Нейромедиатором по струнам души

Лейла

Вслед за первой провальной неделей после клятвы — следует вторая. Мы завтракаем вместе. Преимущественно молча. Дон уничтожает свою тарелку, с горой наваленную едой — я ковыряюсь без особого аппетита, который растеряла на нервной почве в этом доме. Слоняясь будто призрак и едва ли не шарахаясь от стен. Одиночество душит. Выстроенные им барьеры — ранят. Я осознаю свою вину, вижу ошибки, понимаю, что далека от идеала, но быть почти целиком игнорируемой и будто прозрачной, незаметной собственным мужем — отвратительное ощущение. Вряд ли он придумал подобное своего рода наказанием, скорее действует во имя собственного комфорта, но порой я ловлю себя на мысли, что у меня грёбаный испытательный срок и я его с треском провалю. Потому что не понимаю, что должна сделать, чтобы хотя бы что-то изменилось. Да и надо ли? Кажется, он всё для себя решил. Диалог вести не считает нужным. Что-то исправлять или улучшать — тоже. А мне и обидно, что опустил руки и страшно, что дойдём до точки невозврата. И тогда уже не будет никакого смысла. Ни в чём. А дети не скотч… После того столкновения в его комнате, где я как идиотка принесла себя в красивой упаковке, а он отказался — прошло несколько суток. Квебекские засобирались в дорогу, надолго вожак никогда не покидает родных стен, таки территория обязана быть под защитой ежедневно, а какими бы ни были сильными приближённые к нему — в них нет правящей крови и мощи, что та в себе несёт. И я даже успеваю обрадоваться, что сучка-Сара свалит и не будет ошиваться поблизости, источая своё превосходство, вместе с шумными братьями, что поставили нашу коммуну на уши. Но, радуюсь зря, потому что уезжает лишь вожак с женой, оставляя своих детей погостить подольше, в надежде найти пары и связать обе стаи плотнее. После того столкновения я зарекаюсь повторять подобное. С остервенением портить красивое бельё не поднимается рука, пусть и возникает желание. Я складываю всё комплекты в дальний ящик за ненадобностью, прекращаю трогать его футболки, достав домашнюю одежду и удобные пижамы. Притаскиваю из отчего дома любимую подушку и мягкий плед. Кружку, что всегда мне нравилась и какие-то привычные мелочи, что были в моей комнате. Жить у Дона в комнате — по факту: лишая его территории, где он обитал долгое время — нечестно. Вместе мы не спим, доступ ему нужен лишь к шкафу, моюсь я чаще всего у родителей дома, не трогая ничего у Морин в ванной. Набираюсь смелости и спрашиваю у его матери: какую комнату мне можно занять и какую комнату я могу выбрать для детей, чтобы начать её неспешно подготавливать — и неожиданно получаю от неё помощь и более чем дружелюбный контакт. Я думала она будет сторониться меня как чумы, всё же я виновата перед её сыном, ему плохо — ей тоже, и вообще всё как-то криво и неправильно, но бывшая королева и Мать стаи сама идёт мне навстречу. — Зови меня — Лоуэлл, милая, ты теперь моя дочь и нам ни к чему удерживать дистанцию, верно? — А я понимаю, что никогда не слышала её имени. Все привыкли обращаться к ней как к Матери или Госпоже. Её уважали, остерегались и не рисковали, как и вожаку, смотреть в глаза, без разрешения. — Простите, к этому нужно привыкнуть, но я попробую, — сила взгляда прошивает меня насквозь. Очевидно, что Дон впитал в себя с кровью и молоком черты не одно лишь отца, а внешне и вовсе скорее похож на собственную мать. Те же глаза, та же острота черт, тот же разрез глаз. В ней нет классической красоты. Но она выглядит божественно прекрасной. Уникальной, особенной, влекущей своей мощью. На таких как она хочется равняться. Их примеру хочется следовать, чтобы когда-то приобрести подобные качества. — Давай я покажу тебе комнату, что по моему мнению, наиболее подходит для волчат? Я тушусь рядом с ней. Забавно, правда? Её сыну — собственному вожаку — с лёгкостью могу дерзить. Перед ним же выёбываться и беситься. А перед его матерью — чувствую себя несмышлёным ребёнком, без минимального опыта и мозга как такового. И предпочитаю не открывать рот, чтобы ещё и с ней отношения не испортить, потому что тогда моя жизнь превратится в ад, без поддержки семьи мужа. Мы обходим дом, оказываемся на первом этаже. Я здесь не бродила, не зная, что за кухней и огромным залом есть что-то ещё. А там оказывается две комнаты. Абсолютно одинакового размера, с большими резными окнами. Смежные. Просторные и светлые, необжитые, будто никем не тронутые вообще, оставшиеся в забвении по какой-то причине. Однако, нет ни пыли, ни паутины или плесени по углам. Подоконник чистый, видно, что висят выстиранные кремового оттенка шторы из натуральной ткани. Тонкий тюль. Деревянные полы вымыты. Но мебели нет — нет ничего, по факту. — Как тебе? Эти комнаты когда-то сделал Сильвиан для близнецов, — подходит к окну, смотрит в него, видит явно не те виды, что открываются её взору. — Я была беременна после Дениса. Слишком быстро понесла, не прошло и двух месяцев. Кормила грудью, считала, что раз Великая Мать снизошла до благословения, то неуязвима. Поверила в то, что раз у меня уже есть трое здоровых сыновей — очередная беременность будет простой и беспроблемной. И очень ошиблась, — переводит на меня взгляд. — Близнецы погибли в утробе. Как не пытался помочь шаман, как не старался знахарь, я даже не почувствовала их шевелений — они раньше ушли. Срок был мал, но мы с Сильвианом безумно скорбели. Он ждал их и очень хотел дочерей. — Слабая улыбка, озаряет её лицо. Грусть в глазах кажется светлой. Мне жаль, что так вышло, но я не знаю, что можно — и стоит — здесь говорить. — Это очень… — осекаюсь, встречая её взгляд. — Печально, — кивает, заканчивая за меня. — И, если тебе неуютно, мы можем поискать другое место в доме. Просто здесь было бы удобно, дети довольно быстро начинают ходить, а после — бегать, и лестниц лучше избегать какое-то время. Мальчишки постоянно на них сбивали колени. Когда подрастут, можно будет выбрать детям комнату выше, благо дом в их распоряжении. Весь. — Простите, Лоуэлл, — выдыхаю растерянно, мне стыдно. Вот так внезапно. Перед ней. — Я вторглась в ваш дом во время скорби, принесла лишние проблемы и очевидно лишняя здесь. Комнаты прекрасны, просто потрясающие и детям здесь будет хорошо, но мне, наверное, стоит до их рождения пожить у родителей. — Ты принесла сюда дыхание жизни, — подходит и чуть склоняется ко мне, а я понимаю, что ниже неё. Во всех смыслах. Не в одном лишь росте дело. — А гордость моего сына — роднит его как ничто с отцом. Правящая кровь имеет не одни лишь плюсы, Лейла, она вынуждает бороться не только с соперниками, но и с собой. Ему нужно время. Но он тебя очень любит с подросткового возраста и если есть то, о чем я горячо молилась, глядя на сына — я просила тебя для него у Великой Матери. Потому что ты всегда была единственным, что видели его глаза. Ты была единственным чего он по-настоящему хотел. — Была… — тихо повторяю, хмурясь, отвожу взгляд — смотреть на неё сложно. И страшно. Я как будто не имею права. — Молодая кровь, — слышу улыбку в еёё голосе. — Была и есть. Будешь всегда. Он Морин — Морин преданны своему сердцу, потому их и сковывают заклинанием, ведь увидев свою пару, они уже не способны быть с кем-то другим. А тело — лишь тело. Душа всегда будет принадлежать одной. — То есть: любить меня он может на расстоянии, при этом трахая половину коммуны. Тело же. — Позволишь? — Тянет ко мне руку, а я не сразу понимаю, что хочет прикоснуться к животу. — Ты уже чувствовала шевеления детей? — Спрашивает, после того как киваю и она дотрагивается до меня. Прикрывает глаза, будто прислушивается, а я чувствую тепло её рук даже сквозь слои ткани. И не хочется оттолкнуть или сбежать. Она не ощущается угрожающей или враждебной — наоборот. Дети тянутся к родственной крови, к знакомой им силе. — Я не знаю как это должно ощущаться. Никаких пинков или чего-то такого не было. Да и срок ведь, наверное, ещё мал?.. — Пока они совсем крошки может показаться, словно в тебе плавают юркие рыбки. Из стороны в сторону. Едва ощутимо. — Проводит пальцами по низу живота. Вот, сейчас, чувствуешь? — Спрашивает с улыбкой. — Вслед за моей рукой вправо. Девочки, сильные, стойкие девочки, — шепчет и глаза её мерцают. — Девочки?.. То есть я даже не принесу ему сыновей первенцами. И пусть меня радует, что тогда дочерям не придётся бороться друг с другом за трон… Расстраивает, что первым у Дона будет не сын. — В твоём чреве растут перемены для стаи. И тебе придется быть сильной, очень сильной, Лейла. Ты теперь Госпожа и Мать. И на тебе ответственности не меньше, чем на свои плечи возлагает вожак. Они подчиняют себе целую стаю, удерживая мощью правящей крови, они поддерживают стабильность и создают атмосферу. Их испытывают на прочность, они всегда под осуждением и угрозой, им не прощают ошибок, пусть их слово и закон. Но дома, за закрытыми дверями, в родных стенах собственной обители, они снимают маску и оголяются своим живым, уязвимым нутром для единственной, кому это увидеть позволено. Они несут на себе целую стаю, но его покой будешь охранять ты. Его сердце и душу. Их же латать и чинить, склеивать трещины, расшатанные нервы. Ты будешь его стабильностью и источником силы. Мотиватором и топливом. Ты и дети, что выйдут из твоего чрева. Быть женой вожака — тяжелая ноша, что не каждой дано нести. Не каждой дано понять, когда нужно свою власть над ним проявить, а когда нужно молчать и вознести его в глазах других. Сильным, несломленным, уважаемым и почитаемым вожака делает не только мощь его крови и рода, сильным его делает стоящая за плечом, становящаяся его продолжением. Глазами, голосом, если потребуется, поддержкой и безусловностью. Он может быть неправ, но прилюдно ты никогда не скажешь об этом, а дома мягко направишь в верную сторону. Быть женой вожака, Лейла — испытание для чувств, но нет ничего крепче этой связи. А вы — пара, созданная самой Великой Матерью и это великий дар, которым нужно правильно воспользоваться и усилить моего сына. Понимаешь, о чем я? — Всё так сложно, Лоуэлл… Он даже не хочет со мной говорить, он сбегает от меня и очень обижен. Я не понимаю как найти к нему подход, он закрывается и ранит, стоит лишь приблизиться. — Не стоило косячить, так сложно бы не было, это очевидно. Но не говорить же мне его матери, что я сразу прогнала его нахрен, после скрывалась в Тапанахони, а когда вернулась — трахалась с лучшим другом, едва ли не братом. Будучи беременной… Это даже звучит отвратительно, не то чтобы произносить вслух. И пусть я не считаю Уолта ошибкой — это навредило. Всем участникам процесса. — И я понимаю, что не всегда поступала правильно… — Пойдем присядем, — перебивает меня, взяв за руку. — Выпьем чаю и ты поешь, дети голодны, — добавляет и ведёт в сторону кухни. — Позже я покажу тебе колыбели, что вырезал Сильвиан. Возможно, тебе что-то понравится, а если нет, мы найдём лучшего плотника, что сделает всё как ты пожелаешь. Есть много вещей ручной работы, абсолютно новых и в отличном состоянии, я готовила их на будущее, что-то вязала и шила сама, что-то рукодельницы в коммуне. Они наивысшего качества, надеюсь, тебе что-то приглянется, милая. — Меняет тему? Или?.. Я не понимаю ничего и мне хочется плакать от собственной глупости. Она так добра ко мне, а я ощущаю себя не волчицей — коброй, что притаилась на теплой груди. Если она узнает о Уолте и всём остальном — возненавидит, и я не смогу тоже себя простить. Надеюсь, это не повлияет на её отношение к девочкам. — Давайте я помогу вам, — не хочу лезть под руку или суетиться рядом, но мне неудобно, что она сама ставит разогреваться еду. Достает посуду, собирается заваривать чай. Это некрасиво и неправильно — я должна ухаживать за ней, а не наоборот. Меня воспитывали с установкой — почитать старших. Проявлять уважение. — О, перестань, я не так часто это делаю, мне в радость, садись, сейчас вы с девочками подкрепитесь вкуснейшим супом с олениной. Он утрешний, свежий и с приятным пряным привкусом, Дональд обожает его с детства. Особенно со свежим хлебом и паштетом из утки с чесноком и зеленью. — Сажусь за стол, пряча руки на коленях, пытаясь скрыть дрожь пальцев. Рядом с матерью Дона во мне плещется волнение. Бесконтрольное. Я боюсь сделать что-то не так. Я и без того многое уже сделала… Наблюдаю за ней, впервые за эти недели видя, что она не просто красивая статная картинка, а ожившая и дышащая. Ждет пока я поем, сама берёт себе лишь пирог и большую кружку чая. Смотрит на меня, не пытается втягивать в разговор, словно выжидает, то ли пока я доем, то ли когда стану готова. А когда я заканчиваю, довольно кивает и забирает посуду, отставив её, чтобы не мешала. Наливает теперь уже мне целую дымящуюся чашку. Добавляет себе и садится напротив. — Я хотела отложить этот разговор, Лейла. — Так начинаются самые отвратительные диалоги в жизни. Сейчас, после всего этого дружелюбия, после радушия и тепла, она выльет на меня ушат дерьма, в чем-то обвинит или выдвинет ультиматумы. Зря я решила, что мне здесь рады и она меня приняла. Зря расслабиться попыталась. Зря очаровалась сверх меры. — Я вижу в твоих глазах панику, ты пахнешь беспокойством и виной. В постоянной тревоге и ожидании, пропитанная сомнениями насквозь, себя же мучающая. А страдаешь ты — страдают твои дети. Мать должна думать в первую очередь о них. Потому что ты цемент, ты ресурс, ты кирпичи, из которых строится их жизнь сейчас и будущее. Ты питаешь их не только телом, ты питаешь эмоциями, энергией, чувствами. Они ведь всё ощущают, они через тебя познают мир, делают свои первые открытия. — Я знаю, но блять всё так сложно и во мне, и вокруг, что меня не хватает. Я не могу по щелчку пальцев отключать эмоции и быть спокойной и стабильной. — Для меня нет тайн. Я вижу каждый твой шаг. Каждое принятое решение. — Мне жаль, — хмурюсь, опуская глаза. Стыдно ли? Чертовски сильно. Вина снова обрушивается и начинает давить. Я могу орать Дону в лицо, что не просила ко мне ехать, не звала и не хотела его, я могу доказывать ему, что поступала правильно и имела на это право. Я не смогу сказать это его матери. Мне не хватит смелости и духа. Да и рядом с ней я не чувствую, что была права. Не чувствую, что вообще заслужила здесь находиться — в их доме, связанная брачной клятвой с её первенцем — вожаком нашей стаи. — Мне очень жаль, Лоуэлл… — Глаза пощипывает, в горле образуется ком, эмоции душат. Из-за меня эта женщина потеряла всех, кроме единственного сына. В её жизни и без того было достаточно потерь. И вот она я — ожившая скорбь, первопричина. Лоуэлл стоит меня ненавидеть и вообще прогнать, чтобы я не смела ступать на порог этого прекрасного дома, где когда-то была счастливая большая семья. Больше её нет. — Лейла, посмотри на меня, — мягче, чем должен был бы звучать её голос. — Он винит тебя, потому что его сердце разбито. А не потому, что считает, что ты отобрала у него отца. Ему проще сплести это воедино, чтобы вместе же пережить и переболеть случившимся. Но в этом нет твоей вины. Ты не отобрала у него отца — ты спасла его от смерти, девочка. Если бы он не поехал за тобой, если бы не задержался в Суринаме — погиб бы не только Сильвиан, погиб бы и Дональд. — Замираю в шоке. Каменеет и тело, и сердце. — Да, Лейла, да. Его братья убили бы не только отца, но и его старшего сына и у них были единомышленники, что помогли бы сделать это. Было бы кровопролитие, которого ещё не знала эта земля. Ты спасла его. — Великая Мать, — выдыхаю, глядя на неё слезящимися глазами. — Те, кто желали Дону зла, ушли вслед за его братьями, когда он изгнал их? — Кивает. Грустью наполняются её глубокие глаза. Синева подернута печалью. — Но его ещё не раз испытают и свои, и чужие, милая. Он вожак — его жизнь состоит из борьбы. Квебекская стая была здесь неспроста. Ты ведь понимаешь это? — Они хотели, чтобы Дональд взял себе Сару? — Самая очевидная причина их приезда. — Они хотели его подчинить. Способы могут быть как мягкие — заключённый брак, так и более жёсткие — подавление, захват власти и территории. Но Мать Квебекской стаи безумно любит свою дочь — её первенца и именно Сара повлияла на их решение, после того как увидела тебя с Уолтером и не просто воспротивилась отъезду — решила остаться у нас в стае. — И мне это не нравится. То, что она будет здесь. То, что она будет перед моими глазами. То, что она сраная принцесса и дочь вожака, которая несёт впереди себя свой авторитет и пафос. То, что Уолту будет сложно… Очень сложно. А ещё меня пугает то, что мать Дона обо всём про меня и Бушара знает. И меня вновь накрывает стыдом. — Ваша связь со старшим сыном Бушара запустила ряд процессов. И раз так произошло, значит, на то воля Великой Матери. — Он меня не простит, да? И Уолта — тоже — не простит. — Ты прости его сама. И не спеши, на всё нужно время. Некоторые раны заживают дольше остальных. Некоторые оставляют незаживающие воспаленные шрамы. — Отпивает чая. Крутит в руке чашку. Задумчивая и словно далёкая, где-то в своих мыслях. — Быть женой вожака, Лейла, это рожать тех, кто зачастую друг друга не раздражает или недолюбливает — ненавидит. Жажда власти ослепляет — в сердцах произрастают отравленные ростки зависти. Дэниал и Денис, после смерти Курука сорвались с цепи. Осознание, что их волю подавили и сила, что ощущалась ими как своя — была мощью старшего брата, что превосходил их двоих — больно ударило по самолюбию обоих. Открывшиеся чувства, оборванная нить связи, оголила их слабое нутро. Я люблю своих детей, но я всегда знала, что Дон — и именно он — будущий правитель, что ещё будучи в утробе выиграл свой первый бой за трон, поглотив близнеца. — Жутко ли звучит? Меня начинает потряхивать, это уже не просто дрожь — колотит и знобит. Информации так много, что мне становится дурно, а в голове не умещается каждая мысль. Я растеряна и не понимаю как действовать, как разрушить выстроенную между мной и моим мужем стену. Как наши отношения не просто улучшить — хотя бы начать их. Чувствую себя в капкане. Я зашла в него вынужденно. Меня не заманили — втолкнули силой. И винить одного лишь Дона глупо. Да и виноват ли он, если Великая Мать на него обрушила столько испытаний? Он борется за своё место так долго… Он борется не только с другими, но и с самим собой, наступая на горло и не продавливая, а ведь мог бы. Не благородство, не гордость… любовь. И ни грамма поддержки, разве что со стороны матери и друга. Что оказался отобран мной. — Ты должна быть сильной, Лейла, — протягивает мне руку, ждёт, когда уложу в раскрытую ладонь свои дрожащие пальцы. — Забудь о страхе, доверься себе и своему сердцу. Ты — его топливо, его мечта, ты — его волчица, сколько бы он не бродил в лесу своих заблуждений и страхов, в лесу боли, обиды и вины. Измени здесь всё, — кивает в сторону спален. — Вдохни жизнь в это место, покрывшееся пылью и скорбью. Готовь комнаты для детей. Выбери себе своё личное пространство. Двигайся, тогда и он пойдёт следом. Не заворачивайся в кокон из сожалений, не ставь свою жизнь на паузу. Я рядом, милая, я помогу тебе, если позволишь. — Спасибо, Мать, — склоняю голову в поклоне, срабатывает привычка, отточенная годами, но она ловит пальцами мой подбородок и поднимает выше. — Теперь Мать стаи ты и единственный, перед кем ты можешь и должна склонять голову — твой муж и вожак. Ни перед кем более. Никогда. — Твердо звучит, а у меня мурашки бегут по коже. — Теперь ты лицо вашей семьи. Ты как другая сторона медали власти в стае. А я та, что его породила, не более. Таковы законы, Лейла. Мы оказываемся на чердаке, что выглядит скорее как склад с хорошей организацией пространства. Там много качественной новой мебели и сложенных в шкафах вещей. Большое кресло-качалка у окошка с кружевной шторой. Я рассматриваю несколько люлек, что Лоуэлл показывает. Резные, удобные, очень красивые, они стоят как одинокое напоминание о светлых днях в этом доме. Память, облечённая в нечто материальное. Не просто образы или слова. Мне нравится, как они выглядят. Светлое дерево: красивого оттенка сосна, покрытая прозрачным лаком. Изголовье с вырезанным полумесяцем, бока с россыпью разного размера звезд, напротив полумесяца — солнце. Небольшие колыбели, чтобы раскачивать, убаюкивая детей. Кроватки значительно больше — для старшего возраста. Много всего, так много, что у меня разбегаются глаза. Вязаные маленькие одеяла. Мягкие, тёплые, из натуральной шерсти. Фланелевые и хлопковые пеленки. Забавные комбинезоны и конверты. Крошечные шерстяные носочки с завязочками. Приятных оттенков, нейтральных, в основном зелёных и бежевых. И касаться их — вызывает внутри трепет. Что-то очень чувственное, нежное, ласковое, словно сама Великая Мать меня нежит в своем одобрении — спускается спокойствием в растревоженное нутро. В этом обилии с любовью сделанных вещей и чужой истории, я чувствую комфорт. Перетащить с чердака в комнату всё, что пришлось мне по вкусу, занимает несколько дней. Я прекращаю своё глупое преследование Дона. Не спускаюсь к нему на завтрак, разве что захожу, накладываю на поднос то, что нравится и ухожу в глубь дома. Не смотрю ему вслед, когда в очередной раз сбегает то ли в лес, то ли куда-то ещё. Не жду его в комнате — просто ложусь спать, практически в одно время. И эта рутина отвлекает, делая меня не такой нервной и дёрганной. Лоуэлл частенько заходит ко мне. Смотрит на то как меняется одна из комнат, куда я притащила две люльки, маленькие матрасы и одеяла с постельным бельём. Приносит мотки с натуральной шерстью и спицы, если вдруг мне захочется что-то самой для детей связать из вещей, предлагает съездить в Ванкувер, чтобы приобрести недостающее. Что-то более современное из колясок, посуды, игрушек. Мимолетно добавляя, что можно позвать и мою мать, втроём будет веселее, заодно начнем сближаться семьями, всё же теперь мы навсегда связаны. Лоуэлл удивительная. Она восхитительная, бесконечно мудрая и такая… понятная? Что я с восторгом жду каждый наш разговор, благодарная, что она берёт меня под своё покровительство и мягко направляет, обучая простым вещам, просвещая и подолгу рассказывая каким Дон рос. Она знает его характер до мелочей, помнит его первые травмы и слёзы, то как обижался на отца и закрывался в подвале, отказываясь выходить, протестовал и дрался с братьями, и наказанным оказывался почти всегда лишь он один. Сильвиан сына не баловал. Младших? Сколько угодно. Старшего — нет. Дональд собрал всю суровость отцовского характера, все его срывы. На нём отошедший к предкам вожак тренировался и учился быть родителем. На Доне он сам ошибался и не всё сумел осознать даже к старости. Лоуэлл говорит о почившем муже с нежностью и теплом. С уважением к великому альфе, что подарил ей много счастливых моментов, пусть и сложную жизнь, полную ответственности и борьбы. А мне жаль, что всё так вышло. Что она в своём одиночестве чахнет, не в силах ничего изменить. Лоуэлл говорит, что внуки — надежда, её дыхание и новый найденный Великой Матерью смысл. Рада мне, рада детям, рада тому, что сын связан клятвой с любовью всей своей жизни, а у меня бегут колкие мурашки от её слов. Я не ощущаю себя особенной в его глазах — он на меня даже не смотрит. Мы не пересекаемся практически, пусть им и пропах весь дом. Даже я пахну им, пусть он ко мне и не прикасается. Лоуэлл — одинокая звезда, что не погасла, вопреки всему. Пример сильной женщины в мире оборотней, где чтят одних лишь мужчин. Гамма — гордая, несломленная, скорбящая, но не потерявшая веру. Несущая магию, которую я чувствую приятным покалывающим теплом. Я пропадаю в комнате так часто, что порой забываю поесть и благодарна, когда она приносит мне еду. Горячую, свежеприготовленную, всё чаще именно ту, что мне нравится есть. Я замечаю, что она хочет видеть меня удовлетворённой и спокойной. Хочет не то чтобы угодить, но порадовать и спустя неделю вот таких диалогов — вручает красивый кулон, что снимает с собственной шеи. Небольшой, как несколько объёдиненных капель росы. Горный хрусталь, розовый кварц и лунный камень, приклеенные друг к другу. Белое золото. Тонкая словно паутина цепочка. — Он достался мне по наследству. Когда-то я думала, что повешу его на шею собственной дочери. Но её у меня не было, пока не появилась ты. И теперь он по праву твой. Сила кулона в том, что он раскрывает твои женские качества, помогает в принятии себя и придаёт уверенности в собственных силах. Очищает, охраняет и оберегает. Пусть он поможет с испытаниями, что тебе уготованы, милая. — Кулон не просто тёплый — горячий и хранит жар её тела. А ещё мощный запас энергии, магию, что в нём заключена. То, что он заговорен я более чем уверена и в первые пару минут у меня кружится голова, а в глазах пляшут цветные пятна. Словно кулон вклинивается в моё биополе и сливается со мной. — Спасибо, Лоуэлл, — поборов головокружение, благодарю, касаясь гладких боков камней. Изящное украшение, не лунный камень, что будто булыжник был на мне после ритуала. И не кольцо, которое смотрится на руке чужеродно. Я всё порываюсь его снять. Мне снять его очень хочется. Мы ведь не супруги. Между нами ничего нет — формальность. Так какой в этом жесте смысл? Зачем вообще эти кольца, он ведь обращается, ему оно тупо мешает — не обращаюсь я, потому могла бы носить, но… Бессмысленно. Я всё порываюсь снять, но если кто-то увидит — к нему будут вопросы. Я итак без серьги и метки. Произнесена была одна единственная клятва из множества, которыми нас могли связать. И вправду ради галочки. Что же. Его выбор. — Тебе спасибо, — поправляет мои волосы и уходит, решив оставить меня наедине с мыслями. Подарок, безусловно, приятный и очень говорящий, имеющий особый смысл. Мне нравится Лоуэлл, нравится её внимание и забота, только замуж я вышла не за неё, а за её сына, которого будто бы нет. Однако расстраиваться, думать об этом, в очередной раз искать скрытый смысл, сокрушаться, что сижу в огромной многоэтажной клетке… нет сил. У меня есть схема с подробным описанием каждого шага, и я решаю попробовать связать тонкое покрывало, ведь малышки родятся в июне, будет довольно жарко, но укрыть на ветреной погоде, или чтобы отнести ещё совсем крошек в лес, не помешает. Вложенная мной любовь и энергия будут охранять дочерей, ведь ничто и никто не убережёт так как мать. Мне хочется это сделать, пусть раньше никогда не испытывала к подобному тягу. Кольцо мешает, цепляясь за нити. Казалось, что оно довольно простое, там есть лишь небольшой тёмный камень, не более, однако шерсть то и дело как на крючок насаживается, в итоге создавая некрасивые петли. Нить пушится и портится внешний вид. Я и без того не профи, не всё получалось как хотелось и кажущийся лёгким процесс, оборачивается целой головоломкой, приходится переделывать некоторые ряды, ловить себя на том, что задумавшись делаю лишнюю петлю, или наоборот недосчитываюсь парочки. Сосредоточиться удаётся с трудом. Наедине с собой в голове становится слишком шумно, но надоедать Лоуэлл не позволяет совесть, она и без того уделяет мне много времени, сидеть рядом и контролировать, чтобы я не упала в истерику — мать Дона точно не обязана. Кольцо оказывается на полу в ворохе ниток. Я вяжу плед до позднего вечера, забыв о том, что обещала собственной матери прийти на пирог, чтобы провести вместе время, неожиданно столкнувшись с её ревностью. И это могло бы быть даже забавно, что она воспринимает это маленьким, но предательством — моё сближение с Лоуэлл, но смешного в этом нет ничего, когда я вижу, как в глазах её тоска с болью скручивается. В итоге не доделав ничего, разумеется, потому что совершала много ошибок. Уставшая за день, в странном настроении, решаю, что поболтать с матерью, а после возвращения — упасть в кровать — не такая и хреновая идея. А дома хорошо. Любимый запах. Любимые стены. Всё привычное и родное с детства, отзывается внутри теплом. Стряпня матери, подобревший спокойный отец, тихий треск камина и тёплый, только из духовки пирог, вместе с травяным чаем — что-то идеальное. Мне почти спокойно, почти нормально, почти так, как, наверное, и должно быть, когда выйдя замуж, возвращаешься в отчий дом в гости. Почти… Только я как-то настолько устала во всех смыслах, что хочется скрутиться рогаликом и уснуть на несколько не то что суток — недель или месяцев. Как бы я не пыталась поддерживать настрой, как бы к советом Лоуэлл не прислушивалась, тоски меньше не становится, как и требований у гаммы и блядски не затыкающегося сердца. Волчица в депрессии. Если можно в принципе ставить подобный диагноз своей звериной сути, то она и вправду в непрекращающейся печали, молчаливо наблюдает, горестно вздыхает и бесконечно ждёт изменений. Видит, что всё мимо и нет никаких результатов, потому даже не просит. Волчицу жаль. Не имея возможности взять контроль над телом и ощутить зов леса, без твёрдой почвы под ногами — она словно тень внутри. Мне жаль её. Я ей искренне сочувствую, но ничего не могу изменить. Волчица — клубком скрутившись — прячет морду под лапами, жмёт к голове уши, расстраивает меня. А дома, разморенной чаем и едой, под треск камина и вовсе начинает нестерпимо клонить в сон. Идти по холоду — в теперь уже свою постель — нет желания. Дон всё равно со мной не ложится. Его вообще никогда нет. Он и не заметит, что я осталась у родителей. Поэтому я решаю не совершать лишних телодвижений и бреду к себе в комнату, укутавшись в одеяло засыпаю даже чересчур быстро. Чтобы проснуться от разговора совсем рядом, а после прикосновений к волосам, нехотя приподнимая веки и видя склонившуюся надо мной мать. Пытаясь вникнуть о чём она говорит, хмурясь и глядя на неё сонной и дезориентированной. — Вставай, доченька, Дональд пришел за тобой. — Что? — Глупо переспрашиваю. — Кто? Зачем? — Привстаю на постели, щурясь от яркого света и вижу нечитаемое лицо Дона в дверном проёме. Стоит, сложив руки на груди, смотрит — будто держит в прицеле, а я пытаюсь понять, что я такого непоправимо дерьмового снова умудрилась сделать, что он явился собственной сверкающей недовольством персоной. Встаю, пусть в постели и было слишком кайфово, тело двигается нехотя, настроение не самое лучшее. Что за срочность и зачем было меня будить? Не понимаю. Причина в чём? Какая разница где я, если он не со мной? Зачем я ему блять в четырёх стенах, если он там не появляется? Я бы пришла утром и всё. Пришёл бы, убедился, что не сбежала никуда и свалил восвояси. Но нет… Гордецу надо, чтобы было по его. Запахиваю куртку, застегивать её лень, выхожу из дома, не слушая, что там говорит мать, что он отвечает, не слушая вообще ничего, просто бреду в сторону дома, ёжась от ветра, что бросается в лицо и треплет мои волосы. Бесит. Вся ситуация, и Дон в особенности. Задолбал этот ребус, а не отношения. Которых как бы и нет. Почти на пороге нагоняет, я в курсе, что он плёлся за мной всё это время. Демонстративно. Молча. Но шёл. Зачем решил перегородить путь у двери? Хер его знает. Зачем смотрит снова, взглядом обвиняя? Тоже ответа нет. — Что за очередная попытка вывести меня из себя, Лейла? — Надо же, даже сам начал разговор. Вот это шаг, конечно, аплодисменты, он умеет. — О чём ты? — Мне зябко. Я сонная и немного злая. Хочу в тёплую постель и продолжить спать. Спать мне с каждым днём хочется всё больше. Стресс не помощник. Психике, да и мне с девочками нужен отдых. И чего он ко мне пристал, без понятия. Я его вообще не трогаю, каким образом я могла его вывести? Просто походом к родителям? Так пусть вылечит свои ёбаные нервы и не перекладывает с больной головы на здоровую. — Пыталась себя предложить — не вышло. Пыталась провоцировать конфликт — не сработало. Решила, что если снимешь кольцо и свалишь к родителям — я буду за тобой бегать как клоун? Манипуляции свои можешь прекратить, на меня подобное точно не подействует. — Да сдалось оно мне. Хочется фыркнуть или послать, только бы отвалил. Сейчас же, желательно. — Ты связана клятвой, значит, живёшь и спишь в этом доме, — злится. Глаза сверкают, что два взбесившихся солнца. А я ни черта не сделала, а снова виновата. И так всегда похоже будет. Чтобы не говорила Лоуэлл, её сыну до задницы все прописные, озвученные ей истины. И я до задницы тоже, видимо. Любил? Любил. Любит ли? Под вопросом. Если бы чувства и правда были сильны — подобное дерьмо он не устраивал бы. И заботился… Даже в мелочах: типа моего сна и самочувствия. На которые ему насрать. — Ты закончил? — Устало спрашиваю. — И не смей снимать кольцо, — рычит, надо же. А где наша сдержанность? Не действует же, не вышло, не сработало и не трогает. Глыба, а не альфа. — Так формальность же, какая разница есть оно или нет? — Сверкает глазами и тихо рычит, из самой груди рокот поднимается. А я просто хочу в постель. Просто дальше спать. Мне эти выяснения если и были нужны ещё буквально недели полторы назад — теперь не хочется. Ни капли. Не на улице ночью так точно. — Кольцо, дом, я поняла, я могу идти? — Спрашиваю, поняв, что будет молча сверлить взглядом, вместо ответа. Передёргиваю плечами и отвожу глаза. Вот она благодать, вот оно благословение Великой Матери. Благодарность во мне лишь множится. А внутренности истекают ядом. Протягивает мне кольцо, которое выхватываю, не коснувшись его пальцев. Демонстративно надеваю его, поднимаю руку на уровень его глаз, показывая, что выполнила его приказ. Обхожу, стоящего без движений и наконец оказываюсь в доме. Иду в комнату, стягивая на ходу куртку. Не хочу ни заморачиваться с одеждой, ни что-то там ещё — просто падаю в постель, закручиваясь в одеяло как в кокон. Спать. Просто спать. Не думать. Не анализировать недодиалог. Не воскрешать его горящий взгляд. Не раскладывать по микронюансам. Ничего. Вообще. Просто сон. Остальное уже после на трезвую голову, иначе разрыдаюсь как дура и проведу время до утра в истерике. *** — Он испугался, милая, просто испугался, что ты ушла, — Лоуэлл… И обвинить бы в том, что слепо его оправдывает, но не могу. Даже не придраться, она куда чаще на моей стороне или нейтральна. Поддерживает, находится рядом, даёт и внимание, и заботу. — Я видела панику, когда он не нашёл тебя ни в своей комнате, ни в комнате детей. А когда в нитках заметил кольцо и вовсе изменился в лице. — Оно просто цепляет нитки, с ним неудобно вязать, а после я забыла надеть его обратно. — Я понимаю, ты бы не стала устраивать такую глупую демонстрацию. Но мужчинам сложно это объяснить, а обиженным тем более. И то, что в беременность хочется спать почти всегда. И то, что ты после позднего ужина уснула в доме родителей, не какой-то твой бунт или протест. Но это я понимаю, потому что была на твоём месте и процессы в женском организме, сложные и выматывающие, мне знакомы. Ему — нет. — Ласковая и внимательная. Заискивающая даже. Пытается предотвратить бурю с моей стороны. Интересно с ним она тоже проводит вот такие разговоры? Вместо того чтобы как двое взрослых что-то решить, мы словно дети, подталкиваемся родителями с обеих сторон. Позор. — Я просто не понимаю почему он злится, если сам сказал, что наш брак — формальность? Сам сказал, что ничего не будет, и нужно попробовать быть в терпимых отношениях ради детей, а после — что-то придумаем и так далее. Я пыталась поговорить с ним. Я пыталась… — не знаю, как назвать тот эпизод с бельём и всем остальным. Никогда бы не подумала, что буду вот так унижаться и наступать себе на глотку и не ради Кая… ради Морин, мать его. Но, тем не менее, я это делала. А толку? Никакого. Как и сдвигов ноль. — Сам от меня бежит. Сам нарастил дистанцию. — Конечно, не формальность, Лейла, — отрицательно качает головой. — И ничего он не придумает, потому что не сможет тебя делить. Они сталкиваются с Уолтером почти каждый день лоб в лоб. Старший сын Бушара ищет возможность наладить отношения и поговорить. Но Дональд упрям, весь в отца, всегда таким был. Он всегда был упрям и в отношении тебя, иначе давно женился бы. Сильвиан на него давил, я наблюдала не один скандал, но Дон умудрялся идти даже против воли отца, что был его вожаком. Неужели ты думаешь, что он так долго боролся за свою свободу, чтобы добиться тебя… а когда получил, просто отпустит и что-то придумает? Исключено, Лейла. — Вас отвергал муж, хотя бы однажды? Это не мое дело, я понимаю и спрашивать подобное — очень неправильно, нагло и некрасиво. Но я пришла к нему, пришла в белье, что подобрала под оттенок его глаз, пришла и просто вручила, а он высмеял и отказался. Я наступила себе на горло и первая прикоснулась, а он прогнал и сам сбежал, как трус. Это унизительно. — И слишком откровенно с моей стороны, но я вижу её сочувствующий взгляд и вываливаю как на духу. — Я сбежала, потому что боялась, что окажусь в этом доме, как в ловушке, где мной будут пользоваться сразу трое ваших сыновей. Как игрушкой, что рожает для них детей. Безвольная раба, без права голоса. Запертая, сломленная, плодоносящая гамма для семьи Морин. И мой отец был на это согласен. — С лица Лоуэлл исчезают краски. Она становится серьёзной, даже хмурой, но я не хочу останавливаться. — Я боялась, что отберут мою свободу, волю, жизнь, по сути. Мне не нравился Дэн, простите за правду. Не нравился задиристый Денис, что поддевал и любил сказать что-то почти мерзкое. Но я остерегалась Дона, который смотрел и выглядел опаснее обоих, потому что в нём была одержимость. Я остерегалась, но понимала — догонит, а если догонит и надавит — сможет сопротивление сломить. Возможно, уже тогда, на каком-то особом уровне тянуло, я не знаю. Но он смотрел и я привыкла к этому взгляду. — Перебираю шерстяные нити, накручиваю на пальцы, отведя глаза, не выдерживая внимательного взгляда. — А потом поняла, что нужно просто бежать, потому что нет больше сил. Я не готова была жить сразу с тремя. Я не видела варианта, где он один. И вот он прилетает. У меня был новый старт, новое место, новая жизнь. А Дон окунул в себя со старта. Обрушился на меня как тропический ливень. Погрузил в то, что мы пара. — Не хочу плакать, но слёзы стекают из уголков глаз. Одиноко, тихо, неспешно. — И я злилась на него за это. За то что не оставил мне ни шанса, за то что разрушил мою реальность, за то что я не хочу… но получаю свои ожившие страхи. Он не сказал, что никогда не станет меня ни с кем делить. Он не сказал, что хочет меня лишь себе и за меня готов бороться. Он не сказал ничего, только подтвердил, что знает о том, что я не хочу быть с ним. — Утираю слёзы, шмыгнув носом, встречаю взгляд Лоуэлл с грустной тенью улыбки. — А после полнолуние… Гамма сдалась на волю альфы. Не было другого варианта. Дон переломил своего волка. Но сорвался уже человеком. А я под ним рыдала. С изнасилованной волей, сломленная внутри, преданная слабой волчицей. Это всё какой-то дурной сон. Всё, что произошло с осени. То полнолуние, а после его молчание — он ведь ни слова не проронил. И смерть его отца. Моя беременность, что оказалась как гром среди ясного неба. Осознание, что всё, от чего я так бежала — меня настигло, вопреки всему. Он был моим монстром под кроватью, Лоуэлл. Он был моими оковами. И что в итоге? — Развожу руки, из-за слёз её почти не видно. Она расплывается в фокусе. — Я всё равно в этой клетке, пусть он и один. — Дрожит всё внутри, сжимаются органы в спазме. Мне плохо. Но я хочу выговориться, пусть это и повторяла сотни раз как мантру внутри. — Я знаю, что обидела его. Знаю, что не должна была скрывать детей. Знаю, что Уолт… Но я шла к нему в истерике, я шла к нему, после того как на меня наорал отец, я хотела поговорить, эта тайна меня же изводила. Но я увидела, как к нему снова идёт девушка, скрывается за дверью. И не выдержала. Понимать, что он не монах, не в целибате и у него есть потребности и сексуальная жизнь, и видеть этому подтверждение, в истерике, беременной, обиженной… ждущей, когда он сделает шаг, всегда ведь шёл по следу, а когда я вернулась — начал делать вид, что меня не существует. Пустое место имени Лейлы. Мне было так плохо тогда… Я просто не думала, а рядом Уолтер и он так пах Доном, был таким тёплым, оказался живым, другим, внимательным. И… Простите, Лоуэлл, вам неприятно такое слушать, я понимаю. И я бы хотела сказать, что мне стыдно и я жалею, что всё так вышло. Но с Уолтом мне было спокойно и хорошо, он давал тепло, которого я была лишена, в одиночестве справляясь со всем, что обрушилось на меня. Ведь всё изменилось, понимаете? — Шепотом спрашиваю. — Вообще вся моя жизнь. Меня насильно вернуло обратно. И теперь я здесь. Я замужем. Но у меня по факту ничего, кроме детей, нет. Он отказался меня метить, отказался со мной быть, а я так устала одна всё это тащить… — Иди сюда, девочка, — тихо зовет и я едва ли не бросаюсь в её объятия. Тёплые, уютные, сильные. Чувствую, как по волосам гладит. Ничего не говорит — просто рядом. И это уже очень много. Укачивает словно ребёнка из стороны в сторону, медитативно, неспешно, тихо напевая что-то, я слов не разбираю. Мычит какой-то мотив. — Всё наладится, милая, — крепче прижимает к себе. — Всё наладится и в этом доме будет запах счастья. Громкий смех детей. Твои хриплые стоны под светом луны и его исцарапанные лопатки от страсти. Ты будешь его… целиком, принадлежать каждым обласканным дюймом. Не думай, что нежеланна в его глазах — он сгорает. Но ему больно. А ещё ему страшно, что даже зная, что он твоя пара, даже с его детьми внутри, ты была готова от него отказаться и уйти к другому. Даже к тому, кто — как ему казалось — всегда раздражал тебя больше остальных. Он сгорает, Лейла, сгорает от ревности и жажды одновременно. Гордый, скорбящий, обезумевший от противоречий внутри. — Не знаю, хватит ли мне сил… — Слова тонут в складках её свитера. Я бессовестно роняю в слезы в мягкую ткань, слушая и не веря, что он действительно всё это чувствует. Сердце принимает оправдания — мозг отказывается воспринимать, блокирует. — Я поделюсь с тобой своими. Ты не одна, милая. И больше никогда не будешь одна, у тебя есть они, — касается моего живота, когда отстраняюсь, глядя в её гипнотические синие глаза. — И всегда будет Дон внутри тебя, ваша связь, каким бы непримиримым он ни был, наливается и становится крепче. Он может сопротивляться и бороться с тобой, с собой, с чувствами. Но эту битву Дональд проиграет. — Поправляет мне волосы, перебрасывая их за спину. — Сделаю тебе чаю с мятой, хорошо? — Да, спасибо, Лоуэлл, за всё спасибо, — смотрю, как она идёт к выходу из комнаты, но после моих слов оборачивается с улыбкой. Стало ли мне легче? Нет. А хотелось бы. Налаживать контакт с его матерью, но в тоже время от него отдаляясь всё больше — какая-то крайне хуёвая динамика. Предпочла бы я сближаться с ним, вместо Лоуэлл и её поддержки? Не уверена. С другой стороны, жить мне не с ней, пусть и в одном доме. Стрессы выматывают. Выговорившись, а после напившись чая, исколов спицами пальцы, испортив несколько рядов готового пледа кольцом, что не снимаю, чтобы не усугублять, если снова о нём забуду, а Дон увидит… Расстроенная — там же на полу — на одеяле, что притащила из комнаты, чтобы удобнее было сидеть — засыпаю. Чтобы почувствовать сквозь сон сильные руки, что отрывают от пола. Крепкую грудь и терпкий запах. Горячая кожа, к которой прижимают лицом. Даже сквозь дрёму я понимаю, что это он. Чувствую его и хочется быть ещё ближе, но тело ослабевшее и в оковах сна. Разум не осознает где сон, где явь. Разум словно в паутине. Однако контрасты ощущаются ярко, когда оказываюсь в постели, под спиной матрас, на мне его руки, что неожиданно. Прикасается к волосам, невесомо… пальцы — перья. К ключице, цепочки с кулоном касается. К животу, а меня прогревает, будто на тело угли уложили. Я чувствую пресловутых «рыбок» — несмелые движения внутри. Дети приветствуют своего отца — он вряд ли чувствует, а у меня сердце ускоряется — и руки его исчезают. Понял, что я начинаю просыпаться — снова собирается сбежать. Делал ли он так раньше? Пользовался ли моей усталостью, чтобы подойти ближе? Засыпала ли я в комнате? Оказывалась ли после в постели? Не помню… Получается, я не прокажённая и меня можно касаться? Обо мне же заботиться? Но вот так украдкой, словно он вор? Почему?.. И я почти набираюсь смелости открыть глаза или рот — попросить остаться. Хотя бы просто рядом. Вот такой крошечный шаг друг другу навстречу. Я почти… Но слова застревают в горле. А Дон уходит. Из собственной комнаты. Снова. *** Маразм. С упорством танка забирать меня из комнаты и уносить в собственную постель. Зачем? Я засыпаю на полу в ворохе одеял — просыпаюсь в кровати. Раздражает до трясучки, хоть не ложись спать вообще. И в одну из ночей, я не выдерживаю, просто борюсь со сном, в ожидании, когда же этот грёбаный рыцарь появится на пороге, чтобы выполнить свою чёртову миссию. А когда склоняется — ловлю крепкой хваткой его запястье, вижу как наливаются золотом полуночные глаза, встречаю его взгляд и хочется больно, суку упрямую, пнуть. — Я не буду спать в твоей постели, — хотелось прошипеть, но выходит тихо и хрипло, немного, всего лишь каплю угрожающе. — В нашей, — исправляет, но руку не пытается вырвать. — Она не была нашей ни дня, ты не ложился в неё с момента моего появления в этом доме. — Если я буду в неё ложиться, ты прекратишь издеваться над нашими детьми и будешь спать в нормальной кровати? Или даже ради них, ты не задушишь гордость? — И об этом говоришь мне ты? — Приподнимаю бровь. То есть он серьёзно задел тему гордости? Он? Мне казалось, я не могу быть шокирована сильнее — могу. — Я запретил тебе снимать его, — достаёт из кармана кольцо. — Ты же снимаешь, — не вижу на его руке кольца. Очевидно было, что носить его он не будет. Зачем? — Для тебя этот брак — формальность, и ничего не значит. Ты свободен. Это работает в обе стороны. Я тоже свободна. А моё присутствие в этом доме — формальность. — Указываю рукой на собственный живот, что с каждым днём проступает всё больше. — Всё — что нас связывает — дети. — Ты — моя пара. Моя жена. Ты Мать стаи. — Формальность, — слепит в ответ налившимися глазами. С губ срывается рык. Альфе не нравится, что я протестую. Гамма жмёт к голове уши. Как прекрасно, что я достаточно зла и мне похер. — Когда рожу девочек — что-нибудь придумаем. Мне нравится твоё предложение, Дональд. Я его принимаю. — Лейла, твою мать, — мм-м, это эмоции? Надо же. Не камень. И может не только молча игнорировать или рыцарствовать. — У них будет отец, никаких проблем. Будет мать. Не будет полноценной счастливой семьи, но это ведь… формальность, да, альфа? Я могу даже обратиться официально, если нужно. Дональд Сильвиан Рональд Рэй Морин, простите мне мою дерзость, но не изволите пойти отсюда нахрен, я лучше буду в ворохе одеял на полу, но не унижена, чем в вашей, вожак, постели, как бесплатное приложение к вашим потомкам, — шипяще проговариваю каждое слово. Видя, как всё глубже дышит, как рука, запястье которой я до сих пор сжимаю, покрывается шерстью и выступают когти. Длинные. Острые. Опасные. — Я в форме зверя большую часть времени, а кольцо ношу на шее, — рычит, дёрганный и нервный. Достаёт рваным, резким движением из-под нательной майки длинную цепочку, где сверкает вместо кулона кольцо. Не врёт. Не знаю как реагировать. — Ты — моя жена. — Я же никогда не была твоей, — напоминаю его слова. — И то, что я жена — формальность. Ради защиты детей, я понимаю, ничего не прошу больше, не требую. Не дошло с первого раза, а ты так старался донести. Всё, теперь ясно. Не трогаю я тебя больше — только отвали. — Отпускаю его руку, жду, что перестанет надо мной нависать и наконец-то свалит. Но нет, у него другие планы — подхватывает так резко на руки, что я от неожиданности вздрагиваю и рефлекторно цепляюсь за его шею. У него раскалённое тело. Полнолуние и гон всё ближе, я чувствую как в нём нарастает напряжение, как бы он не пытался играть в стабильность. Руки словно стальные, а я будто в капкане. От него так терпко и мускусно пахнет, что у меня голова идёт кругом. Он душит, снова душит собой. Мощь его ауры наэлектризовывает и распластывает. Это вам не просто альфа — вожак, в котором сила рода. Вожак, практически в гоне, перед полнолунием, держащий в руках свою пару-жену. Но как же ему похрен на это… Роняет на постель, я словно пружина подскакиваю на ней. Ловит мою руку, сжимает сильно, но не причиняя боли, пытается надеть кольцо, но я не позволяю. — Чёрта с два, Морин, я буду его носить. Неформальной жене потом вручишь, мне оно нахрен не нужно. И без того всё очевидно, на мне нет ни серьги, ни метки. Я тупо мать твоих детей. — Ты — моя пара, — рычит, снова нависая. И если на полу это выглядело просто угрожающе и попыткой альфы подавить. То в постели воспринимается иначе. Острее. Больно бьёт по мне, потому что реагирую. Тело истосковавшееся. Голодное. Помнящее его. И плевать, что всего лишь несколько совместных мгновений. Их хватило чтобы подарить нам детей, их хватило, чтобы я запомнила, как отчаянно он может хотеть. — Могу попросить Лиама сделать зелье. Рожу — выпью, оплошность будет исправлена, — не позволяет договорить. Не ожидала, что сделает это, всегда выдерживал любой накал, всегда останавливался, уходил, ускользал, исчезал, не приближался вот так, не влипал с силой. Вдох застревает в глотке. Сердце пропускает удар. Затылок вжимается в подушку. Губы смяты до боли. Привкус крови. Жар дыхания. Утробный рык, переходящий в тихий рокот. Это не поцелуй, не он — столкновение. Только дрожь чертовски взаимная, перетекающая с его руки, что стискивает словно в капкане мою челюсть — не отвернуться. Я думала, что пружина лишь я. Пружиной оказалось напряжение между нами — и оно выстреливает — прошивая насквозь. Не бывает срывов без жертв. Не бывает без боли. Не бывает без оставленных ран или на душе, или на теле. Ткань трещит. Я отчаянно хватаю воздух, чувствуя клыки на шее и вспышку боли. Перед глазами плывёт. Мне так жарко, что кажется внутри всё не просто вскипело — расплавилось. Каждая кость будто жидкая. Тело под него прогибается, словно именно для него создано. Желание простреливает неумолимо. Накрывает лавинообразно, вышибая из лёгких — воздух, из разума — мысли, изнутри — сопротивление. Ничего не остаётся, кроме клеймящего укуса, фиксирующей хватки стальных пальцев и тяжести его тела, что собой вжимает в простыни. И, наверное, правильным, честным… справедливым было бы оттолкнуть. Но одна рука ныряет под его майку, касаясь раскалённой кожи спины и тянет ближе, а вторая на затылке. Я измучена им, но я измучена и одиночеством. Выбирая между двумя пиздецами, лучше я буду плавиться под ним, чем взращивать внутри ненависть — она разрушит и меня, и нас обоих. Заденет детей, что непозволительно. — Вот твоя метка, гамма, — шепчет окровавленными губами. Смотрит полубезумно. Обострившийся и хищный. В голосе сила вибрирует, посылая по моему телу мурашки, пронзая дрожью. — Вот твоё кольцо, — не успею среагировать, на пальце чёртов ободок с камнем оказывается. — Вот твоя постель, — на вытянутых руках надо мной нависает, глядя в упор. — Ты спишь здесь. Носишь его. И принадлежишь мне. — Я ещё и между широко разведенных бёдер его принимаю сейчас, плевать, что в пижамных штанах и частично разодранной футболке. Ворот разорван, оголено плечо и ключицы. Я думала будет продолжение — даже надеялась на это, но было бы слишком просто, верно? С ним это невозможно, к сожалению. Замороченный сука Морин. Который резко, одним слитным движением встаёт и в ванную уходит, оставляя меня возбуждённой, шокированной, помеченной и вновь им побеждённой. *** Вот чего я не ожидала, так это того, что Стив прилетит в Сквамиш. Не успев осознать до конца, что он очнулся и в порядке, обрадовавшись за Уолта, вдруг в шоке узнаю, что они с Кайденом здесь и не стоит вопроса в том: пойду ли я на встречу. Конечно, я пойду! Даже если Дон попробует меня связать. Но связывать не приходится — его просто нет дома. Лоуэлл меня не контролирует и не следит, так что выскользнуть из комнаты, а следом и из дома, встретиться с Уолтером и пойти в лес — не составляет труда. Бушар весь вибрирует в предвкушении, а я не могу скрыть улыбки. Я рада за него. За них обоих. И воздух кажется более вкусным, и день не таким паршивым, как и ситуация в целом. Я скучала по Каю и Стиву, как бы не вышло, и чтобы не случилось, они слишком долго и слишком давно мне близки, чтобы навсегда вычеркнуть их из своей жизни. И обнимать Стива — как вдохнуть внутрь потрескивающую от молний тучу, но я рада, что он стоит на своих двоих, пусть и ощущается иным и рассматривает своими чернеющими от тьмы глазами, боясь мне навредить. В его объятиях горячо и сам он будто раскалён, смотрит — плавит… И если раньше от него ощущалось это особое напряжение, то теперь его будто выкрутили на максимум, удвоили или даже утроили. Стив как концентрат чего-то тягучего и порочного, обжигает, как острые специи, от него першит в глотке и выделяется слюна, а ещё бегут бесконтрольно мурашки. И дело тут в том, что тело, привыкшее к ласке за пару недель, изголодалось, или Бушар внезапно вживил внутрь себя сверхмощный магнит, но к нему до странного сильно тянет. Раньше подобного за собой я не замечала, пусть и реагировала. Он другой. И не только в плане энергии — внешне. Взгляд стал глубже — втягивает как в пропасть, бездну, где дна не видно. Улыбается, но нет этого бьющего в глаза вопреки всему света, горячего как солнце. Он теперь словно затмение, что-то аномальное, сильное, многих пугающее. Но мне не страшно. Я чувствую, почему-то чувствую, что мне он не навредит, пусть и покачивает головой в отрицании, сказав, что сейчас вообще ни в чём не уверен. Коротко рассказывает о том какой стала его жизнь. Ни слова о сожалениях, проглатывая сомнения, не пасуя перед неизвестностью. Стив за меня рад, но если Кайден касается моего живота с нежной улыбкой и искренне поздравляет, зная, что я хотела этого, вопрос был лишь в отце — то Бушар прикасаться опасается. А я не настаиваю, смысл? За Стива обидно. Скребется внутри ощущение какой-то потерянности и безнадёги. Близкие, дорогие мне, любимые, пусть и по-разному альфы, потеряли так много… Дональд остался без семьи. Стив — тоже. Но у Дона есть хотя бы его родной лес, пуповина и Великая Мать, есть сила земли, что будет его питать как свое дитя. Неразрывная связь с природой, ощущение родственности с луной и стаей. У Стива ничего нет. Он одинокий волк, напитанный чужеродной ему тьмой, что изменила его изнутри. Да, он жив, и это главное. Но какой будет жизнь без привычных сердцу вещей? И я не представляю, что он ощущает. Каково это понимать, что стал изгоем не только для стаи — для целого вида. Таких больше нет. Возможно, и не будет. За Стива тоскливо. Для него хотелось бы покоя, после всего того, что ему пришлось пережить. Но жизнь ставит одну подножку за другой, и пусть он встаёт и двигается дальше — легче не становится. Никому из нас не становится. Мы так сильно успели измениться за столь незначительный срок, словно прожили порознь целые жизни. И это, к сожалению, выстроило непреодолимые барьеры. Пути разошлись. Грустно ли? Да, и это не скроешь. И, наверное, я так защищаюсь, психика натягивает на себя словно спасительный слой — радость от встречи с Малой, только бы не думать, что рядом друг — воплощение всего тёмного, а второй женат на мужчине и вибрирует как шаровая молния, подпитываемая куском отколотым от луны. Мала! Мала, чёрт бы её побрал, даже не сказавшая, что приедет с ухмылкой на багровых губах и с ярким взглядом мерцающих глаз. Мала, в чьих руках я как масло в секунду таю, и мне хочется то ли вопить от счастья, то ли от радости плакать. Я так ей рада, что внутри эйфория, а в груди дрожь не утихает. В скоплении мужской энергии — она как ключевая вода, смешанная со свежей кровью. Сила, которая не пытается меня прогнуть или подчинить, а мягко обтекает, укрывая словно пологом от всех. Мала… тысячелетний концентрат нежности, чуткости и роскоши в каждом взмахе ресниц. Красивая как никогда… или это я так сильно соскучилась? — Как ты, волчица? — Тихо у шеи спрашивает, оставляя невесомый поцелуй, проводит ладонью вдоль спины и отстраняется — смотрит сквозь длинные ресницы. А я жадно её рассматриваю и улыбаюсь. Не могу иначе. Вспышка абсолютного счастья затапливает до краёв. Это просто подарок небес — не меньше. То, что здесь Кай, который красивее, чем я помнила. Его гений, что ощущается альфой, Стив, который другой, но в порядке. Уолт, не сводящий с брата глаз. Всё это, безусловно, прекрасно. Но вампирша, моя любимая, единственно-любимая вампирша из всех кровососов — полный восторг. И пусть это гормоны, пусть это просто одиночество, что в себе утопило, но эта встреча… уносит меня в стратосферу от кайфа. Голова идет кругом. Внутри всё ворочается от удовольствия. — Сейчас просто отлично, — у меня губы будто заклинило. Я смотрю и не верю. Она здесь! Чудо же, правда? Совсем рядом, сжимает мою руку, смотрит мягко, по-особенному. Рисует свои волшебные треугольники, лаская взглядом. Мала… Неповторимая, яркая, запоминающаяся, а мне так жаль, что я не могу её пригласить и познакомить с Лоуэлл, так жаль, что они чересчур разные и это буквально невозможно. Так жаль… — Вы надолго? — С надеждой спрашиваю, понимая, что вряд ли задержатся. — Нет, после полнолуния улетаем в Париж к моей семье. Ясы сбежал от Стива, Гектор исчез, Мала со всем разбирается — классика. — Фыркает и закуривает, выдыхает дым в сторону. — А Мала хотела бы отдохнуть хотя бы немного от постоянно падающих на её голову проблем, но разве Малу кто-то спрашивает, чего она хочет? Хотя, в данном случае, Малу погубило ещё и любопытство, — задумчиво смотрит в сторону Стива. — Ты из-за него здесь? — Спрашиваю, догадываясь, что наша встреча не состоялась бы, не пожелай Стив увидеть брата или побыть в родном лесу, после пробуждения. И это немного задевает, пусть я и понимаю, что пока я тону в драме со своими мужиками, у Малы проблемы в разы более существенные. Как и ощущение времени другое. Для неё мы расстались не так уж и давно. Для меня прошло достаточно много, чтобы невыносимо соскучиться и начать нуждаться в ней… — Можно и так сказать. Не ревнуй, — тихо смеётся, — в топе моих любимых оборотней, у тебя почётное первое место, — вкрадчивый шепот, что вызывает у меня очередную улыбку. — А второе у кого? — Тоже у тебя, — хмыкает. — Любимый оборотень у меня один. Есть ещё уважаемый мной гений, но это другое, — морщит свой аккуратный нос. — Рассказывай, как там у вас с мальчишкой Морин, есть тенденция на улучшение? Или мне нужно подловить его и прижать за яйца к широкому стволу дерева, чтобы выбить из него всю дурь, и он прекратил выёбываться? — Всё сложно, — и это очень мягко сказано. — Кольцо есть. — Поднимаю руку, подвигав пальцами на уровне её глаз, замолкая, когда она её ловит и начинает рассматривать украшение. Гладит почти невесомо, ласкает острыми ногтями. Как-то до невозможного интимно. Или это просто так ощущается?.. — Метка есть. — Хрипло добавляю на грани слышимости, вспоминая как это произошло, как это завело, как это отпечаталось у меня внутри и теперь его близость ещё более невыносима, потому что хочется ближе. Намного ближе, чем он позволяет. — Приходит, когда я сплю — ложится рядом — уходит раньше, чем я просыпаюсь. Формально, он выполняет поставленной мной условие — спать со мной в одной постели. По факту — нет. То ли боится, что я прилипну и буду как сумасшедшая тереться и просить меня натянуть на узел, то ли, что сорвётся сам. И мне бы хотелось, чтобы второй вариант был ближе к истине. — С Малой это стало привычным, быть будто не исповеди. И то как внимательно она выслушивает, не отводя взгляда, спокойно впитывая каждое сказанное мной слово, приятно греет. Она, скорее всего, не одобряет часть сказанного и сделанного мной, но поддерживает. С какой-то особой безусловностью это делая. До сих пор непонятной мне… — Хочешь, я поговорю с ним? — Спрашивает, растирая в пыль остатки сигареты между пальцами. Так изящно, что я засматриваюсь. — Быть может он ошибочно решил, что ты теперь обязана прогнуться под каждое его «хочу» лишь потому, что у тебя нет больше вариантов. Я варианты ему озвучу. И даже не один, — плотоядно улыбается, сверкая глазами. — И что ты ему скажешь? — Догадываюсь, что услышу, но все равно провоцирую сказать это вслух. — Что украду его волчицу с девочками, увезу в самый роскошный, самый красивый замок и никогда больше его не подпущу. Ты будешь королевой, — заправляет прядь мне за ухо, пройдясь кончиками пальцем по линии челюсти, по нижней губе мимолётно, словно поцеловала. — Ни в чём не нуждающейся, обласканной, всегда красивой и счастливой. Наслаждаться свободой, собой и материнством. Растить двух мелких, что станут твоим достойным продолжением, воспитанные в любви к себе. Без зависимости от чужих ёбаных правил и желаний. Многие мужики отчего-то считают, что без них мы не способны качественно жить эту жизнь. И они могут пойти к чёрту, — фыркает, а я заслушиваюсь. И пусть понимаю, что описанное ей никогда не станет реальным. Картины, что она рисует… привлекательны и наполнены силой, самодостаточностью, наполнены ей и духом, что царит у неё внутри. Она такая и есть: свободная, самодостаточная, цельная, любящая себя и знающая свою цену. — Я теперь связана клятвой и меткой. В июне родятся девочки, а им нужна их стая и отец. Он знает, что я никуда не денусь. — И печалит ли меня это? У меня нет однозначного ответа. Какая-то часть меня, и дело не в гамме, отчаянно хочет быть с ним. Ощутить единение, близость и полноту чувств, позволить им наконец раскрываться. Часть меня мучительно страдает от невозможности слияния. Я не говорю о сексе, пусть тот и важен. Мне бы хотелось хотя бы его руки… объятия и тепло, мягкие касания, ласка. Хотелось бы слышать, как он вдыхает с моей кожи, как тонет лицом в волосах, баюкает в объятиях и крепче прижимает с каждой секундой. Слышать, как совсем рядом бьётся его сердце, для меня бьётся. Взгляда, в котором есть больше, чем недовольство или стена, которую не пробить. Я не хочу боли — я ей до отвала наелась. Я не хочу его скорбью давиться, как комьями земли. Не хочу пить коктейль из вины — я им уже отравилась. Хочется его любви, чтобы она внутри меня как раскалённые угли горела, чтобы в груди потрескивали костры, а кровь в венах бурлила. Но всё, что он даёт — присутствие время от времени, почти случайные столкновения и непримиримость. Никаких чёртовых компромиссов. Не заслужила. — Вопрос в желании, Лейла, и лишь в нём. Пока ты жива — всегда есть варианты. И для тебя, и для детей. Всё зависит от выбора, который ты готова сделать. Ты боишься, не готова крупно рисковать, и я понимаю, но провести в страхе всю свою смертную жизнь? Сразу за себя, потом за детей, теперь за будущее, в котором, возможно, лишь отторжение от собственного мужика и невозможность отношений с кем-либо? Потому что никто не рискнёт тронуть волчицу вожака, смертников у вас в стае точно нет. Бушар не считается, у них походу в крови бунтарский дух и прочее неискоренимое дерьмо, — снова закуривает, а я нахожу глазами Уолта, встречая его взгляд. И этот контакт насквозь пропитан оттенками тоски. Я по нему скучаю. Да, мы не можем быть вместе, но мы могли бы просто остаться близки. Общаться, разговаривать, поддерживать друг друга. В конце концов, мы знаем друг друга всю жизнь, живём в коммуне, в одной стае, это не запрещено. — Жалеешь? — Возвращает моё внимание к себе. — О чём? — Спрашиваю, вглядываясь в ее глаза. — О том, что не можешь быть с ним. Больше не можешь, твой гордый вожак не позволит. — Ты про Уолта? — Вижу её кивок и прикусываю губу, задумавшись. — Это сложно, Мала. — Зато честно. — С одной стороны — да. С ним было очень хорошо, спокойно, комфортно, уютно. Он умеет заботиться, быть рядом, окутывать собой. Сара — идиотка, что отвергла его. Если ради меня, а я не его пара, и он не любит меня, он готов был сделать многое и не боялся ответственности. То, на что он способен ради той, по кому сходит с ума? Она не понимает кого потеряла. Она потеряла. Не он, Мала. — Он восхищает тебя, — склоняет голову на бок, дым струится между её губ, глаза выглядят задумчиво. Она как будто сошла с глянцевой обложки, или с телеэкрана, дива… нереальная, совершенно невозможная, слишком идеальная каждой чертой и взмахом ресниц. Я засматриваюсь как под гипнозом. — Ты защищаешь его. — Чуть кривит губы и коротко облизывается. — Однако в нём есть что-то тёмное, оно сидит глубоко внутри будто заноза. Задушенное настоящее «я», что он практически сумел погрести под завалом искусственных масок. Им со Стивом не привыкать выдавать себя за других, скрывать истинность эмоций и чувств. И не признать, что что-то в их крови поёт особенно, словно сирена, невозможно. Поэтому я могу понять. Не то, почему ты сорвалась и напала на него, хищница. А то, почему ты осталась рядом, что именно тебя зацепило, заземлило им. — Но, с другой стороны, если вычеркнуть нашу с Уолтером связь, стереть и не допустить подобного развития событий, всё было бы намного проще. Дональд, возможно, разозлился бы и какое-то время показывал характер из-за моего молчания, но гораздо быстрее оттаял. Понять мои мотивы не так уж и сложно. Мы бы поговорили, вероятнее всего, уже даже помирились. Я жалею, что не могу быть с Уолтом, жалею, что вообще в это впуталась, жалею, что уехала, и вовремя не приехала, и вообще… В этом так сложно вариться, постоянно сомневаясь в собственных решениях, перебирая как бусины произошедшее. Это сводит с ума. В особенности: непонимание как именно всё исправить. Его мать говорит, что всё не так страшно, что время нам обоим поможет, я смогу простить его — он меня и дальше — лучше. Но поверить в это сложно. — Тебе нравится бывшая Мать стаи? — Прямо спрашивает. — Она удивительная, — искренне отвечаю. — Лоуэлл очень мудрая, спокойная, терпеливая и заботливая. Она ведёт себя как моя вторая мать, при этом мягко направляя и обучая меня. Рассказывает о тонкостях правления, о том с чем сталкивается Дональд, с чем придётся смириться, а чего нельзя допустить. — Звучит довольно мрачно, Лей, — хмурюсь, глядя в её глаза. — Тебя дрессируют под нужды принципиального, гордого и несгибаемого мужика. Довольно распространённая практика, чтобы сестра или мать втирались в доверие и несмышлёную невесту — как собачонку на поводке — обучали ряду команд. Так можно, вот так нежелательно, а так строго запрещено. Говори негромко, выказывай уважение, ставь в приоритет детей, а уже после мужа. Они учат быть умнее, кроткой, мудрой, знающей, когда говорить, а когда молчать. Якобы мягко его направлять, стоять за спиной созидающей силой, которая охраняет хрупкость сердца в груди правителя. Ведь за пределами вашей комнаты и постели, он суров и могуч — не позволяет никому увидеть своей слабости, зато с тобой наедине, раскрывается хрупким цветком — нутро наизнанку. И именно от тебя зависит каким будет его правление, ведь на тебе ответственность за его спокойстве и душу. Ты должна быть сильной, Лейла, очень сильной, ведь стать женой вожака — тяжкий труд, — у меня бегут мурашки от каждого её слова. Хочется спросить: не слышала ли она наши разговоры с Лоуэлл, потому что часть пересказывает дословно и это пугает. Пугает, что то, что я могла принять за искренность и участливость — подобным не является. Я так обрадовалась теплу и радушию матери Дона, что не рассматривала это ни с какой другой стороны. Пугает, что это может быть фальшью, я не хочу разочаровываться. Не хочу… Разочарования и без того слишком много. — Не смотри на меня будто призрак, волчица, — покачивает головой, уничтожая остатки сигареты, и берёт обе мои руки в свои. — Послушай меня, очень внимательно, хорошо? — А я киваю, онемевшая внутри. — Она — мать. Как бы не была тепла и обходительна, как бы не заботилась и не давала советы, не помогала и не окружала собой — она мать. Не твоя. Его. Понимаешь? — Конечно. — И в первую очередь — она всегда будет думать именно о нём. Чтобы он не сделал, как бы не поступил, даже если он задушит тебя в вашей постели, она будет думать о нём и будет его же оправдывать. Я уважаю то, что она не пошла на тебя войной и не стала давить авторитетом, изводя и портя жизнь. Однако, существует вероятность, что она пошла по иному пути не из-за тебя, Лей, а потому что ты беременна и ей нужно тебя задержать, успокоить и настроить на правильную волну. Ты управляема сейчас и внушаема, потому что растеряна и шокирована, не успела адаптироваться и рассмотреть реальное положение вещей. Настраивать мосты тебе надо не с его мамашей, волчица, а с ним. С ним же тебе жить. Хорошие отношение с матерью, никогда не перевесят гармонию со своим мужиком. Это он будет тебя трахать и на руках носить, это его детей ты будешь вынашивать и рожать. — Это понятно, это логично, но… В голове такая каша. — Я не призываю тебя к конфликтам. Я прошу тебя не очаровываться сверх меры и не позволять управлять собой. И я без шуток, могу купить тебе билет и забрать. Это не проблема. Не становись рабой. Забери своего мужика себе или вырвись из этого капкана, как бы мягко тебе не стелили внутри. Подумай, действительно ли это то, чего ты хочешь и чего достойна. Подумай, какой будет твоя жизнь. Представь, чего бы тебе хотелось и с ним ли рядом. Если да — борись. Если нет — уходи. Покажи ему свою женскую силу. Покажи, как много в твоих руках власти, девочка. Покажи ему, что он дурак, который ложится рядом и дышит тобой, но не прикасается, как диабетик над блядским десертом. Заставь его жалеть, что он испытывает твоё терпение. Прижми его собой к стенке, пусть истекает слюной, пусть мечтает оказаться внутри твоего роскошного тела, доведи его до истерики или срыва. Ты же хищная, в тебе огонь горит, ты его на поводке как щенка годами держала и дразнила. Этот щенок всё ещё у него внутри. Не смотри на морду матерого пса, что он натянуть пытается. Перед другими может он и вожак. Перед тобой он жаждущий тебя мужик, которого обидело, что ты не его член выбрала и не под ним от удовольствия кричала. — Каждое его «нет» как зазубрина внутри. Это так больно. Я никогда не думала, что мне будет так больно подобное слышать. И я не понимаю, как он это терпел, Мала. Моё нежелание принимать его, мой отказ. Я не понимаю. Я бы не смогла. — А он любит тебя, любит так сильно, что это чувство пинало его вперёд, заставляя скалиться разбитым в кровь ртом, но идти. По следу. Не будь жертвой, не будь загнанной дичью, не будь его рабыней, не будь смирившейся, не будь тихой. Если ты хочешь быть с ним — подними высоко подбородок, потому что теперь ты Мать стаи. Ты выше каждой волчицы в коммуне. Ты — власть. Ты равная ему, пусть и стоишь за спиной. Не тень — продолжение его. — Я не знаю как, — и я правда не знаю. Все мои попытки абсолютно провальны. Он избегает меня. Уходит от прикосновений, ускользает, если тянусь поцеловать, приходит, когда я уже сплю. Его практически никогда нет рядом. А грязно провоцировать его, добавлять стресса или нервировать я не хочу. — Да и что я могу, нужно ведь чтобы оба хотели. Лоуэлл постоянно просит меня не спешить, думать о себе и детях, отдыхать, хорошо питаться, не нервничать. Пару раз вставала на мою сторону, одёргивая его. — Вижу, как плотоядно улыбается Мала и затыкаюсь. — Ты ещё многого не понимаешь, — почти снисходительно звучит. Почти. Вот на грани. — Она манипулирует тобой. Даже если и вправду относится хорошо. Даже если называет дочерью, делает подарки, и сплошь положительна со всех своих сверкающих сторон. — Она правда мне помогает. Если бы не Лоуэлл я бы сошла с ума в этом огромном доме. С моим появлением она будто ожила. До этого находилась в глубокой скорби, слоняясь по дому словно тень себя прежней. И кто, если не бывшая Мать стаи, может научить меня как правильно поступать в различных ситуациях? Я ведь не имею опыта. Она имеет. — Быть матерью стаи несложно, Лей. Достаточно быть собой, научиться видеть глубже. Каждого, кто пересекает порог твоего дома. Чувствовать опасность, чуять потенциальных врагов, вынюхивать фальшь, беречь свой очаг. И держать яйца своего мужика в крепко сжатой руке, а детей купать в любви и нежности. Не всегда сила — когда в лоб. Зачастую именно мягкое давление, в итоге оказывается лучше мощного удара. Мягко и текущая вода обточит камень. Сильная струя об него разобьётся и не будет результата. Женщина правит хитро, тихо, вкрадчиво. Женщина позволяет думать, что главный он, что он ведёт, что она по его стопам ступает. А по факту — её палец указывает на цель, её слово подталкивает к решению, её настроение или реакция — мерило множества вещей в мужских глазах. Ты не представляешь на что способна, Лейла. Ты не позволяешь себе раскрыться, прячась в панцирь из обиды и жалости к себе. Пора расцветать, волчица, — тихо проговаривает с мягкой улыбкой. Переплетает наши пальцы, а я слизываю с губ улыбку. Смаргивая непрошенные слёзы. Мне бы возмутиться, что всем так и хочется меня учить, все такие блять умные вокруг, опытные и мудрые, а я дурочка. Мне бы обидеться, что считают незрелой, инфантильной даже, местами глупой или и вовсе слепой. Но… Не хочу. Время пролетает слишком быстро. Я не думала, что мы задержимся до раннего утра, собираясь вернуться в полночь. В итоге, уставшая, сонная, сытая и общением, и свежим мясом, в компании Уолта и Малы — возвращаюсь домой. Они идут от меня по обе стороны, такие разные, словно Уолтера послало само небо, а её из глубин ада — дьявол-искуситель. Однако, это не мешает разговаривать на отвлечённые темы, спокойно и без напряга, словно мы — все трое — знаем друг друга достаточно давно, чтобы избегать острых углов. С ними хорошо… Так хорошо, что идти домой — даже не смотря на усталость — не хочется. Там снова будут равнодушные стены, молчание со стороны моей пары и сковывающее меня словно в тиски одиночество, что сплетается с тоской и печалью. У меня нет сил на борьбу, пусть все и призывают не сдаваться. Я устала и просто хочу быть нужной, чтобы любили, а не испытывали и берегли. Во всех имеющихся смыслах. С Малой приходится попрощаться, когда выходим из леса. Идти в коммуну ей нельзя, а жаль. Мне бы хотелось показать вампирше свой дом, вещи для девочек, колыбели… Но рисковать и провоцировать — лишнее, поэтому остаток пути со мной рядом лишь Бушар. Тёплый, будто плюшевый плед, с мягкой улыбкой и этим его многослойным запахом. Я так привыкла к нему рядом, что хочется попросить уже по привычке, чтобы на руках отнёс. Чтобы прижал к себе, обнял и дышал мне в волосы. Чтобы нашептал тысячу приятных мелочей и успокоил. — Спасибо, это было прекрасно, — тянусь и сама его обнимаю, когда становится ко мне лицом, а к дому спиной. Собираясь попрощаться и уйти. Ещё достаточно темно, большинство всё ещё в своих постелях, улицы пустые. А я с удовольствием висну на его шее, едва ли не урча от удовольствия, когда оплетает в ответ руками, прижимая к себе. Обниматься же мне можно с другими? В конце концов, я же не неприкосновенность… — Да, замечательная ночь, — тихо отвечает, а я прикрыв глаза, даю себе несколько минут. Дышу им, впитываю небезразличие и близость. Наполняюсь. Мне приятно и кои-то веки не больно. Тоска, тихо скалясь, отступает. А мне нужна эта передышка. Маленькая, крохотная пауза перед реальностью, с которой я столкнусь за порогом дома. Только под кожей внезапно сотней игл — крошечные болезненные уколы прокатываются. Я не понимаю причины. Ни дрожи, что стекает от загривка, волнами мурашек. Тревога, которой накрывает слишком плотно в секунды, а следом загорается горящий расплавленным золотом взгляд в паре метров от нас, в темноте. Хищник, что тихо ждал в засаде. Дон… Я не почувствовала его. Ни запаха. Ни присутствия. Ничего вообще. И если бы он не выдал себя — так и не поняла бы, что Дональд совсем рядом и всё это время наблюдал, как меня обнимает его друг. Провокация, которой я не хотела. Ситуация, что может показаться подстроенной, специально смоделированной, чтобы добиться ревности, срыва, чего-то там ещё. Но как по мне, подобное слишком низкосортно и глупо, я бы не стала так поступать. Только Дону же хер докажешь. Он тупо отказывается меня слышать все эти недели. Отстраняюсь от Уолта, который не видит, кто за его спиной. — Ты в порядке, лакомка? — Тихо спрашивает, а у меня снова волнами дрожь вдоль позвоночника скатывается. Это плохо. Это очень плохо, потому что я не могу от Дональда отвести взгляд, а Бушар роет себе могилу. — Лакомка? — Голос Дона как раскат грома, что сотрясал небеса где-то вдалеке, а долетело лишь эхо. Вкрадчивый, глухой, рокочущий из глубины. А Уолтер оборачивается так резко, обостряясь в секунды, что мне бы встать между ними и не допустить. Ничего между ними не допустить. Вообще ничего. — Ты в порядке? — Дублирует вопрос, но звучит как издевательство в его случае. А глаза горят, глаза его сжигают на месте и слепят. — Всё хорошо, — цепляюсь рукой за Уолта, сжимаю выше локтя, привлекаю внимание. — Иди, — тихо прошу, знаю, что слышит. — Прислушайся к лакомке, — едко звучит следом, а я смотрю на него неотрывно, слыша, как Бушар отступает, каждый его шаг. Внутренне благодарю его за это. Очень сильно. Что не стал накалять или влезать, не усугубил — ушёл, как я и попросила. И мне хочется уйти. То ли в постель, то ли развернуться и отправиться к родителям. Но это всё усугубит, усугублять тут уже дальше нечего, всё и без того дерьмово как не посмотри. Напряжение не утихает. Утомительная непрекращающаяся война. Бессмысленная. Мне хочется уйти. И я делаю несколько шагов к входной двери, только он перед ней вырастает. Склоняет голову, ведёт носом, прожигает взглядом. Молча. Но я ощущаю, как он вибрирует от злости, весь раскалённый и негодующий — сейчас взорвётся. То ли от бешенства, то ли от ревности. — Я устала и хочу в постель, можешь осудить меня через пару тройку часов, вот также красноречиво посверкать глазами и наговорить какая я ахуевшая. В очередной раз. А сейчас мне и девочкам нужно отдохнуть, пожалуйста, — накалять лишнее. Но стоять молча вот так почти нос к носу — полный пиздец. Меня душит его запах и близость. То как вибрируют мои — не мои эмоции внутри. Насилуют, захватывают, уничтожают. Я не хотела, чтобы так вышло, но как это объяснить? — Всю ёбаную ночь ты пробыла с ним. Прекрасную, просто блять замечательную. А теперь пойдёшь и ляжешь в нашу постель? — Я бы не услышала, не стой он так близко. И мне хочется отключиться, чтобы не чувствовать его так сильно. Я едва разбираю слова, сам голос — триггерит каждый чёртов рецептор. Он — испытание для меня. Самое невыносимое. Как же утомил, а. — Ну ты же после того, как где-то пропадаешь ночами, приходишь и ложишься в неё. Откуда мне знать где и с кем ты был. — Голод не стихнет, пока я его не утолю. Голод до него, такой мощный, что сводит всё внутри. Голод аномальный, я не понимаю как это терпеть уже. Становится неважным вообще всё. Я просто хочу быть ближе. Мне нужно. Но почему не нужно ему? Как он это терпит? Как заглушает? Чем перекрывает? Кем? — Я никого не трахаю, — рычит на выдохе. — Сочувствую, может, стал бы добрее, — просто уберите его от меня. — Лейла, твою мать, — грудной рокот из самой глубины. Он вибрирует весь от эмоций. А я смотрю в его глаза и хочу исчезнуть. Сейчас же. — Какого хуя?.. — Мы просто гуляли, — не хотела оправдываться — оправдываюсь. — Кайден и Лиам прилетели, Стив наконец вышёл из комы, они хотели встретиться. Я давно их не видела и мне не нужно твоё разрешение на это. — Предатели стаи. И жена вожака. Ты вообще ничего не соображаешь? — Бесится и я даже попыталась бы его понять, но… У меня не так много близких, чтобы я разделяла на угодных и неугодных среди них. — У твоего друга брат вернулся практически из мёртвых. Мог бы порадоваться за него, — радостным Дон не выглядит совершенно. — Хотя, что ты можешь знать о радости, ты ведь не видишь ничего хорошего вокруг себя, зациклившись на скорби, обиде и прочем деструктивном дерьме, да? Дональд и его непримиримость, гордость и обида. Падите все ниц. Преклоните перед ним колени. Прогните спины. Власть тебя ослепила? Ты перестал видеть тех, кто был близок, вознёсся и потерял связующие нити? Я так не хочу жить. И если есть возможность увидеть тех, с кем я росла рядом и разделила слишком много всего — я не откажусь от них. Стаю никто из них не предал, просто в стае для них не нашлось места. Потому что они другие, так решила Великая Мать. — Шея затекает вот так на него смотреть. Чёртова разница в росте… Хочу в постель. Видимо попаду туда не скоро. — В тебе нет даже капли уважения. Ты создана для того, чтобы разрушать. Каждое твоё действие идёт против меня. В меня же направлено словно копьё. Чёртово наказание, — зло рычит, обходит меня и устремляется куда-то. А я как замерла, так и стою невидяще глядя на дверь. Я — наказание?.. Почему? За что? Зачем он так? Я не говорю, что права, но я ничего страшного не сделала, чтобы так реагировать. Ну не сидеть же мне в клетке, я ведь не раба, какого хера? Слёзы накатывают, застилают обзор, заполняют глаза. Больно. Больнее, намного больнее, чем звучащие «нет» или «уходи». Почему-то остро режет, полосует безжалостно. И я не в силах даже сдвинуться с места, приросла к порогу, приросла… И не откройся дверь, не окажись за ней Лоуэлл, не втяни меня внутрь за руку, так и осталась бы на улице, пока не рухнула бы без сил. — Пойдем уложим тебя, — тихо звучит, мягко, бархатной лаской. А я просто обнимаю её и прячу лицо в густых волосах, что растеклись по плечам. Мне плохо. И я не могу сдержать рвущееся изнутри рыдание. Надрывное, хриплое, болючее. — Тише-тише, — гладит меня по затылку, обнимает, баюкая. Чтобы не говорила Мала, мать Дона — отдушина. Без неё было бы сильно хуже и намного более дерьмово. Пусть и без того всё беспросветно. — Воспринимай это иначе, девочка. Не слушай сами слова — смотри между ними. Это лучше молчания. В молчании и безразличии всё гаснет и гибнет. Пока он выплёскивает свою боль — его душа ищет исцеления. И чем быстрее из него со словами выйдет этот гной обиды и скорби, тем быстрее он очистится от прошлого и сможет вперёд идти. Пусть говорит — не слушай. Смотри в его глаза и чувствуй, ты же чувствуешь как он горит. Чувствую, но этого мало. А ещё меня бесит, что я должна терпеть, пока он выплёскивается. Я должна за него бороться — почему-то не он за меня. Я не хочу быть должной, я хочу, чтобы меня просто любили. Это что так блядски много?..