намного больше, особенно в утробе. — Эхо? Фон? Дублирующийся звук? Я чувствую себя отупевшей. Смотрю на неё, смотрю на экран, борюсь с накатившей дурнотой, на автомате опускаю руку на живот и пачкаю её в геле. Отдёргиваю пальцы, нервно вытираю об собственное бедро. Кожу обдает мурашками. Мне не то жарко, не то холодно. Идея надеть шорты уже не кажется такой удачной. — Что ты видишь? — Поворачивает ко мне экран, теперь я вижу еще лучше, что же там. Только не понимаю, что ответить. — Что-то?.. Я не совсем понимаю куда смотреть, Мала, — и что происходит не понимаю тоже. — Вот это полость матки, — обводит ногтем. — Вот это плодное яйцо. А здесь показано сердечко ребенка, — показывает на мигающую точку. — Но их две. Точки. — Именно, волчица. Два сердца бьётся в твоей утробе. Однояйцевые близнецы. Идентичные копии друг друга. Потому я и слышала эхо, но подобное явление довольно сложно на раннем сроке определить, потому что они звучат одинаково. Это нужно видеть. — Почему ты не рассказала мне раньше о подозрениях? — Не хотела обнадёживать или наоборот — испугать. Среди оборотней близнецы — довольно редкое явление. — У нас в стае таких нет, не в более старшем поколении, ни у моих одногодок, ни среди тех, кто младше. Здесь — в Суринаме — я тоже не видела идентичных внешне существ. Разумеется, если среди людей рождались и двое одновременно, и трое, и четверо детей, то это не такая и редкость. Но у сверхсуществ? — Такие дети очень необычные и имеют особую связь всю свою жизнь, часто проживая одинаковую судьбу и никогда не расстаются, только если их насильно не разлучают. — Но если я рожу двух альф, то кто из них станет наследником, если они рождены в один день? — В теории тот, кто выйдет на свет первым, — сводит свои идеальные брови вместе, а я допустив мысль об этом понимаю, насколько будет обижен в таком случае второй близнец лишь потому, что оказался вторым. В системе ценностей оборотней это удар по самолюбию, иерархия внутри собственной же судьбы. Одно дело иметь разницу в пару лет. Другое в десяток минут. Меня бы очень обидело, если бы выделили мою сестру лишь потому, что она оказалась везучее и вылезла раньше. — Возможно, в таких случаях может быть два вожака. Морин же хотел сразу троих поставить во главе, несмотря на то что они сиблинги. — Для всех будет лучше, если я рожу девочек. Я бы не хотела такой судьбы сыновьям, чтобы они друг с другом боролись за право встать во главе. — Нет ничего хуже войны внутри семьи. Нет ничего хуже, когда твоим главным конкурентом и соперником становится близкий. Нет ничего хуже для матери за подобным наблюдать и не в силах ничего изменить. Я расстроена и рада одновременно. Великая Мать одарила, воистину отсыпала от души, но что с этим подарком делать я не понимаю. Ещё недавно мне было тревожно. Стало тревожно вдвойне, а ещё, очевидно, мне следует как можно скорее вернуться. Промедление — лишние риски. Возможно, во мне двое сыновей вожака, что находятся вне стаи и это недопустимо, как бы всё внутри меня не противилось. *** Я не рассматривала вариант, в котором в Сквамиш со мной полетит Мала, не допускала мысли, не просила её об этом — но она опустилась в соседнее кресло, вместо того чтобы просто провести на рейс и попрощаться. О своём отлёте лишь написала Каю, пожелав удачи в ситуации со Стивом, пообещав позвонить и скинуть пару фоток Канадского леса. Будучи долгие годы довольно близкими друг другу, мы в последнее время сильно отдалились. Он весь в отношениях и проблемах, то где-то разъезжает, то в лаборатории с Лиамом торчит. Нормально поговорить — да и есть ли о чём теперь? — не было подходящего случая. И мне хочется надеяться, что мы не навсегда из жизней друг друга ушли. Кайден бывал той ещё задницей, но стал родным, пусть и не до конца понятным. Близких, действительно близких людей у меня не так уж и много. Эмили после произошедшего даже не пыталась звонить, и я уверена в полный рост меня осуждает. Восстановится ли наша связь, когда я вернусь, чёрт его знает. Моё положение в стае изменится. Изменится и отношение всей коммуны ко мне. Хорошо ли это, плохо ли — рассуждать бесполезно. Как любит говорить Мала — это уже случилось, как есть так есть, смысл париться, волчица? Самое время жить. Малу слушать стало отчасти привычно. Её близость вместо страха или тревоги — успокаивает. И я никогда не думала, что могу сказать подобное, но вампирша дарит то самое ощущение безопасности. Пусть и прошёл довольно маленький срок, но она проявила себя с наилучших сторон и заслужила, чтобы я относилась к ней искренне и не навешивала ярлыки. Дорога долгая. Дорога выматывающая. Дорога заставляющая нервничать. Дорога, тонущая в разговорах, вместе с тем в комфортном молчании. Дорога, часть которой я спокойно рядом с ней сплю, просыпаясь от дымящейся кружки ароматного чая, что она протягивает из своих рук, вместе с очередным приемом пищи и витаминных составов. Дорога, во время которой я не раз ощущаю как в знак поддержки она сжимает мою ладонь, но так легко, словно в ней перья, а не мои пальцы. И мне хочется напомнить, что я не хрусталь, не человек — волчица, к чему нежности? Но почему-то молчу. Мала взяла с собой небольшой чемодан. Сказала, что в нём травяные сборы, которые подготовил для неё Конрад. Заговоренные мази, что помогут моему телу доносить беспроблемно беременность. И множество капсул с одним составом, и ампул с другим, которые она по формулам — что вместе с Лиамом были разработаны в лаборатории — лично сделала для меня, во имя сохранения тайны беременности. Всё это мне предстоит принимать до момента родов и какое-то время после, чтобы помочь организму быстро обновиться. И не доверять ей причин нет. Для детей я хочу лишь самого лучшего. Травяные сборы и витамины точно не будут лишними, особенно с учётом как сильно я нервничаю все эти недели. Мала цепко всматривается в лица пассажиров, отслеживает словно хищная птица каждое передвижение и выглядит насторожено, а я решаю прямо спросить, если ли причина для волнения? На что она расплывается в демонстративно расслабленной улыбке, отметив, что вообще-то во мне растут наследники стаи, я не то что ценный груз, я — груз бесценный, который стоит на перине над землёй носить и сдувать крошечные частицы пыли, чтобы они меня не касались. Вообще. Мала настолько серьёзно это произносит, что я начинаю смеяться, пока она рассматривает меня, а глаза мерцают, потому что она какого-то чёрта сдерживается, пусть и видно, что ей не менее меня весело в этот момент. Мала как мать, сестра, охрана, отпугивающее чёрное облако и при этом внимательная и мягкая партнерша, окружает собой, сопровождая на всех этапах посадок/пересадок. Сама разбирается с моим багажом, сама же садится за руль, когда один из подручных вампиров, что курирует по просьбе Кристиана Сквамиш, приезжает нас встретить. Вампир идёт нахрен, туда его с милым оскалом посылает Мала лично, чтобы не мешался под ногами, а после по дороге из Ванкувера до Сквамиша повторяет, как и какие препараты пить. Что можно, а что не стоит делать. Советует не тянуть, и с Доном — как можно скорее — поговорить. Не намекает — говорит прям, что может стать хуже по самочувствию, если буду держаться вдали от отца. Во мне растут сразу двое, обоим же энергия обоих родителей рядом нужна, чтобы меня не истощала беременность. Ведь я, разумеется, сильная гамма, но во мне могут быть двое альф, а это требует колоссальных затрат энергии. Мала — или мне хочется этого по какой-то причине? — выглядит немного печально. Понимает, что увидимся мы нескоро, а может и вовсе уже никогда. Длительность моей жизни — для неё миг. Даже несколько лет — очень приличный срок, за который мои дети уже будут бегать вместе со мной по лесу, родители продолжат стареть, а я меняться. Для неё это ничто. Она, возможно, появится, когда в моих волосах начнёт цвести седина. Я успею близких похоронить. Быть может, к тому моменту, настанет момент нянчить внуков. А может, я и вовсе не сумею так долго прожить… Я смотрю на неё, и вдруг ощущаю эту самую хрупкость и скоротечность жизни. Незначительные для таких как она мелочи — для меня целые события. Я вижу эти непреодолимые различия. Совершенно разные пути. И ни одной точки соприкосновения. Знакомство — случайность. Внезапно появившаяся близость — мелькнувшая искра или вспышка… Зажегшаяся или же наоборот погасшая звезда. Я вряд ли забуду то, что она для меня сделала и навсегда останусь благодарна. Хотелось бы верить, что и Лейлу из стаи близ Сквамиша она тоже будет помнить, хотя бы ближайшую сотню лет. — Ты очень громко думаешь, волчица, — и она права, а ещё я запоминаю её черты. Просто… Я мысленно с ней прощаюсь — не могу вслух. И глаза пощипывает, чёртова эмоциональность из-за беременности или не только из-за неё, сводит с ума. — Решила, что спустя пару минут навсегда от меня избавишься? — Этот её тон, этот её взгляд, она такая же как была в момент, когда вошла через окно в лабораторию и повторила моё «чёртовы вампиры». А я всхлипнув, не понимаю то ли начинаю смеяться, то ли как дура в истерику впадать и плакать. — Прощаться, вздумала, девочка? — Тихо и совсем рядом и какие же сильные могут быть её руки, властные, а сама она высокая и тонкая как струна, но от мира собой способна спрятать, а я впервые вот так в ответ обнимаю и в запахе, едва уловимом запахе чего-то слегка цветочного и немного сладкого тону. Вкусно. Ощущения очень приятные, слизистой будто касается ароматное розовое перо. И кожа её гладкая, нежная, в которую утыкаюсь носом и прикрываю глаза, давая себе этот момент. Позволяя. Не анализируя. — Ещё и плачет, вы посмотрите. Так не хочешь меня отпускать? Я сейчас подумаю, что ты влюбилась и украду тебя у вожака. Суррогатная мать нам будет теперь не нужна, внутри тебя два волчонка, сбежим в любую точку мира и заживём в личном замке, что построим хоть посреди леса, хочешь? — Знаю, что шутит и отвлекает. Знаю, но слушая, рисую картинку в мозгу, и она не кажется мне нереальной. Время задуматься о состоянии своего рассудка. Гамма и вовсе в шоке просто молчит и никак не реагирует ни на одно слово — смотрит, оценивает мою реакцию, радуется, что вернулась в родной лес. Гамма меня в любом случае поддержит, это очевидно, но её удивляет — и удивляет сильно — то как я стала лояльна к вампирше, что до паники меня пугала совсем недавно. Но событий так много произойти успело, будто пронеслась целая жизнь. Несколько. Я обрела пару. Я беременна. И я привязана к бессмертной и безумно красивой девушке, что, запустив свои длинные пальцы с острыми ногтями в мои волосы, заставляет запрокинуть голову и внимательно смотрит в мои глаза. Снова. Тот самый пресловутый треугольник. Слева. Направо. Сразу в один глаз. После в другой. И на губы… Дольше. Чувственнее. Бросив последний короткий взгляд в глаза и сокращая оставшийся дюйм между нами. Я не думала, что это может быть так приятно. Я не уверена дело в том, что меня извела тоска и одиночество, тактильный голод и бушующие гормоны в теле или всё дело именно в ней и каком-то совершенно магическом притяжении, которому невозможно сопротивляться… Но, если в первый раз, я стояла и позволяла. В этот раз нет ничего проще — ответить. Её губы мягче и вкрадчивее, чем мужские. Ласковее, нежнее. И поцелуй тягучий, сладкий и чувственный. Она сама словно патока, густая тёплая смола, тихо мурлыкающая в мой рот, невесомо поглаживающая, выдыхающая полустон и без стеснения в глаза после смотрящая. А я понимаю — меня это завело. Действительно что-то внутри тронулось и срезонировало. А ведь никогда, ни единого раза, ни на одну девушку я так не реагировала. — Я бы позвала тебя в номер отеля, — шепчет, касаясь губами моих губ. — Я бы показала, как это бывает. Как много кайфа, абсолютного удовольствия, наслаждения каждым мгновением близости я могу тебе подарить. Я бы показала, как хочу касаться твоего тела, целовать горячую кожу и эти твои полные губы… Лейла. Но ты испугана, беременна и в постоянном, непрекращающемся стрессе. И даже я — истинная эгоистка — не могу так с тобой поступить. — И от её слов слёз по щекам скатывается лишь больше. Я сама к ней тянусь, заметив алые искры в побагровевших глазах. Сама поцелуй углубляю, вставая на мыски, потому что она выше на своих сумасшедших шпильках. Сама волосы её длинные, гладкие словно шёлк, струящиеся и ласкающие мои пальцы, стискиваю, ближе притягивая. Она не ушла — я уже скучаю. Это всё внутри меня, незнакомо и страшно, явно лишнее. Я беременна и скоро буду с предназначенной мне самой Великой Матерью парой — иного варианта нет. Но почему-то внутри сжимается. Неважно сколько времени мы вот так стоим. Поблизости мой родной лес и эмоций так много… А гамма скулит, чувствуя, как я растеряна. Скулит и смотрит огромными чистыми глазами. Гамма к Мале не испытывает ни отторжения, ни симпатии. Ей всё равно — она за меня переживает и тихо просит просто уйти, чтобы не рвать на части своё разболевшееся сердце. — Сырость, — вытирает мои щёки, рассматривает лицо, встречает взгляд. Пронзительная в моменте. — Если тебе будет плохо, одиноко, скучно, страшно — ты звонишь мне. — Приказом звучит, пусть и не внушает мне это. — Если не можешь уснуть, терзают сомнения, хочется сбежать или выговориться… — Звоню тебе, — перебиваю заканчивая. — Вы посмотрите, она быстро учится, — расплывается в ухмылке, сверкнув клыками, а я понимаю, что пока целовала её и она целовала меня, ни разу не поранилась. Удивительно. А ведь они кажутся намного более острыми чем мои. — Никто тебя не приклеит к этому месту, не заставит насильно здесь быть, не вынудит смириться с тем, что тебя не устраивает. Потому что я так сказала. — И мне бы напитаться её уверенностью, а я дрожать на нервной почве начинаю. — Мне страшно, — она итак это чувствует. Ведет носом и кивает. — Очень. На меня будут смотреть как на вернувшуюся предательницу. Я ведь и близко не знаю какая атмосфера в стае, ещё и родителей не предупредила. Не сделала правильно вообще ничего. — Ты сделала так, как посчитала нужным. Каждое твоё решение правильное, девочка. Значит, в тот момент ты не могла поступить иначе. Выше нос. Больше уверенности в собственных силах. Больше веры в себя. Главная сейчас — ты и твои дети. А я на расстоянии звонка, даже если придётся пересечь половину земного шара. — Спасибо тебе, — выдыхаю, едва ли не потянувшись за ней руками, когда отходит на два шага, а мне становится неправильно и зябко. Она оставляет мне последнее слово и исчезает за рулём, а следом — под скрип шин — срывается с места. И вот она я — стою с вещами и чемоданом с витаминами и травами. Хлюпаю носом, глотая стекающие в глотку слёзы, часто моргаю и борюсь с желанием сесть на землю и уродливо зарыдать. Я рада, что вернулась. Я не рада, что пришлось оставить всё… всех… вернее её позади. Во мне новая жизнь, жизни… Впереди будущее и много, очень много всего, а я размазана как клякса. Мне бы стабильности, хотя бы несколько капель. Мне бы хоть что-то. А у меня нет сил, я облокачиваюсь на ствол дерева и в небо смотрю. Уже успел выпасть снег. Вокруг так красиво, что слепит. Воздух чистый, знакомый, любимый, холодный, но словно… дружелюбный? Лес шепчет и гудит, обратно в себя принимает. Я на самой окраине коммуны, пройти не так уж и много, но я не могу. Не получается. Мне страшно. Страшно одной там оказаться. Звонок матери — как прийти после косяка с повинной. Конечно же она ворчит, конечно же сразу же выбегает из дома в чём есть и рвётся ко мне, пока я всхлипываю — чёртова истеричка. И эта повышенная эмоциональность — полный пиздец. — Почему ты здесь? Почему ничего не сказала? Что случилось? Что-то с ребёнком, доченька? — Мать в панике. Глаза огромные, губы дрожат, пальцы тоже. Тянет к себе, всматривается, а у меня плывет реальность, влага из глаз водопадом падает. — Их двое, мам, — тихо шепчу, втягивая носом слёзы. — Двое, — вижу, как в шоке замирает. — Я обязана была вернуться, тут ведь мой дом. Их дом. Их лес. Их будущее. Теперь они, а не мои желания, в приоритете. — Ты ведь говорила, что не готова, Лейла, — стирает с моих щёк слёзы. Ласковые горячие руки, родные и любимые и мне лишь горше от этого. — Я никогда не буду готова, мам. А подвергать их риску… Отец дома? — На охоту ушел, — хмурится, смотрит на мои вещи, носом ведёт. — Чем это пахнет? — Травы и витаминные составы. Всё хорошо, я доверяю тому, кто дал мне это. — Уверена? — Конечно, — киваю и беру небольшой чемодан, который мне вручила Мала, чтобы пойти вслед за мамой. Нам везёт — мы никого по пути не встречаем. Улицы пусты, сейчас раннее утро — большинство или на охоте, или на лесозаготовке — кто-то и вовсе спит. Родной с детства дом — встречает теплом и любимым запахом свежести, тушёного мяса и трав. Кожа и мех, дерево, треск поленьев, уют, что наводили вместе с матерью. Комната, моя кровать, гладкий удобный стол и широкое зеркало. Мягкие светлые ткани, много подушек и пушистый ковер. Красивая резная люстра, что вручную вырезал отец. Занавески, скреплённые бантами. Висящий рядом с кроватью ловец снов с длинными орлиными перьями. — Добро пожаловать домой, мой волчонок, — тёплые руки матери, что сама стягивает с меня уличную одежду. Расчёсывает пальцами волосы. — Я сейчас пытаюсь понять, когда именно ошиблась: в момент, когда уехала, оставив дом, или вернувшись так рано? Я не знаю, что теперь делать, мама, я не понимаю. — Это жутко. Неизвестность пытка. Напряжение чудовищной силы. И нет правильных решений, я проебала все разумные сроки. — Для начала принять ванну после дороги, хорошо поесть и отдохнуть. После сходим в лес, погуляем, подумаем. Не пытайся всё сразу решить, доченька, не надо себя так насиловать и постоянно винить. Будет так, как того желает Великая Мать, пути её неисповедимы. Решения мудры. Доверься и всё наладится. Она уже сделала тебе такой неоценимый щедрый подарок, значит ты на верном пути. Мне бы её уверенность. Мне бы её веру. Мне бы отсутствие сомнений, вместо слёз, что снова скатываются. Мне бы удовольствие от принятия тёплой ванны. Мне бы радости от домашней материнской еды и близости близких, от горячих и крепких отцовских объятий и любимой удобной постели. Только ураган внутри, нет сердцу и разуму покоя. И что-то тоскливо тянет за рёбрами. Нет успокаивающего багрянца искрящегося алыми искрами взгляда. Нет той, что готова была выкрасть. А без неё я разучилась успокаиваться. Вот так. В моменте. *** Казалось, что главное — приехать. Тот самый первый шаг, что даётся труднее всего, но стоит начать, остальное последует по накатанной. Такое враньё… Несложно сесть в самолёт — куда сложнее по прибытию испытывать весь тот спектр чувств, от которых старательно убегаешь, отрицая их, закрываясь, трусливо прячась. Сложнее приезда лишь осознание — не стоило вообще уезжать. Вероятно, всё развивалось бы иначе, куда более правильно и менее травматично. Теперь куда не посмотри — вокруг чёртовы тупики. Казалось, что в родных стенах — особенно рядом с поддерживающей семьёй — в безумно любимом лесу, я стану спокойнее, счастливее, стабильнее. Я была убеждена, что даже земля дома лечит… Так ведь должно быть? Когда, ступая в лес, что всегда принимал и нежил, вдруг стягиваются душевные раны, становится менее заметным на сердце рубец, шрамы Великая Мать — будто ластиком-языком — слизывает. Казалось, что с поддержкой мамы и вниманием отца, в привычных, комфортных декорациях — страх отступит. А паника была следствием неверно принятого решения уехать, и стоит вернуться, как всё встанет на круги своя. Я буду в норме. Среди своих. В своём же лесу. Буду в порядке. Но… нет. Реальность оказывается иной и первую ночь в собственной постели я провожу без сна. За окном беспокойно — в унисон с моими мыслями — шумит лес. На небе одинокая растущая луна. Начало зимы в Канаде не сказать, что слишком холодное, но мне как-то чересчур промозгло, а в сравнении с Суринамом — вокруг и вовсе другой мир. Всё время, что я провела в Тапанахони меня раздражала влажность и духота, неподходящий климат изводил, дискомфорт преследовал по пятам. Только вернувшись, я вдруг понимаю, что всё же ко всему можно привыкнуть. И я привыкла. Теперь мне неуютно, что прохлада сочится из тонких оконных щелей. Нет барабанящих ливней и кошачьего рычания, не беснуются так громко и неспокойно птицы. Я привыкла, приняла иную реальность, и родное место не должно, но вызывает лёгкую дрожь. Колкие мурашки дразнят слишком чувствительную кожу, пока я рассматриваю яркие звёзды, что прекрасно видны на чернильном небе. Должно убаюкивать: шелест деревьев, завывание ветра, скопление любимых с детства ароматов в доме, мягкость ткани, что сама выбирала с матерью. Даже комфортная чёртова пижама, в которой лежу, поглаживая низ живота, надеясь, что мои дети чувствуют, что несмотря ни на что, я их люблю. И неважно насколько права или не права по отношению к их отцу, как много ошибаюсь и вероятно зря медлю — никогда им не наврежу. Колкие мурашки — тихий звоночек о том, что я нервничаю, и покоя даже в родном доме мне пока что не достичь. И отвлечься не на что. Оставшись наедине с собой и собственными мыслями, всё что могу: зацикливаться на беременности, пытаясь представить, что ждёт впереди. Только как прогнозировать будущее, если даже моё «настоящее» мутное, словно стоячая болотная вода, а я в трясине… увязла с головой почти, от меня уже давно перестало зависеть хотя бы что-то. Свободы никогда и не было, если задуматься, теперь как-то слишком хлёстко бьёт осознание, что её и не будет уже. Её нет. Свобода эфемерна, как и отрицание. И если с первым стоит просто попрощаться навеки, второе не так просто отпустить. Хочется поговорить с детьми. Почувствовать их сильнее. Прикоснуться. Сказать банальное: смотрите, крохи, вот он лес, по которому, когда подрастёте, будете мчаться наперегонки с ветром. Здесь частенько очень пасмурно, кому-то довольно некомфортно, кто-то скажет, что погода депрессивная и климат на любителей. Но Канадский лес потрясающий и он вам понравится, я уверена. Внутри пробуждается желание познакомить их с тысячей мелочей. Вроде различного вкуса мяса, различной же термической обработки. Сходить к водопаду, показать своими глазами всё великолепие окружающей нас природы. Слушать эту особую песнь, что напевает Великая Мать всем своим детям. Шепот её… Магию, что разливается вокруг и циркулирует внутри. Уже сейчас знакомить с миром, становиться мембраной, что впитывает и передаёт им. И я понимаю, что срок мал, что они совсем крошечные, мой живот совершенно плоский, но связь… уже сейчас крепнет изо дня в день, уплотняется, меняя меня изнутри. Мне нужно отдыхать и сбалансированно питаться, через несколько часов необходимо принять витамины и выпить тот травяной чай, что передала Мала… Я снова голодна, как будто поздним вечером не съела несколько больших кусков пирога с олениной. Но каждая мысль кажется такой… глупой. Каждое моё действие обесценивается в моих же глазах. Растерянность не проходит. Каждое ощущение странное. Каждое действие какое-то бессмысленное. Я словно флюгер на ветру, от меня ничего не зависит, но в тоже время, наверное, зависит всё?.. Я ведь мать, а это важно. Только получается, что более не ценна сама по себе? Моя роль в обществе скоро изменится, я перестану быть сильной гаммой, которую уважали и желали заполучить, сотрётся моя идентичность — стану просто той, кто родила от вожака детей. Уважаема, но не сама по себе, а по факту принадлежности к правящей семье. Как и желанна им не потому, что не мог терпеть и тянулся, вопреки всему… Шёл за мной. Так упрямо, долго, упорно шёл. Теперь он скорее за детьми будет идти, на что имеет полное право, он на них прав имеет больше, чем я — мать. Такова сраная истина и это бесит. Меня раскраивает на части. Одна из которых практически решается взять телефон и позвонить. И не кому-то, а вампирше, чтобы вывалить каждую тревожную мысль, просто выгрузить в неё как на флэшку. Сказать как мне — даже не страшно — жутко, от того, что завтра, вернее сегодня, буквально через несколько часов я буду вынуждена встретиться лицом к лицу с Доном и я не знаю как именно отреагирую, каким станет итог этой встречи. Поговорим мы или будем молча сверлить друг друга взглядом. Возможно, он попробует прикоснуться или подойти? Возможно, будет гордо оставаться на месте. Я не знаю каким Дональд стал и как правильнее к нему обращаться. Мой вожак? Альфа? Склонив голову в покорном жесте? Не поднимать глаз, пока не позволит? Какая я теперь в его глазах? Ведь скорбь всегда и всех меняет, ответственность — особенно такого масштаба — тоже. Мне страшно и дико, я боюсь, что, успев пусть и всего лишь немного им очароваться тогда под полной луной, вдруг разочаруюсь, увидев взращенную спесь и высокомерие. Он в своём праве, несомненно, но как же не хочется врезаться в стену из расставленных ред флагов, от которых бежала много лет. Ведь пути назад нет… Нет его, во мне растут наши дети и им нужен отец, а в нашем случае именно он важнее меня — их матери. Я боюсь, что в его глазах не увижу ни крупицы, что он меня обвинил в произошедшем, осознал мою истинную ценность и то, что зря так долго по следу шёл — переоценил и в итоге поплатился. Я не хочу быть просто причиной смерти его отца, ассоциацией с настолько болезненными, роковыми переменами в его жизнь. Я не прямая тому вина, так просто… вышло. Всё одновременно стеклось, скучковалось, скопилось и вышло, очень уродливо вышло и с огромными потерями, но я ведь не звала, не вынуждала лететь через полмира чтобы меня увидеть. Не просила. Это было его решением, которое он принял и неважно насколько обдуманно. Его решением! Я не могу нести за это ответственность. Но… скорбь многое уродует и искажает. Пририсовывает несуществующие поступки, мотивы и черты другим. Делает неузнаваемыми, незнакомыми. Клеймит. Навешивает ярлыки, которые после практически невозможно уничтожить. Несправедливая хрень и я не хочу, чтобы меня это коснулось. Не хочу для него вынужденной парой быть. Хочу нужду во мне увидеть. Пусть даже не ярко горящую, а тлеющую на дне тёмно-синих глаз. Всего несколько мерцающих золотом искр. А ещё запах его вдохнуть в полную грудь, так чтобы мгновенно насытились рецепторы, а каждый дюйм внутри пропах им словно дымом. Гамма же умоляет об этом, она готова на всё лишь бы рядом пару мгновений побыть. И волчицу, если честно, безумно жаль. Волчица не виновата, что я полна противоречий, что не могу радоваться обретённой паре, что мне тяжело принять отсутствие выбора в собственной жизни и проделки Великой Матери. Волчица напугана, пусть и не делает попыток рычать или спорить, бережет нас обеих, взволнована будущим материнством, насторожена и ждёт. Мне страшно, так страшно снова, так страшно, что я в шаге от истерики. Состояние ужасное, из-за того, что переживаю — начинает мутить. Или тому виной ноющий от голода желудок? Нервы шалят, я дёрганная и нестабильная, ещё и успела привыкнуть постоянно касаться живота, чем могу довольно быстро выдать своё положение и тогда проведённый ритуал, риски, которым себя подвергла и череда решений — станут пустой тратой времени и ресурсов. Идиотизмом, капризом и невероятной глупостью. Волнение частит в висках. Отбивает словно чечётку головная боль. Я потеряна. А ещё мне чертовски одиноко и не с кем поговорить, некому излить то, что внутри, кроме родителей, некому открыться и вывалить страхи, что множатся. Некуда это выпустить, а оно душит. Казалось, в моей жизни достаточно тех, кто на моей стороне, есть понимание друг друга и поддержка. Только оказавшись в критической ситуации осознаю, что нет никого, кроме семьи. А им, даже доверяя безмерно, не всё расскажешь. В руке оказывается кулон: переливающийся и гладкий, нагревшийся от моей кожи камень удобно ложится в ладонь. Тяжёлый, но словно шелковистый наощупь и очень приятный. Медитативно поглаживаю — должно успокаивать, а я чувствую не его силу — свои дрожащие пальцы. Он скрывает мою тайну от всех, благодаря лунному камню я не выставлена как чучело на витрине — волчица, что вынашивает потомство вожака. А ещё Мала рассказывала, что когда-то в её племени всю беременность носили подобные кулоны-обереги, чтобы родились здоровые сильные дети. Мала… Жаль, что я не могу её позвать и попросить вселить в меня уверенность в будущем дне. Успокоить, ведь за окном успевает рассвести — остаток ночи исчез, а я так и не сомкнула глаз. Состояние отвратительное. В животе завывает и урчит. Из-за того, что нервничаю — подташнивает, тело то настойчиво просит еды, то еду же отвергает. Голова кружится и кажется потяжелевшей из-за отсутствия сна, а я чувствую себя расфокусированной, зрение просто плывет, не цепляясь за детали. Я так сильно переживаю перед обязательной встречей с Дональдом, ведь он вожак — я вернувшийся член стаи, что перед этим сбежал, что мне не лезет кусок в глотку, несмотря на настойчивость организма. Меня никто не казнит, вероятнее и не накажет, а узнав о беременности и вовсе будет беречь и обхаживать, но я так испугана, словно иду не к Дону — отцу ребенка — а к суровому вожаку, что за провинность повесит. Иррационально. Ненормально совершенно заполняет паникой. Чем ближе я к его дому, тем больше от стресса мутит. Слюна густеет, во рту неприятный кисловатый привкус и я рада, что догадалась взять с собой бутылку с водой, иначе меня бы вырвало на одного из бет, что стоят на входе охраной. Непривычно. Раньше кланялась Сильвиану и это было естественно — теперь со склонённой головой вхожу в огромный зал к его сыну. Перемены не ощущались так остро, пока я шла по поселению, однако оказавшись в знакомом зале, понимаю, что даже здесь теперь всё иначе… В помещении нет факелов, нет гобеленов, есть тёмные стены, пахнущие мёдом свечи, еловые ветки с шишками, и хлопковые шторы. На полу лежат огромные звериные шкуры, пахнет кожей, мускусом, силой и молодостью. Такого запаха раньше здесь не было. Я знаю, что он на меня смотрит, я чувствую его взгляд прикосновением, а аура, ставшая ещё более мощной… давит, а ведь никогда раньше не давила. Его сила похожа на шквалистый ветер, на вырвавшуюся на свободу бурю, а воздух вокруг искрит, покалывая мурашками мою кожу, забиваясь в лёгкие и вызывая странно-пугающую вибрацию. Я ждала в его глазах пламя желания, чувства, которые рассмотреть успела, тягу, которой не сможет противиться. В итоге, даже если он попросит, я вряд ли сумею поднять голову, настолько происходящее пугает и сковывает. И мне стоит невероятных усилий не дёрнуть руку, закрывая жестом низ живота. Я стискиваю её в кулак с такой силой, что до боли немеют пальцы и ещё немного — прошью когтями собственную ладонь, пуская кровь. — С возвращением, гамма семьи Томпсон, — как официально… Как неожиданно неприятно. Как далёк он от меня, как недоступен, будто и вправду потерян. Получается я ошиблась тогда… молча отпустив? Не позволив ничему произойти между нами? С ним же не вернувшись? Я ошиблась, воспротивившись выбору Великой Матери? Ошиблась, противостояв притяжению своей пары? — В добром здравии насколько вижу. Я не… Великая Мать, это невыносимо. В глотке образовывается ком. Страх, растерянность, отчаяние душат. Я хочу поднять голову и просто на него посмотреть. Хочу, но не могу. Пересилить себя не стараюсь. Гамма скулит. Тихий вой волчицы, словно детский плач, тихий вой, будто её ранило. Она хочет к своему альфе, жадно втягивая его запах, отсеивая от смеси других. Она захлёбывается болью от невозможности к нему прикоснуться. От невозможности отдать себя, ощутить принадлежность, вкусить… услышать, что считает её своей. Забирает всю, без остатка. Гамме плохо — плохо и мне. Как бы не храбрилась, как бы не замалчивала, как бы не сопротивлялась — тело и разум в огне, в огне сердце. Я скучала. Тоска вдруг стискивает внутренности словно металлический корсет. Начинает казаться, что я слышу хруст собственных рёбер. А ещё звук двух тихо бьющихся — будто птичьих — сердец, что сливаются воедино. Ладонь таки прошивают когти — цена сдерживаемых эмоций, тайны, которую я могла бы жестом раскрыть. Мне кажется, дети внутри меня даже крошечными комками без отца рыдают, слезами бросая свои обвинения. Я не имею права так поступать. Я иначе поступить не смею. Противоречия. В голове нарастает шум, реальность начинает плыть, кажется, ещё мгновение и я просто осяду на пол. Снова тошнит. Снова бутылка у рта, а в глотку протискивает вода, будто камни. Мне так сложно держать лицо, что начинает потряхивать, дрожь до самой макушки заполняет. Малодушно сбежать бы, но не имею права, пока вожак не отпустит. И, наверное, стоит проявить уважение, забыв о том, что нас связывало или связывает… Наверное, нужно не просто стоять перед ним как будто раздета и выставлена, наверное, надо бы выразить своё уважение и уже тогда исчезнуть. Наверное… Во мне слишком давно не было так много сомнений. — Ты в порядке? — Вздрагиваю, слыша голос Уолта и от неожиданности, когда касается чуть выше локтя, вздрагиваю, испуганно подняв на него глаза. Вижу, как нахмурившись, внимательно меня рассматривает. Спешно убирает руку, будто сделал непозволительное, но не отходит. — Лейла? — Сквозь шум в ушах его голос — радиопомехи. — Эй-эй, — пол мог бы ко мне приблизиться — не приближается, спасают сильные руки не моего альфы. Вот я и слетела павшим листом с дерева в обморок. Чёртов стресс, урчащий от голода желудок и бессонница. — Я — нормально, — тихо и хрипло отвечаю, облизав пересохшие губы. Встречаю взгляд Бушара, оказавшись в вертикальном положении, веду плечом, а он руку, которой придавал мне опору, убирает. — Плохо спала плюс долгая дорога, так бывает, — непонятно зачем перед ним-то оправдываюсь, хотя скорее говорю Дону… вот так через его друга — слышит же, но даже не подошёл. Пусть я и почти свалилась без чувств. Вот и пара. Вот и притяжение. Вот и… Какая же я дура. — Давай проведу тебя до дома, начался снег, не хочу после найти тебя распластавшейся посреди дороги, — нервно улыбается, видно, что ему ровно также некомфортно, как и мне. А ещё — что очевидно — он правая рука вожака и он от меня избавляется, тупо выпроваживает как навязчивого члена стаи, что припёрся и не понимает, когда стоит свалить, тратя время своего вожака. Какой стыд, Великая Мать, какой ужас, я впервые в таком глупом положении и хочется не просто на землю упасть — под неё провалиться нахрен. Отвратительно. Зачем я вообще пришла? Для чего? Поприветствовать? Так я не сказала и слова, я даже не смогла посмотреть. Пусть пока вожак и не разрешает — это непозволительно. Только он — моя пара, и я могла бы… вопреки всему, меня правом наделила сама природа. Но Дональд не попросил, не велел, никак своё отношение не обозначил. Не подошёл, когда меня подкосило, сбросил всё на друга, что любого из псов верней. Может и детей своих на него после скинет? Обузу… Нежданную. Может он уже и волчицей или волчицами успел обзавестись? — Спасибо, Уолт, сама справлюсь, — вежливо, но твёрдо, даже не пытаясь выдавливать из себя улыбку. Провожатые мне не нужны. Выпроваживать вот так — тоже, это унизительно. Ещё бы уложил свою руку на плечо и начал подталкивать к выходу. — Справишься, — кивает, но всё равно идёт за мной, ещё и дверь придерживает — чёртов позер. — Только я хотел спросить: как Стив, одно дело слушать по телефону, другое от человека, что был рядом и сам всё видел. — В последнее время я не слишком часто была рядом, Уолт. И насколько в курсе, всё не очень хорошо. Он в теле человека, но в коме. И сможет ли его оттуда вызволить Лиам, никто не знает. Мне жаль. — Я так зациклилась на себе, что вообще не подумала о том, что Бушара в первую очередь волнуют новости о брате, а уже после — моё возвращение. Мир не крутится вокруг меня. Я не чья-то орбита. Я вообще похоже здесь никому не нужна, а самомнение же было раньше… — Ты правильно сделала, что вернулась, теперь Дону будет спокойнее, — прикусываю губу, чтобы не фыркнуть, чувствуя накатывающую обиду. Спокойнее ему будет… Он и без того отлично себя чувствует, очевидно же. Так рад был увидеть, что даже не подошёл, не позвал, не назвал, чёрт бы его побрал, по имени. Спокойнее… А когда спокойнее станет мне? — Послушай, сейчас в стае всё сложно, некоторые ушли, есть те, кто против решения Дона по поводу братьев. — Зачем ты говоришь мне это? — Он не может показать свою слабость, не может взять и выделить тебя при других. Ты окажешься в таком ж фокусе и начнутся вопросы о том, что связывает тебя с ним. — Уолт, что выглядит слегка дёргано и будто оправдывается — довольно комичное зрелище. С учётом как много всегда в нём было горделивости, сейчас он словно спустился с небес и осознал какова ноша быть близким для самого вожака. Доверие кого-то вроде Морин обязывает. Доверие от них не менее тяжёлая ноша, чем власть, которую они держат в своих руках. — Послушай… — Зачем ты мне это говоришь? — Перебиваю, потому что не хочу слушать, как вместо моего альфы, передо мной его заместитель распекается. Это жалко. — Лей, всё слишком сложно. — Настолько, что меня нельзя назвать по имени? Гамма семьи Томпсон, Уолт. Я просто гамма одной из семей его стаи. Это его слова. Зачем тогда ты здесь оправдываешься и в чём-то пытаешься меня убедить? Я всё сама слышала. — Как же дерьмово внутри. Как же гадко и возвращаться не стоило. Рано. Знала же, что так будет. Что буду жалеть в любом случае, чтобы не сделала. — Всё изменилось, ты же знаешь, как это происходит. Стая просто пытается дальше жить после трагедии, с которой неожиданно столкнулась. — У меня тоже трагедия. Только внутри. Я оказалась парой того, кого никогда не хотела. А ещё внутри меня растут его дети. И беременна я лишь потому, что он за мной рванул в Суринам, там сорвался и… Но последствия ложатся лишь на меня. Прекрасно. Нет, просто потрясающе. Я не ждала, что всё будет легко. Но я не думала, что мне будет настолько паскудно, унизительно и обидно. — Он обязательно придёт к тебе, я уверен, хотя бы просто поговорить. — Не стоит. — Лей, — выставляет передо мной руку, когда делаю попытку уйти. Задерживает зачем-то. Всё хочет что-то донести. Зачем? Смысл в чём? Ничего не изменится. — Уолт, серьёзно, ты не его адвокат, не запасные мозги или руки, не его совесть. Я не хочу об этом говорить, просто оставь меня в покое. Я не твоя ответственность. — Ты — его пара, — пожимает плечами, словно это объясняет всё. — Ещё скажи мне, что ни разу на твоей памяти вожак не связывал себя клятвой и меткой с той, кого выбрал сам, а не Великая Мать. А выбор у него велик. Я не исключительная. И, что очевидно, не необходимая. Зря я уехала тогда. Или же зря вернулась сейчас. Пока не могу определиться. — Только не беги, — фыркнуть бы на его слова, но предпочитаю, просто ответить красноречивым взглядом. Куда я могу теперь убежать? У меня времени всего несколько месяцев, пока я смогу своё положение скрыть, а там уже станет бесполезно показывать характер и сопротивляться. Только вот вряд ли между нами будет всё «по любви». Любовь получить теперь можно даже не пытаться.