Нейромедиатором по струнам души

Лейла

Как понять, что именно было реальным? Вокруг тихо. Не слышно птиц или шелеста листвы, не шумят насекомые, не копошатся в земле. Исчезли отдалённые разговоры. Чьи-то шаги. Скрип половиц. Бьющая в окно ветка. Заводящийся где-то вдали мотор мотоцикла. Нет ничего из привычного. Там, где я нахожусь — вакуумная, абсолютная почти пугающая тишина. Словно меня закрыли в огромной банке как мошку, плотно закрутив крышку над головой. Волос касается хриплое дыхание. Горячо, словно я заснула в лесу летним днём и меня ласкает тёплый ветер. Он оглушает в невозможной, болезненной тишине, что окружает со всех сторон своими слоями. Укутывает. Как понять, что приснилось, а что действительно произошло? Прислушиваюсь к себе. Мысли будто онемевшие. Голова ощущается переполненной. Тело словно бутыль, который ещё немного и от переизбытка энергии просто взорвется на миллиарды мелких частиц. Я чувствую себя опьянённой. Близость альфы, в активной фазе гона, отдаётся вибрацией внутри. Инстинкты вопят подчиниться, отдаться собственным ощущениям, втереть в себя насыщенный, пряный и мускусный, терпкий и отравляющий запах в кожу. Вдохнуть его глубже. А ноздри зудят изнутри. Во рту пересыхает как во время наступления течки. По телу прокатывается жар волнами. Но я ведь беременна… Разве это не спасает меня от остроты реакции тела? Разве я лишаюсь этого периода невыносимого голода и сильнейшего всплеска гормонов? Почему тогда каждая мышца наполняется как силой, так и нуждой? Прислушиваюсь. Веки тяжёлые, поднять не получается. Пальцы непослушные, пока я тщетно пытаюсь сжать руку в кулак, зато прекрасно поджимаю их на ногах. Под щекой громко и сильно стучит сердце, долбит практически в висок. Прислушиваюсь. Вспоминая фрагментами, что произошло до того момента, пока меня не отрубило, утянув в кромешную тьму, без теней, чьих-то касаний и голосов. Кровь. Боль. Ужас. Слова о том, что всё предрешено и моя утроба благословенна, но разве тогда я не должна была понести будущим вожаком? Альфой? Великая Мать дала мне дочерей. Я чувствую движение как подтверждение мыслям внутри, мягкое и осторожное, но при этом сильное. Мои дети в порядке. Тогда что это была за кровь? Почему её было так больно, что я готовилась умереть, а Дон выглядел настолько испуганным и отчаянным, что я мгновенно простила тот холод, которым он неделями меня кормил. Прислушиваюсь. Тяну носом воздух — в меня проникает вместе с кислородом насыщенный запах, которым я окутана как пахучим облаком. Вкусно. Как если бы наркотик распылили и после по микрочастице проникал внутрь. Густо. Концентрация не одного лишь запаха, но и сила правящей крови, магия, что течёт у него внутри, окружает меня как кокон. Я чувствую эту мощь, ласку чужой силы, что напитывает, проникает в поры, рассеивается внутри, уплотняя мои ментальные оболочки, помогая восстановиться физическому телу. Он всё это время был со мной? Как долго? Я так рада, что ты в порядке. Тихий голос гаммы. Дрожащий, ослабевший и полный тоски, что смешалась с тихой искренней радостью. Меня пугает то как болезненно и испугано она выглядит. Какие огромные, заполненные болью её потухшие глаза. Всматривается, подходит ближе к самой грани сознания, принюхивается и опускает голову. Её разрывает от печали и безысходности. Волчице плохо. Плохо внезапно и мне. Что случилось, милая? Почему твои глаза полны боли и скорби? Ведь я слышу сердцебиение детей внутри. Чёткое. Сильное. Громкое. Слышу ведь. Вот оно не в такт с моим, а немного быстрее трепещет как крохотная птичка. Нам нужно радоваться, что маленькая волчица выиграла свой первый бой, но я не могу не скорбеть о её павшей в битве сестре. Признаётся, но на меня не смотрит, а я не понимаю собственных ощущений. Потому что услышанное шокирует и кажется нереальным. Меня настигла участь Лоуэлл? А наших с Доном детей участь их отца? Когда-то ещё в утробе Дон выиграл свой первый смертельный бой, вырвал себе право на жизнь, принял мощь правящей крови. Только я думала, что девочек это обойдёт стороной, ведь никто взойти на трон волчице не позволит. Но?.. Я не понимаю как реагировать. С одной стороны, моя дочь жива, она справилась, моя девочка — боец, вопреки всему доказала, что не упустит свой шанс и появится на свет. С другой же — вместо двух колыбелей, я буду раскачивать одну. Вместо двух частящих, будто птичьих сердец — рядом будет биться одно. Вместо четырёх обнимающих меня рук — будет две. Моя самая первая, самая страшная, самая болезненная потеря. Я думала, что первой будет кто-то из близких старшего поколения. Не дочь, которая даже не успела появиться на свет, а уже погибла. И некого обвинить. Не кому высказать. Некого наказать. Так решила Великая Мать. Только зачем было одаривать, чтобы после частично отобрать?.. Медленно сажусь. Голова с непривычки идёт кругом, зрение фокусируется с трудом, я явно проспала очень много часов, потому что желудок сжимается и спазмирует от голода, а тело хочется срочно размять — затекли все разом мышцы. Оборачиваюсь, видя расслабленное лицо собственного мужа. Формальность или нет, но он отец и только что понёс точно такую же потерю, как я. Очередную. Потерь для Дональда чересчур много на мой взгляд, но его продолжают испытывать. Заслуженно? Или это плата за то, чем после вознаградят? Будет ли награда за боль и искалеченность души и сердца? Я не знаю, что он пережил, пока смотрел на моё тело в крови. Я не знаю как долго он находился рядом и что именно ему пришлось сделать, чтобы я смогла выкарабкаться и вернуться с наименьшими потерями. Я не знаю мог ли он повлиять и спасти их обеих. Но одно я чувствую — он так много отдал себя, чтобы напитать и восстановить, что у меня практически похмелье от переизбытка. А ещё он в гоне, его тело взбудоражено и ноет, но Дон не отошёл от меня, служа живым матрасом. Я грозилась уехать, и всё ещё планирую это сделать. Мне нужно проверить состояние теперь уже одного ребёнка в человеческой больнице. Пообщаться с Малой и развеяться, просто перезагрузить мозг, расслабиться хотя бы немного без постоянного гнёта, купить детских вещей и что-то снова решить. Буквально недавно я сняла обручальное кольцо, дала зелёный свет на другую волчицу в доме и приняла как факт, что являюсь просто инкубатором и формальной женой. Меня не простят. Меня не станут безусловно любить. Виновата я или нет, уже не имеет значения, если обиженная сторона закрыта и не готова к обсуждениям, непреклонна и не стремится что-то изменить. Теперь, после того как я слышала его тихий шёпот, обращённый к Великой Матери, чувствовала его руку, что крепко сжимала мою, а я царапалась от боли, теряя сознание, спала в его объятиях и напитывалась магией, что течёт в сильном теле… имею ли я право быть неблагодарной и просто уйти, проигнорировав огромный шаг с его стороны? И пусть нас объединила не страсть, а общее горе — в испытаниях и закаляется нечто действительно настоящее, верно? Важнее сохранить друг друга в период, когда хочется опустить руки и сломаться, чем тогда, когда беззаботно тонешь в удовольствии и приятных эмоциях, наслаждаясь каждой минутой контакта. Потеря — не пластырь, потеря — напоминание, что жизнь скоротечна даже у нас — оборотней, мы не бессмертны и подвержены напастям, сильнее людей, но всё же хрупки, особенно в утробе. Он некрасивый. Острый будто клинок. Смазливым Дональда не назовёшь даже с натяжкой. Шея выглядит напряжённой, как и плечи, я вижу проступившие вены, что натянули его кожу. Губы сухие, лицо со щетиной, веки словно истончились, а под глазами залегли тени. Он выглядит истощённым и практически поверженным, а я понимаю, что падения его, мучений, страданий, боли, сожалений, потерь… не хочу. Вспоминая какой дерзкой была его ухмылка, как сверкали превосходством глаза, как он умел смотреть так… что я ощущала с расстояния — Морин, лишь от него шло это. Лишь в нём была особенная харизма, что располагала к нему и заставляла тянуться. Кайден брал красотой. Стив мужественностью. Уолтер правильностью, на которую бездумно велись и хотели испортить этот идеальный образ. Дональд просто был собой и этого оказывалось достаточно. Я помню его разным. Но не помню таким. Не помню, чтобы он сдавался. Не помню, чтобы молил и купался в страхе. Не помню, чтобы его глаза сверкали отчаянной решительностью, будто если бы меня не стало — он без раздумий ушёл следом. Не остановила бы даже ответственность перед стаей. Я и правда его наказание. Испытание. Уязвимость. Я и правда могу его погубить, то самое слабое место в несокрушимой броне вожака, который обязан стать монументальным и внушающим доверие. Он столп общины, сердце земли и коммуны, защита и мощь, в нём течёт кровь очень древнего и сильного рода. Ему нельзя умирать. И вот она я как заноза в огромном сердце, что измучивает и не позволяет лучшей жизни для стаи искать. Мне жаль, что существует эта связь, которая не принесла никому из нас счастья. Мне жаль, что будучи настолько молодыми и гордыми, мы совершили ошибки, которых могли избежать. Мне жаль, что время не отмотать. Аккуратно снимаю с тела халат, встав напротив зеркала в ванной. Кажется, это комната одного из братьев Морин и мне не слишком интересно почему мы именно здесь, а не у Дональда. Возможно, там было всё залито кровью или безвозвратно испорчено, а ещё он не хотел в памяти пережитое воскрешать, потому ушёл в пустующую часть дома. Подальше от места, где случилась трагедия. В зеркале вижу себя. Вроде бы прежнюю. Но что-то изменилось в глазах. Стал меньше живот. Если ещё недавно он внушительнее начал проступать, ведь я переступила экватор беременности, сейчас он словно откатился на недели назад. Аккуратный, почти незаметный, твёрдый. Но он есть… Моя маленькая воительница мягко проплывает под ладонью, что я укладываю внизу живота. Чувствую её, словно она тянется и хочет прикоснуться. И понимаю, что не вижу реальность, всё размывается, глаза застилают слёзы, то ли невозможной печали, то ли такой же сильной радости. Я могла их обеих потерять. Две потрясающие души, чистые, славные, прекрасные девочки, которым я собиралась отдать всю себя, баюкать и любить со всей имеющейся во мне решительностью. Маленькие, совсем крошечные волчицы, которых я бы на руках носила, с ними бы спала и посвятила свою жизнь их взрослению. Я могла очнуться с тишиной внутри, опустевшей, ставшей лишь оболочкой, как чёртов пакет, из которого достали посылку и швырнули в угол. Бутыль, выпитый до дна, со скудными каплями содержимого. Я могла проснуться без смысла. Той, что не сумела стать ареной для судьбоносного боя и вероятных перемен для всей стаи. Историческое событие. Я могла не пережить это и уйти вместе с ними, или они погибли бы из-за слабой меня. Всё могло быть другим. Но вот она я, стою напротив зеркала, нагая и с влажными от слёз щеками, касаюсь живота, в котором моё живое, активное, здоровое дитя и не понимаю, мне скорбеть или благодарить Великую Мать, что позволила нам остаться в живых. Обеим. Несмотря на то, что отобрала часть моего сердца в виде крошечной жизни, которой я собиралась матерью стать. Мне больно. Эмоции гаммы наслаиваются и хочется просто выплакать это всё, выпустить из себя, отпустить, переступить и пойти дальше. Мне плохо. Обострившийся материнский инстинкт, разбуженное женское начало, какая-то особая чувствительность внутри, не оставляют шансов, выворачивая наизнанку и тихий всхлип таки с губ слетает. Мне совестно и стыдно. Я была глупой. Рисковала моими девочками, пошла на ритуал, который, возможно, мог повлиять как-то? Скрывала их от родного отца, вместо того чтобы питаться мощью древнего рода, помогая детям набираться сил, быть может тогда всё было бы иначе. Не продумала. Не была готова. Не была достойна настолько великого дара. И поплатилась. Или ничего по-другому всё равно бы не вышло?.. Могла ли я хотя бы чем-то помочь моей крохе, что боролась в одиночестве, выдирая с кровью и болью право на жизнь? Могла ли я помочь моей крохе, что боролась в одиночестве, страдала и понимала, что не выживет, что шанса нет и она должна уйти? Могла ли я помочь им обеим? Простит ли меня выжившая дочь, когда узнает, что случилось? Разочаруется ли она? Разочарован ли Дональд? Рада ли Лоуэлл такому раскладу? Почему она не сказала мне всего, не подготовила, лишь пространно внушала, что я должна быть очень сильной? В этом было дело? Или есть что-то ещё? Слезами ничего не вернуть. Ими никак не помочь. А винить свою дочь за то, что та выжила, купать в скорби и тоске, страдать и кормить её этим — несправедливо и неправильно. Она заслужила большего. Она заслужила ответственную мать, которая делает верные выводы и учится на собственных ошибках. Она заслужила мать, что будет её любить, прекратит цепляться за обиды, прошлое, потери и гордость. Мать, которая всё отдаст за её счастье. Пусть мне самой, возможно, счастливой уже никогда и не стать. От меня так густо и концентрированно пахнет Доном, что я практически не ощущаю собственный запах. Прикладываю ладони к щекам, стирая влагу, чувствуя насколько раскалённое у меня и лицо, и тело. Горю, но не чувствую себя больной, скорее перегревшейся, словно спала под солнцепёком. Это так энергия Морин работает? Или я реально будучи беременной ощущаю симптомы течки? Как объяснить эту аномалию? Нет уничтожающего мысли желания, но у меня оплавляется всё внутри. Каждое касание к коже отдаётся мурашками. Тугие струи воды и вовсе почти причиняют боль, когда встаю под них, чтобы смыть с себя сон и жар, которого не должно быть. Но… Вижу сложенные стопкой вещи, не задаю себе лишних вопросов о том, кто именно вымыл моё тело и волосы, кто снимал одежду, кто не решился побеспокоить и оставил в халате после… Я не хочу думать о том, что уже произошло и ничего существенно не изменит. Был это Дон или его мать — не столь важно. Нагота никогда не стесняла, не пугала и являлась естественной. То, что он увидел меня в очередной раз голой — мелочь. Выйдя из ванной, ожидаю увидеть спящего альфу или поджидающего, проснувшегося от звуков душа, но комната оказывается пустой. Распахнуто окно, ветер гоняет тонкую тюль, грузно висят тёмные шторы. Внимательно осматриваюсь, понимая, что здесь мне нравится гораздо меньше, чем у Дона или у девочек. Пространство словно сжатое и гнетущее, мрачное. Обилие чёрного навевает тоску, которой хочется избегать, даже несмотря на произошедшее. Я не перестану скорбеть о потере ребёнка, но не собираюсь в этом тонуть и заставлять других это делать. В особенности выжившую дочь. Аккуратно ступаю к выходу, ноги ощущаются крепче, походка устойчивее, зрение лучше фокусируется. Голова всё ещё кажется немного тяжёлой, но вероятно это от переизбытка сна и энергии внутри, которой не было выхода. Кожа по-прежнему раскалённая, а внутри всё оплавляется и горит, что я пытаюсь игнорировать. Однако, едва открываю дверь, практически врезаюсь в Дона. Передвигайся я на скорости, снесла бы его вместе с подносом, где очевидно мой завтрак, что он лично хотел успеть принести, пока я в ванной, но… я оказалась быстрее. Молчит. Внимательно осматривает, принюхивается, выглядит предельно собранным и очень серьёзным. А у меня слова застревают в глотке. Мне одновременно становится так плохо, что хочется плакать и так хорошо от его близости, чувствуя мускусность пряного запаха и жар, что от него исходит. Мне одновременно хочется отшвырнуть поднос, уткнуться в его грудь и рыдать, пока не отпустит, выпустить из себя боль от потери, пережить это с ним и двигаться дальше. Выбрать уже это чёртово совместное направление и вместе с тем проигнорировать свои чувства забрать из его рук еду, сожрать всё до крошки чтобы после завести очередной необходимый разговор, оповестив о том, что в Ванкувер я всё же поеду. Вопреки всему я там окажусь. Мне это нужно. Мне одновременно хочется от него сбежать, потому что телу плевать, что оно понесло потери, тело рядом с ним раскаляется ещё больше, меня практически сгибает от того, что мой альфа в гоне, я отзываюсь на зов, что идёт у него изнутри. Сама природа швыряет нас друг в друга. Это неизбежность. Тут не до сопротивления. И вместе с тем руки зудят от нужды стиснуть ими его горячую шею, притянуть к себе, вычеркнуть всё, что было до долгие месяцы, просто вышвырнуть из нашей совместной истории. Раствориться в нём. Чтобы перекрыть противоречивость эмоций ощущениями. Заткнуть их. Молчит. Не нерешительный — осторожный. Сканирует, пытаясь очевидно понять в каком я и состоянии, и настроении. Мы сделали так много ошибок, что теперь нет понимания как правильно, ведь все до единого шаги были хреновыми. И с его, и с моей стороны. Доигрались, пока не проучило, да так, что дошло всё мгновенно. До меня, по крайней мере. — Не понравилась комната? — Зато нравится как бегут мурашки от глубокого голоса. Он такой насыщенный, наполненный и полный вибрирующей силы, что отзывается дрожью в моём теле. Альфа в гоне. И я в странном состоянии крайне похожим на начало течки, которой попросту не может быть, но физиология издевается. А быть может у пар всегда так и неважно беременна ли волчица?.. Я ведь не имею подобного опыта. Такого никогда не было. — Мы можем спуститься в столовую, если дело в этом. Но тебе с малышкой нужно хорошо поесть, — словно в подтверждение у меня громко урчит живот, что будь мы не настолько напряжены и на дистанции — вызвало бы улыбку. Но Дон словно закаменевший, и мне тоже не слишком уютно рядом с ним, и тому множество причин. — В комнате мрачно и непривычно, но нет никаких проблем, чтобы поесть здесь. — Только во имя чего, Великая Мать, я так рискую оставаясь с ним наедине ещё и на кровати, ведь на неё приходится сесть с подносом, кто бы ответил? Я доем и не останется ничего, что удержит от острого желание узнать насколько твёрдые у него бёдра, когда сядешь на них. Я не хочу снова что-либо провоцировать, склонять к контакту и выглядеть оголодавшей без члена сучкой, что не успела очнуться, только потерявшая одно дитя, желает от души натрахаться, вместо того чтобы обсудить случившееся с тем, кого это в равной степени касается. Ничего не говорит, молча наблюдая как я съедаю гору панкейков, много бекона, омлет и фруктовый салат. Выпиваю большую кружку ароматного травяного чая с куском ягодного пирога, чувствуя приятную сытость и тепло в желудке. Еда больше не отсрочка. Не предлог отложить разговор на подольше. Не оправдание промедлению. — Ты правда думала, что я не приду, если ты позовёшь? — Решает начать с самого сложного или этот вопрос его волнует больше остального? — Какими бы ни были отношения между нами, я никогда и никому не позволю вам навредить. Даже если бы ты была лишь волчицей в моей стае, я — вожак, что откликнется на зов каждого, за кого я несу ответственность. Ты — моя жена, моя пара, мать стаи. — Я не… — начинаю и замолкаю, потому что он после паузы внезапно продолжает. — Ты — моя жизнь, — такие простые слова, что заставляют замереть и смотреть на него глупо хлопая ресницами, потому что я не знаю, что на это ответить. — Я был неправ, в том, что пытался залатать своё сердце, но упустил из вида, что ты не просто предавшая меня волчица, ты беременна и вам нужна моя сила и защита, а не одна лишь клятва и общий дом. Я недодал то, что был обязан, чтобы этот период прошёл максимально легко для тебя и ребёнка. Это сложно, Лейла. Я очень давно, очень сильно, одержимо люблю тебя, но я не могу успокоиться хотя бы немного, потому что мне настолько больно от мыслей, что ты была с кем-то другим, даже нося наше дитя, что ты готова была выбрать кого угодно, кроме меня, что это ослепляет. Возможно, будь я в другом состоянии в момент, когда узнал о тебе и Уолте, реакция была бы менее острой. Хотя я сомневаюсь, что это так. Ты всегда вызывала во мне такую бурю, что я едва справлялся. В последние месяцы в моей жизни происходит так много дерьма, что новость о вас меня просто добила. — Не уверена, что окажись я на его месте, вообще стала бы разговаривать с тем, кто причинил так много боли. И причинял её долгие годы, игнорируя, отвергая, а после не выбирая, даже тогда, когда Великая Мать указала на правильность выбора. Что даже с припиской истинности, идеальности… пара уходит в сторону и не останавливает ничего, не убеждает. Я бы сбежала и сошла с ума. Я бы истерила, скандалила, выясняла, прижала к стенке и попыталась узнать, что чёрт побери со мной не так, что все остальные желаннее? Меня бы уничтожало. Его и уничтожило, похоже. — Альфа тебя ненавидит, — и от этого мне больно. Слышать подобное, понимать, что большая часть существа моей пары относится ко мне негативно… Понимать, что я подобное отношение заслужила. Не найти оправданий для себя. Чувствовать пронзительную, невыносимую боль гаммы, едва сдержавшись и не прижав руку к груди, словно это поможет уменьшить ощущения… Я хотела, чтобы он говорил, я хотела, чтобы он выпустил изнутри всё, но оказалась не готова к этому. — Скажи мне что чувствуешь ты. Потому что мне больно до тошноты, я вижу кошмары с вашим участием, кровавые и жуткие. Ты оказалась в опасности, но снова позвала не меня, а его, несмотря на то что я отец детей. Ты делаешь мне навстречу шаги, я вижу, я не слепой. Но я не знаю как вырвать из себя эту боль. Как её убрать. А волк не может тебя простить. Он испуган, что ты пострадала, он расстроен, что мы потеряли дочь, он ждёт рождение маленькой принцессы, но ты… Тебя он вычеркнул, потому что не может смириться, не может отпустить, как бы не тосковал по гамме. Я не знаю как без тебя жить, в тебя вложен весь смысл, я ничего и никого не вижу, всегда развернут в твою сторону. Если у меня спросят, помню ли я вереницу волчиц, что прошли через мою постель, я даже имен не назову — мне было похуй, Лейла. Я хотел тебя, и никогда не перестану хотеть, но у меня проблемы с агрессией и слишком много силы в теле, мне нужно сбрасывать напряжение, потому всегда было очень много спорта и ровно столько же секса. Бездумно. С кем угодно. И это звучит для тебя дерьмово и нечестно, несправедливо. — Слов много. Много вложенного смысла. Много внезапной искренности и его взгляд тёмный, пронзительный, честный. Глубокая синева наливается золотом, искрит и ослепляет. Нужно что-то решить. Сейчас самое время, потому что дальше так нельзя. Дальше так невозможно. Подползаю ближе к нему, убрав поднос на пол. Сажусь совсем рядом, видя как внимательно наблюдает, но не делает ничего. Смотрит. Ждёт. Вздрагивает, когда обнимаю вот так боком, уложив голову ему на плечо. — Мне жаль, что наша девочка погибла. И я искренне соболезную тебе и твоей потере, Дон. Великая Мать нас одарила, но вместе с тем послала испытания, веря, что мы справимся с ними. — Как бы мы не были обижены, сколько бы не скопилось друг к другу претензий — наша дочь теперь первостепенная важность, а уже после всё остальное и ради неё мы просто обязаны наладить всё между нами. Он перетрахал всю коммуну и молча обижался? Я ранила его годами. Кто большая жертва? А это так важно? — Я позвала Бушара потому что знала, что он скажет тебе. Потому что на почве помощи мне, вы могли бы наконец хотя бы как-то взаимодействовать. Потому что такой друг нужен нашей семье. Преданный, сильный, смелый. Я позвала его, понимая, как это может выглядеть, но ошибок и без того было слишком много, хотя бы что-то всё же можно исправить. Я позвала его, потому что тебя это могло дезориентировать и заставить паниковать, а нужна была быстрая и трезвая реакция. Он был помощью не столько мне в тот момент, сколько тебе. — Я не хочу скорбеть о том, что мы потеряли, я хочу радоваться тому, что наша дочь выиграла свой первый бой. Маленькая воительница, такая же сильная как её мать, что со всем справилась. — И он прав. Почти во всём. А тихий голос, грудной рокот, что вибраций проходится по мне, вместе с жаром его тела, которое я оплетаю руками — действуют безотказно. Меня начинает вести. Пьяно и голодно. Нет никого лучше него для меня, даже не будь мы парой. Нет никого, кто так отчаянно и долго меня любил. — С находящимся рядом отцом, что питал собой, щедро отдавая. Я же чувствую как переполнена, как наполнена с избытком и едва ли не взрываюсь от энергии внутри. — Так же тихо в ответ. — Прости. Я не стану повторять каждый противоречивый или лишний поступок с моей стороны. За всё. Я просто хочу, чтобы всё наладилось. Ради нашей дочери. Ради нас. Поэтому я всё же поеду в Ванкувер. Созвонюсь с Малой, спрошу, когда она сможет прилететь и отправлюсь туда. Проверю как малышка, куплю ей много красивых игрушек и одежды. Сменю обстановку, прорыдаюсь у подруги на плече, отпущу это и вернусь другой, чтобы начать жить по-другому. — Я отвезу тебя, — я ждала протеста, но протеста нет. Хотя, если честно, попроси он не делать этого, я бы осталась, просто чтобы больше не усугублять. — И мы вместе сходим к врачу, потому что я тоже хочу убедиться, что вы обе в порядке, пусть у нас и есть лекарь в стае, если ты считаешь, что есть смысл в УЗИ, пусть. Я тоже посмотрю на дочь, чтобы ещё больше предвкушать её появление. — Чувствую руку, что укладывает мне на живот. Расставляет шире пальцы, а тепло его ладони пропитывает меня насквозь. Малышка отзывается, приветствует отца, шевелится. Слабо, едва ощутимо, ведь срок не настолько велик, но я отлично чувствую её. И нет ничего более правильного, чем уложить свою руку на его ладонь. — У тебя гон… — который он игнорирует одной лишь Великой Матери известно как. — У меня ощущения, словно я в течке, что невозможно. Либо твоя энергия так влияет, с учетом в каком состоянии ты меня заполнил собой. — Заполнил собой… Это звучит как… Вздыхаю, вижу, как опускает свои мерцающие глаза мне на грудь, а я в тонкой майке без белья, нет никаких глубоких вырезов, ткань плотная и не просвечивается, но у меня напряжены соски и он это видит. Видит… И меня обдаёт волной жара, его тело словно вспыхивает мгновенно, раскаляется, только Дон как не делал ничего, так и не делает. А я шокирована выдержкой, зная как может ломать в этом состоянии, как сводит с ума. Мне было сложно в овуляцию находиться в одном доме в Суринаме, меня убивало желание и срывающееся с цепи тело. Гормональный пиздец во всей красе. Меня убивало в самом начале беременности, да и после… аппетит лишь рос с каждым днём. Меня убивает и сейчас — я чувствую Дональда. Я так сильно и ярко чувствую его, что не понимаю как это можно выдержать и не поехать крышей. Как он так владеет собой? Скорбь или нет — я не могу. Я не могу… Прости меня, дитя, ты навсегда в моём сердце, и не пройдёт ни дня, чтобы я не помнила о том, что носила тебя в утробе много недель. Но рядом мой альфа и я нужна ему. Сама природа призывает утолить этот голод. Сама природа умоляет прекратить его мучить. Сама природа разрушает барьеры. — Главное, что ты в порядке, с остальным я способен справиться. — Я не способна… — выдыхаю, подаваясь к нему, удовлетворённо втягивая загустевший запах. Толкаю в грудь, чтобы упал лопатками на постель, нависаю над ним, всматриваюсь в светящиеся золотом глаза, в заострившиеся черты, понимая, что это может закончиться катастрофой для нас. Если после нашего контакта он снова что-то обронит про Бушара, я просто его прикончу. Придушу собственными руками, перегрызу глотку. Если он попробует как-то приплести Уолта и то, что я с ним была, то какой я была, то что я делала или не делала — Дональд труп. — Альфа ненавидит. А ты? — А я? — Спрашивает тихо, рассматривает моё лицо. — Ненавидишь меня вместе с ним? — Если он скажешь «да», я просто уйду в свою комнату и попробую наш разговор осмыслить, начну поиск вариантов каким образом исправить эту ситуацию. Как наладить наше общение. Как выстраивать отношения, пусть даже только лишь ради ребёнка. Если он скажет «да», я пойму, что не стоит первой его трогать, ему нужно время чтобы отпустить прошлое, а значит всё, что я могу, ждать и не накидывать дерьма сверху. Если он скажет «да»… — Нет. Его губы на вкус горькие как кофе, будто пока он ждал завтрак для меня — выпил кружку, но ничего съесть не смог. Его губы горячие, раскалённые, упругие, гладкие, податливые… Его губы раскрываются, а сам он подаётся навстречу мне. И больше нет той убивающей меня пассивности, когда он словно терпел каждое прикосновение и страдал от этого. Нет безразличия, которым пытался заполнить каждый наш контакт, делая мои попытки провальными. Дон не замирает, не держит при себе руки — запускает мне в волосы, притягивает ближе, а я чувствую, как его пальцы дрожат, как в кулаке на затылке стискивает, оттягивает корни и вжимает снова в себя. Его язык на вкус горький как кофе, но мне сладко… От того как перехватывает контроль, опрокидывая на спину, как вжимает собой, а меня оглушает громкость, с которой бьётся его сошедшее с ума сердце. Меня ослепляет бьющая из него голубоватым свечением энергия. Меня прогибает от голода, что позволяет ощутить, от эмоций, что внутрь проникают и чувств, которые не пытается скрыть. Смотрит, широко распахнув свои очень особенные глаза. Смотрит, говоря взглядом, без единого слова, что этого момента он всю свою жизнь ждал, а теперь хочет смаковать каждый миг. Смотрит, будто запоминает моё лицо, пока я под ним, или же хочет отпечататься у меня в сознании, перекрыть всех, кто до него был. Стереть их. — Не хочу навредить вам, — у меня бедра сами расходятся шире в стороны, когда я слышу его севший от возбуждения голос. И едва долетает смысл, всё чего я хочу — потереться об него, чувствуя какой он из-за меня твёрдый, потереться, прогнувшись в пояснице и пока он просто смотрит, стащить с него ненужную совершенно футболку, чтобы обеими руками пройтись по рельефной горячей груди. — Ты навредишь, если не позволишь насытиться тобой. Наконец сделать это. Я не хочу думать о смерти. Я хочу приветствовать жизнь. И отдаться зову природы, раз она решила, что мы две идеальные части единого целого. — Ладонями до пояса его спортивных штанов, сразу же пальцами за резинку, чтобы потянуть ниже. — Будь во мне, сделай то, что давным-давно должен был. — И что же? — Заполни собой, Дональд Морин, заставь сорвать от удовольствия голос, — слышу, как шипяще выдыхает сквозь зубы, оскаливая клыки, сверкает глазами и хищно ведёт носом, вдыхая запах моего возбуждения. И выглядит это просто потрясающе. — Лейла… — хриплый полустон, горячие губы на моих, совершенно животный поцелуй, глубокий и влажный, властный, полный неудержимой страсти. Концентрат желания, что словно наркотик впрыскивается в меня, заставляя откликнуться. — Лейла… — его словно душит хватка на горле, он срывается, я чувствую вибрацию сильного тела, чувствую жар, что источает, вижу, как сверкают его глаза. Зверь. Такой мощный, самый сильный, истинный вожак с бурлящей внутри него правящей кровью. Моя судьба, отрицаемая, отвергаемая, отталкиваемая. Но я не могу больше, я не в силах держать внутри это блядское признание перед собой же, так как его — я никого не целовала. С такой яростью и жаждой, с такой обидой, желая одновременно ласкать и пускать кровь. Так как с ним — я ни на кого не реагировала. Всё дрожит внутри. На ногах поджимаются пальцы. Я возбуждена до головокружения, чувствую, насколько не просто влажная — мокрая, а ведь ещё ничего не произошло. Так как к нему — меня ни к кому не тянуло. Непреодолимая магнетическая сила. Он ломает мою волю. Он заставляет наступить на глотку гордости. Он вынуждает отпустить обиду и возжелать стать лишь его. — Лейла, — на мне футболка и самые простые домашние лосины. На мне нет белья и это… позволяет влаге пропитать светлую серую ткань. Это позволяет ему заметить как расплывается пятно, вязкое, горячее пятно от смазки, что из меня сочится. Я не в течке, но я теку для него. Потому что мой альфа в гоне. Мой альфа. Мой. У него нет терпения раздевать меня и я понимаю. У него нет терпения стаскивать лосины — разрывает по шву, открывает для себя доступ к моему телу, жадно, широко облизывается, выглядя опьянённым, разгорячённым, таким сексуальным и опасным, Великая Мать… Надавливаю на его поясницу пятками, штаны я уже успела сдвинуть, теперь касаюсь горячего, гладкого, бархатистого члена, проходясь по стволу, сжимая крепче, приподнимаю бедра, чтобы в себя направить. Приподнимаю и голову, вместе с ним смотрю на этот момент соединения наших тел. В замершем времени, пространстве, в поставленной на паузу реальности. Я даже не дышу, хочу прочувствовать как входит по дюйму, идеально вскальзывает по обильной влаге, как до упора заполняет, прикрывает глаза и выдыхает так, словно после долгих странствий оказался дома. Никаких долгих прелюдий, не до чёртовых плясок, мы друг друга измучили слишком давно, чтобы процесс растягивать. Всё это мы можем сделать потом, когда его хотя бы немного отпустит и я пойму, что мне тоже пока что хватит. А сейчас… — Чувствуешь как благодарно я тебя принимаю? — По шее рукой провожу, чуть царапаю ногтями, по подбородку, задевая большим пальцем влажные, чуть припухшие от поцелуя губы. — Насладись мной, покажи мне свою страсть, свою силу и неудержимость, — шепчу, за затылок к себе притягивая, смотрю в глаза, что как две огромные бесконечности с самыми далёкими звёздами. Сплошь тёмный космос, его безразмерное пространство и глубина. Дышу в его губы и с силой сжимаю внутри, покрываясь чувственной взаимной с ним дрожью. Откликаюсь. Возбуждение в крови растекается словно кто-то впрыснул в меня серебро. Жжёт. От него мощь прёт с невероятной силой. Меня буквально вкатывает в кровать, утрамбовывает, это почти больно. Кожу покусывает как скачущим по нервным окончаниям электричеством. Я так хочу его смелость. Чтобы не сдерживался и отпустил себя. Чтобы отлюбил собой до обессиливания и я не могла ни стоять, ни ходить, превратилась в подрагивающее месиво на грани сознания. Я так хочу его не виноватым мужем — зверем. Но он начинает двигаться слишком мягко и плавно. Вжимаясь плотнее, растягивая меня неспешно, чтобы также медленно войти вместе с узлом. Я так хочу его рычания, чтобы сжимал под подбородком, в крепкой хватке стискивал горло, царапал мне плечи клыками, кусал до крови губы, присваивал и твердил, что никто и никогда не коснётся меня — он прикончит каждого, выпотрошит, закопает, сожжёт нахрен силой своей ярости. Я так хочу слышать о том, что единственная королева его огромного волчьего сердца. Что там ни для кого и никогда не было места. Что я такая одна, что забрала контроль, выкрала покой, уничтожила варианты. Что он во всех видел моё лицо и скольких бы не поимел, пусть даже в этой же постели — представлял меня под собой. Но он целует мягко, глубоко и тягуче. Проникает рукой под футболку, гладит грудь, ласкает пальцем сосок. Он со мной осторожный, пусть и входит до упора, трахает вместе с узлом. Он со мной плавный, будто раскачивает на волнах, гибко двигает бёдрами, а войдя целиком — потирается вот так с нажимом, чтобы лобком вдавить клитор. Он со мной голодный, но не желающий спешить, лижущий кожу на горле, хрипло выдыхающий и дрожащий, ласкающий влажными губами, нежный. Я подчиняюсь его навязанному какому-то медитативному ритму и впервые чувствую, что сексом, телом можно показать как много чувств внутри скопилось — они в каждом его касании, в каждом выдохе и взгляде, в каждом мелочи между нами. Я ожидала животной ебли, ведь он в гоне. А Дон и вправду решает насладиться мной и делает это со вкусом, будто всё время мира на его стороне и нас никто друг от друга не отгонит ещё сотни лет. А моя милая гамма расцветает. Глаза наливаются красками, становится ярче аккуратный нос. Я чувствую насколько она рада, пусть ещё недавно её затапливала скорбь. Ей больно из-за малышки, но в руках альфы… в его руках забывается боль. Она так ждала этого, так сильно хотела, что получая — наслаждается каждым мгновением лишь усиливая мои ощущения, заставляя запрокинуть голову и протяжно застонать, чувствуя как Дон ведёт по кругу бёдрами, находясь вместе с узлом внутри. Знает, что так усиливает стимуляцию, что меня сейчас одновременно ведёт от абсолютной наполненности и от того как надавливает на клитор. А там так мокро, я теку под ним и схожу с ума от жара, что источает его тело и плавит меня. Так мокро… Я слышу как соединяются наши тела, эти возбуждающие хлюпающие звуки. Великая Мать… Это аккуратное трение с минимальной амплитудой, неспешное и смакующее, при том насколько он каменный, просто невероятно твёрдый и я ощущаю каждую рельефную вену, что проступила на стволе… это невозможно терпеть. Мне так хочется заскулить, чтобы он ускорился хотя бы немного, стал более резким. Мне так хочется яростно двигать бёдрами навстречу, потому что оргазм очень, очень… очень близко, но он окунает в чувственный ритм, он невыносимо глубоко и ровно настолько же мучительно медленно трахает, потирается, осыпает поцелуями мою шею и лицо, гладит бёдра и грудь, прижимает к себе запуская руку под задницу. Подхватывает под колени, раскрывает сильнее и чуть меняет угол проникновения. А меня трясёт. Ощущений так много, что глаза закатываются, из горла хаотично вылетают стоны, я царапаю его лопатки и плечи, чувствую проступающую влагу и кажется просто потеряю сознание, потому что это пытка. Зависнуть вот так в предоргазме из-за того что нет бешеной стимуляции, нет сумасшедшей интенсивности, есть неспешное смакование, вместе с тягучими движениями, и оттого у меня от каждого проникновения бесконтрольные сокращения внутри, а тело сводит едва ли не судорогой. Всё обостряется… Мне хочется чёрт побери плакать и молить позволить мне кончить. Мне хочется хныкать, приказать не мучить. Мне хочется всего и сразу. Но в тоже время мне безумно, совершенно, абсолютно идеально и так хорошо, что мне бы вот так застрять навечно. Ровно каждый его удар бёдер кажется мне последним, что вот сейчас он снова вожмётся, заполнит без остатка, вдавит мой клитор и я взорвусь от наслаждения, но нет… Ровно каждый раз, я начинаю сильнее дрожать, предвкушая волну оргазма, что заставит прогнуться и закричать, начав ритмично сжимать его внутри, чтобы он вместе со мной кончил. Ровно каждый, как последний и оттого я в таком шоке плаваю в этом концентрированном сладком мареве, что ничего не вижу перед собой. Из уголков глаз стекают слёзы. Реальность размывается. Мне так хорошо, что я хочу рыдать от кайфа. Это какое-то абсолютное эмоциональное освобождение, меня словно вскрыли и выпустили всё изнутри, опустошили, подготавливая к лучшему в моей чёртовой жизни оргазму. — Лейла… — тихо зовёт, губы по моим щекам скользят. Я так погрузилась в удовольствие, что забыла о том, что он может всё неправильно понять. — Только не останавливайся, — вслепую поворачиваю голову и в его щеку утыкаюсь губами. — Ради Великой Матери трахай меня, это так хорошо… Как же идеально ты ощущаешься внутри, — я не узнаю свой голос, он похож на едва уловимый шёпот, а в ушах шумит кровь, я почти не различаю собственных слов. — Ещё немного, пожалуйста… — мне нужна всего капля, небольшая, крошечная капля, чтобы перевесилась чаша весов. Даже если он хотел сохранить эту плавность, мои мольбы заставляют его ускориться. Резче внутрь, со шлепком и острым, пронзающим меня импульсом удовольствия. Ещё резче, с каждым толчком быстрее, всё так же максимально глубоко, но… Боже… Это так громко и звуки настолько сочные, влажные, хлюпающие… Даже если он старался сразу довести меня до оргазма, а уже после себе позволить, я не оставляю ему шансов, подаваясь навстречу, слышу, как с его губ срывается рычание, а движения становятся яростнее. Даже если это кажется практически невозможным, в момент, когда он начинает кончать во мне, хрипя словно придушило в шею, напрягается всем телом, но не останавливается — меня накрывает следом. Разница в долю секунд, ощущение горячей спермы внутри и то как пульсирует узел и я впиваюсь в его лопатки когтями, разрывая до крови, изломанной фигурой выгнувшись и застонав так громко, что услышат далеко за пределами коммуны. Я хочу, чтобы услышали. Долгожданно. Ярко. Настолько мощно, что всё внутри сокращается ещё не меньше минуты, пока я двигаю под ним бёдрами, продлевая свое удовольствие. Мне кажется, я кончаю вечность, провалившись в кайф, смакуя его, подставляясь под горячие губы, что кружат по моей шее и лицу. Я дышу в его рот, притягивая к себе ближе, хриплю и постанываю, отказываясь выпускать, глядя сквозь ресницы в тёмные, такие же безумные как у меня глаза и не понимаю какого хрена я так долго убегала от того, что оказалось настолько сокрушительным, неповторимым и мощным, что всё остальное просто померкло. Виноват его гон? Наша истинность? Моя беременность? Всё в совокупности? Или просто Великая Мать подобрала мне того единственного с кем всё это возможно? Оттого и ощущения с ним не похожи ни на что другое? Как от подобного в своём уме можно отказаться? Как в своём уме согласиться делить его с кем-то ещё? — Я забираю свои слова обратно, — у меня всё ещё единичные сокращения внутри, но мощная волна удовольствия развязывает мне язык. — Какие? — Тихо спрашивает, приподнявшись на локтях. Я не выпускаю его, оплетая ногами и удерживая как в ловушке внутри. Мне слишком нравится эта предельная заполненность и ощущение набухшего узла. То, как он распирает. Смотрит насторожено, растрепанный, взъерошенный, на щеках почти лихорадочный румянец. Он некрасивый. Но цепляет. Каждая черта по отдельности и весь разом. Неидеальный. Но особенный. — Я не согласна, чтобы у тебя был кто-то кроме меня, — хотелось бы твёрдо и серьёзно, выходит хрипло и как-то слишком тихо. — Я не смогу. И я не хочу тебя делить с кем-то. — Моё предложение было продиктовано отчаянием и пониманием, что видимо ничего не изменить, раз он не собирается решать проблемы между нами. В одиночестве я не могла всё починить. У него не было вариантов. Я предложила недопустимое в моём понимании, но честное по отношению к нему, потому что он не обязан себя ограничивать и выглядеть посмешищем в стае, у которого жена в виде галочки, что способна лишь приносить проблемы. Никого ведь не обманешь. Он не появляется со мной при всех, нет тепла, нет чего-то красивого и демонстративного, нет ухаживаний, что нормальны и естественны, когда всё реально, а не… Моё предложение было логичным до потери малышки и сегодняшнего секса, что раскатал меня и показал, что именно я планировала отдать другой. Ни за что. Я не согласна. Не готова и категорически против. — Нет, конечно, — склоняется, прикасаясь к моим губам горячим языком, втягивает в глубокий поцелуй, обсасывает мои губы и дышит жаром. Раскаленный весь. Твёрдый… Он в гоне, ему нахрен перерывы вообще не нужны в его состоянии. — Мне никто не нужен, я и не собирался, даже если бы ты настаивала на этом, — выдыхает низко, рокочуще, чуть ведет бёдрами, а у меня дрожат ресницы, веки так и норовят опуститься. — Я выцарапаю глаза вам обоим, если… — Нет, — чуть прикусывает мою губу, тянет её зубами. Не больно — игриво. — Никаких если, — добавляет следом. — Никого кроме тебя. Больше никогда. Клянусь перед Великой Матерью. — Шепчет и снова целует. — Повернёшься? — Спрашивает, потираясь нос к носу. — Позволь вылизать тебя, поцеловать каждый позвонок твоего восхитительного тела и поставить метку, обновить её, — почему я дрожу от его слов? От откровенности и простоты, но важности его просьб? — Хочу двигаться в твоём теле, пока ты насажена на мои клыки, — как же божественно прекрасно меняется его голос, когда он возбуждён. Как же он дышит мной, как же кайфует от каждого прикосновения, как же он чувствует… — Хочу серьгу в твоём ухе, с огромным дорогим камнем. Хочу отдать тебе всё самое лучшее. Носить на руках, чтобы ты не касалась земли, моя королева, — отказать? Никогда. Это звучит как нечто совершенное и очень правильное. Желанное. Красивое. Чувственное. Не хотела хныкать — хныкаю, когда покидает моё тело, а я ощущаю пустоту без него. Сдёргивает наконец с меня одежду, оставляя абсолютно нагой. Целует грудь, облизывает оба соска с громким мычанием. Голодный. Дорвавшийся. Топит в желании, в горячей страсти, а тело отзывается мгновенно мурашками. Целует нежнее живот, каждый дюйм, гладит ласково, спускается всё ниже. — Повернись, пожалуйста, малышка, — тихо, вместе с мягкими ладонями, что невесомо по моим бёдрам скользят. Смотрит в ожидании, словно не верит, что я не откажу. Оказываюсь с прогнутой спиной, вытягиваю руки над головой, укладываясь щекой на подушку. Оттопыриваю задницу и раскрываюсь для него. Пусть смотрит как мокро и всё от влаги блестит. Пусть видит как из меня вытекает его сперма, какая натёртая киска, как она покраснела от прилившей крови. Пусть гордится тем, что это его рук — точнее, члена — дело. А мне нравится ощущать его взгляд. Я чувствую себя очень красивой и безумно желанной, когда гладит обеими руками по ягодицам. Растягивает в стороны, сжимает, наклоняется и целует каждую. Громко, звонко, с рычанием. А после влипает рядом с тугой нетронутой дыркой. Проходится ниже, облизывая одновременно оба отверстия и заканчивает на клиторе. Широким мазком, голодным, жадным. Идеальным. Повторяет снова, присасывается к припухшим губам, лижет, пачкая своё лицо в собственной сперме и смазке. Лижет… Причмокивая словно я для него десерт, лучшая сладость, долгожданная и необходимая. До смерти сильно. Лижет — меня так как он, с таким наслаждением, с такой самоотдачей, тихо хрипя и постанывая никто не лизал. Лижет, а после ныряет головой под моё тело, поцеловав снова в живот и тянет за задницу, чтобы я опустилась на его лицо. — Сделай как нравится тебе, кончи мне в рот, кончи на моём лице, девочка, — шепчет прямо в мою промежность, а я прикрываю глаза и дрожу от каждого звучащего слова. Гон у него. Но меня вставляет слишком сильно, ненормально сильно. Или я просто так давно и невыносимо хотела его, а моё тело так его ждало, что теперь будет вычерпывать до микрочастицы каждое ощущение от близости? Сумасшествие. Он позволяет скользит мокрой киской с той скоростью, что я хочу. Он позволяет вжиматься в его рот, заставляя лизать глубже, проникать внутрь языком, вычерпывать сперму и смазку, глотать их. Он позволяет тереться о его подбородок, подставлять обе дырки под ласку, стонать, сжимая его волосы на макушке и двигаться как одержимой, оглушая себя же стонами. И до обидного быстро заставляет сдаться. Это так хорошо, что я взрываюсь за считанные минуты интенсивной стимуляции, и пока дрожу, упираясь на руки, пока меня утрамбовывает оргазм, он оказывается за моей спиной, притягивает к себе за бедра и входит внутрь до упора. Горячий, твёрдый и влажный. Меня и без того выгибало от кайфа — уничтожает следом, словно я и не кончала. Трясёт. Ноги не держат, так и норовят разъехаться, я чувствую его очень глубоко, совершенно не так, как было когда он трахал меня сверху. Угол другой, ощущения тоже. Его член кажется ещё больше, а заполненность почти болезненной, но до чего же прекрасной, боже… Целует мою спину, лопатки и плечи, ныряет под моё тело рукой и начинает пальцами кружить по клитору, а меня снова трясёт. Бесконтрольно и сильно. Это невозможно выдерживать. Это просто невыносимо. Кайфа так много, что я не могу ему сопротивляться, оргазм на оргазм наслаивается, утаскивая на грань сознания, заставляя поскуливать и ему навстречу двигаться, подставляясь, подчиняясь, вбирая. У меня нет сил говорить, у меня нет сил кричать, я скулящее месиво, охрипшее от стонов, которое идеально и чётко, ритмично трахают, насаживая до упора. И кажется острее уже невозможно, невозможно лучше, куда уже интенсивнее удовольствие? Но его клыки оказываются у меня на загривке и реальность взрывается миллиардами красок. Он хотел, чтобы я кончила насаженная на его клыки — кончаю. В этот раз даже не вскрикнув, не застонав, просто хрипя с крупной дрожью, беспомощно когтями за подушку цепляясь, вспарывая её. Теперь я принадлежу ему по-настоящему. Не вырвав это в истерике, не из-за манипуляций, не потому что надо, мы ведь перед всеми женаты — а потому что он хочет этого, и я очень хочу. Я чувствую, как идеально сливаемся в этот момент. Его чувствую, силу, что в меня струится, обласкивает и принимает. Мы соединяемся во всех смыслах, подтверждая прозвучавшую его устами клятву, брак словно наконец начинает работать так, как давно должен был, но… Слияние моего и его запахов. Слияние эмоций и чувств. Он внутри меня словно эхо становится. Я оказываюсь у него внутри. И прикосновение губ к месту укуса, мягкие поцелуи, мазки языком, пока собирает капли крови — скользят мурашками по телу. Мне хорошо, мне очень хорошо и я ни о чем не жалею, вероятно впервые поступая правильно. Пусть нас сейчас и толкнула друг к другу трагедия, впереди — я надеюсь — всё будет иначе, мы начнём с самого начала, попробуем всё выстроить вдвоём. Прекратив бороться в одиночку. Мне хорошо… В крепких руках, что к себе прижимают, укладывая набок, обнимая и убаюкивая. Момент единения только уже не тел — душ. Мне спокойно, комфортно, уютно. В этом состоянии хочется просто молча полежать. Не нужны слова. Не нужно объяснений, я прекрасно чувствую, что внутри него плещется ровно такой же экстаз. Он чувствует насколько я в кайфе, стабильна, спокойна и довольна. И этот момент хочется продлить, не вмешивая сюда реальность вокруг нас, проблемы, обязанности и ответственность, вместе со скорбью. Это можно повременить. *** Хотелось бы более естественно взаимодействовать с Доном, всё же мы не одну неделю живём вместе, видеть друг друга стало чем-то привычным, однако… я чувствую повисшую между нами неловкость, ведь всё внезапно изменило оттенки и настроение. Мы больше не враждуем, не провоцируем, не копим обиды — идём навстречу, пытаясь разговаривать и как-то контактировать. Но барьер, что был возведён и с его, и с моей стороны не желает исчезать так быстро и даже проведённое время в постели, обновлённая метка и прозвучавшие извинения с признаниями ситуацию не меняют кардинальным образом. Я дозваниваюсь до Малы, договариваюсь о том, чтобы провести вместе время и понимаю — до моего отъезда осталось чуть больше суток, в течении которых было бы желательно увидеть мать и отца, собрать вещи, продумать что именно я хочу приобрести для дочери, а ещё убрать ненужное из детской комнаты. Мне жутко спускаться. Как бы не утопило в чувственном кайфе, как бы не расслабил потрясающий секс, боль внутри не стихла и сталкиваться с ней лицом к лицу чудовищно, как бы не тлела тихая радость, что моя утроба не пуста. Мне жутко идти одной и я трусливо зову Дона, который не сразу понимает чего именно я хочу, едва ли не заикаясь и показывая жестами, потому что не могу произнести вслух, что идём мы не в комнату «наших девочек», а в комнату к дочери, чтобы убрать лишние вещи её погибшей сестры. — Я могу всё сделать сам, пока ты будешь отсутствовать дома. — И я знаю, что он может. Этим могла бы заняться и его мать, которая как никто понимает через что я сейчас прохожу, но мне кажется нечестным оставлять это всё на них. В память о моей девочке, я просто обязана участвовать в каждом этапе подготовки. — Нет, — отрицательно покачиваю головой, покусывая на нервной почве губы. — Я хочу участвовать. Я должна, — иду к комнате, не дожидаясь ни ответа, ни какой-либо реакции. Да, мы провели несколько восхитительных часов в постели. У него всё ещё гон. Меня всё ещё плавит словно я на открытом огне прожариваюсь. Но нет смысла оттягивать неизбежное. И лучше со всем разобраться до Ванкувера, чтобы после активно восстанавливать и себя, и наши отношения — всю свою жизнь. В комнате стоит две колыбели. Рядом лежат связанные для них пледы, тонкие простыни из натуральных тканей, наволочки и крохотные одеяльца. Я могла бы оставить их для дочери, я могла бы сделать вид, что всё пригодится, а малышке рядом с Великой Матерью они не нужны, но я готовила комплект для неё — он её и останется. Беру в руки, складываю аккуратно, скручиваю и завязываю атласной лентой под внимательным взглядом Дона. А мне не хочется говорить этого вслух, всё кажется очевидным, логичным, понятным без слов. Но… — Я хочу провести очень формальные, но вместе с тем необходимые мне похороны, пусть и некого хоронить. — Вижу, как вздрагивает и на несколько секунд прикрывает глаза, словно борется с болью. А я её чувствую в нём, я его чувствую… Сильно. — Мне нужно место, куда я могу прийти, чтобы в очередной раз сказать малышке «прости, что у меня не получилось тебя защитить». — У меня, Лейла, у меня не получилось. В этом нет ни грамма твоей вины. Нет ни крупицы. Если и нужно кого-то винить… — Мне нужно моё место скорби, где я буду окроплять землю слезами, укладывать для неё гостинцы и фантазировать о том какой она могла бы быть спустя год или два, спустя десять лет. — Перебиваю его, не хочу слышать о том, как он закапывает себя чувством вины помимо скорби. Я не считаю, что его слова верны. Я не верю, что свяжи он нас плотнее и будь рядом — итог был бы иным. Я уверена, что мне стоило просто быть с ним с момента как узнала, что беременна и не выёбываться. Либо всё произошло ровно так, как должно было произойти — только это не ластик, что сотрёт будто карандашный набросок боль, что разрисовала у меня каракулями всё внутри. — Мне это нужно, Дональд, даже если это выглядит не слишком здоровым желанием. Но прятаться в укромный угол и тихо скулить, чтобы никто этого не увидел я не хочу. Моя… наша девочка достойна того чтобы о ней помнили. Эта душа выбрала меня своей матерью, а тебя отцом и готова была к нам прийти, но ей пришлось уйти… возможно, на время, возможно, навсегда. — На заднем дворе мать садит свои розовые кусты. И там есть небольшое место, где раньше росло дерево, что когда-то давно посадил мой прадед, но его снесло ураганом, пробивая сарай насквозь. Я могу выкопать один из кустов, или попросить у неё семян, или мы можем посадить в память о ней не куст, а дерево, поставить рядом небольшую лавку и превратить тот небольшой участок в место памяти. Если ты действительно этого хочешь, — он говорит, а у меня скатываются по щекам холодные, будто растаявшие льдины слёзы. Словно мне падают снежинки на лицо. Словно плачет душа… Это больно. Но вместе с тем Дон и его предложение — я бы не придумала лучше. Дон и его мерцающие сочувствием и любовью глаза — пытка, потому что вместо того чтобы успокаиваться — начинаю рыдать едва ли не взахлеб, а он добивает — притягивая к себе и обнимая, вжимая моё мокрое лицо себе в плечо, пропитывая футболку моими слезами. — У нас будет самая красивая, самая сильная, достойная и любимая всей стаей, семьёй и Великой Матерью дочь. Её поддержит весь род, выстроятся за её спиной во главе с дедом, что напитают мощью правящей крови и не позволят ей навредить. Она уже прошла своё испытание на прочность, а значит просто обязана справится со всем остальным. — Но не её сестра… Сейчас я думаю о той, что ушла. И по ней моё сердце скорбит. — Маленькая кроха, что не смогла со всем справится — просто решила повременить и после обязательно вернётся к нам, как самый светлый и красивый светлячок в ночи, придёт и осветит собой наши жизни, а мы подарим ей ещё больше любви, потому что будем опытнее и ко всему более подготовлены. — Ты станешь самым чутким вожаком в истории, — всхлипываю, цепляясь за его бока, прошивая их когтями, не в силах сдерживаться. Потому что мне больно, а гамма и вовсе в истерике. Она слушает каждое слово своего альфы и пропускает через себя нашу боль, увеличивая собственные страдания во много раз. Ей так плохо, что я всерьёз беспокоюсь, как бы она не сошла с ума, не имея возможности ощутить лес под своими лапами, не имея возможности почувствовать себя живой — не призраком. Я знаю, что будучи беременными на моём сроке стараются воздерживаться от обращения. А с двойней и вовсе не рискуют вообще. Но неужели Великая Мать не позволит гамме выдохнуть и ощутить в своей шерсти руку пары и дыхание альфы, пока так скорбит? Неужели Великая Мать не защитит нашу девочку, не облегчит процесс превращения, не поможет? — Я стану кем угодно для тебя, — выдыхает, глядя на моё заплаканное лицо. — Ради вас, — укладывает руку на живот, мягко поглаживая. — Доверься мне, пожалуйста. Я облажался, Лей, но всё станет иначе, обещаю. Нет никого и ничего важнее вас двоих. Земля твёрдая. Не такая рыхлая как летом или поздней весной, ранней осенью. Уже почти не подмораживает, но тем не менее раскопать даже небольшую яму оказывается на так просто. Я аккуратно складываю свёрнутое одеяло и постель для нашей девочки. Маленькое покрывало, деревянную погремушку и пару носочков с забавными шнурочками и пушистыми бубенчиками. Вырезанную ложку, небольшого волчонка, что я связала им обеим, но разной расцветки. Сижу на коленях рядом с разрытой могилкой, смотрю на сложенные вещи, загребаю ладонями холодную землю и не вижу ничего перед собой, слёзы застилают всё. В горле дрожит, из носа течёт, в груди печёт от боли… Мне плохо. Мне очень плохо, накрывает так сильно, что я упираюсь ладонями в края ямы и едва ли не скулю в голос, кусая губы до крови, с силой зажмуриваясь, не в силах остановить это. Земля твёрдая. Под моими коленями ощущается словно камень. Ветер треплет мои волосы, и мне на мгновение кажется, что сама Великая Мать поёт свою сочувственную песнь, что звучит со стороны леса и зовёт меня к себе, чтобы обласкать и утешить. Мне плохо и я позволяю себе разрыдаться в голос. Некрасиво и громко, содрогаясь и чувствуя, как обнимают сильные руки, не пытаясь оттащить от могилы, просто находясь рядом, давая почувствовать жар мощного тела, прижимая к своей широкой груди. Его сердце бьётся также громко и болезненно как моё. Он фонит смесью скорби и сожаления, утыкается лицом в мои волосы, а меня трясёт. И от его близости. И от смысла происходящего. Мне плохо, но я чувствую на своей правой руке горячую мягкую руку, что теплом укрывают и открываю глаза, видя Лоуэлл, по щекам которой стекают такие же хрустальные, чистые, холодные слёзы. Она ничего не говорит, тут говорить и не нужно. Я чувствую на своей левой руке горячую мягкую руку собственной матери, которую не ожидала увидеть, но она рядом присаживается, смотрит также внимательно и сочувственно как Лоуэлл и выражает без слов свою поддержку. А рядом с ней, возвышаясь как дерево находится хмурый отец, у которого глаза влажно мерцают. И меня уничтожает это. Просто добивает. И без того бросило в истерику, до срывающихся хриплых подвываний в голос, а теперь ещё и все они… Все вместе по горсти на детские вещи. Все вместе до крупицы земли, руками же приглаживая. Словно укладывая мою… нашу девочку спать. Я не могу это вынести. Я не хочу лишать гамму возможности попрощаться, потому стаскиваю с себя куртку и худи, под удивленные взгляды семьи. Снимаю лосины и наплевав, что разорвётся в ошмётки бельё, призываю волчицу прийти. Мы рискуем, но на всё воля Великой Матери и если она нас зовёт к себе в лес, чтобы боль эту облегчить — мы придём. Обе. Мы скорбим вдвоём. Обращение ещё никогда не было настолько чувственным, неспешным, мягким и плавным. Я чувствую влияние альфы рядом, чувствую Лоуэлл и её силу, что вокруг меня клубится и помогает, чувствую поддержку собственных родителей и когда оказываюсь на земле не ногами — лапами, меня так плотно накрывает облегчением, а гамма настолько мне благодарна, что на душе становится немного светлее. Спасибо, Лейла. Всегда, милая, ты заслужила шанс попрощаться. Мы склоняемся к земле. Волчица лбом утыкается в вершину могилы и тихо скулит, роняя крупные слёзы. Сгибается, уложив на могилу лапы и подвывает на одной ноте. Болезненно и виновато. Она пытается выразить всё, что внутри неё скопилось. Не радуясь внезапной свободе и шансу побыть в физической оболочке на земле — скорбя о потере, что ранит её едва ли не сильнее, чем меня. Гамму обдаёт дрожью от самой макушки, когда за ухом чувствует прикосновение Дона. Его горячие сильные пальцы, что поглаживают, слегка массируют, касаются шерсти. Её обдаёт узнаванием, мурашками под подшерстком, и гамма сдаётся, подавшись к его руке, потираясь и поднимая свои влажные огромные глаза. А я вижу её отражение в глубокой синее, что мерцает золотыми искрами. — Девочка моя, — тихо шепчет и гладит её по переносице, обеими руками берет морду в свои руки, гладит рядом с носом, тянет к себе. Обнимает и осыпает градом поцелуев, пока гамма поскуливает от боли и удовольствия разом. Её душа истекает слезами. Её сердце болезненно бьётся. Но близость альфы… — Такая ранимая и нежная, — трётся лицом об шерсть, обе руки обхватывают шею, а у меня не просыпается даже крупицы ревности. Мне приятно, что он настолько чуток с ней. Она мягче меня, намного чувствительнее, ей очень нужно, чтобы её вот так трепетно гладили и не обижали. И то, что он делает — очень правильно и я благодарна. Очень благодарна. А ещё я безумно рада, что наша дочь активна и в полном порядке, её сердце громко и сильно бьётся, а гамма чувствует сейчас малышку намного сильнее и от этого восторженна и радостна. — Пойдём в лес, милая, — очередной поцелуй рядом с влажным носом. — Пойдем, моя хорошая, — зовёт за собой, прося мать забрать мои вещи, чтобы они не лежали на земле. Оставляем родителей позади. Отдаляемся от них. Бредём через всю коммуну вдвоём, он не перетекает в форму зверя, держится совсем рядом, постоянно поглаживает по голове гамму. Нас видят вместе. Кто-то оглядывается, ничего не понимая, кто-то замирает и всматривается, но все как один приветствуют своего вожака. Все расступаются, стоит лишь увидеть, что мы идём по главной дороге поселения. Подходим к лесу, а я чувствую как под лапами гаммы вибрирует земля и отдаюсь этому ощущению силы самой природы, что очень настойчиво зовёт к себе. Я слышу песнь Великой Матери, убаюкивающую, тихую, печальную, но полную любви и поддержки. Чувствую её пальцы в шерсти, мягкой лаской — ветром касается, а волчица дрожит и задрав голову к небу тихо воет, тихо, но всё более надрывно, пока рядом не подхватывает альфа. Мы не заметили в какой из моментов он успел обернуться. Упустили, прислушиваясь к зову леса. И вот наконец их взгляды встречаются, а я замерев наблюдаю, окунаясь в чувства волчицы, что так долго этого момента ждала. Это так много для меня значит, Лейла. Я знаю, милая. Отвечаю. Мне печально, но вместе с тем хорошо. Нам больно, но жизнь продолжается и внутри нас растёт удивительная мощная девочка, воительница. И ради неё… Ради неё мы сделаем всё. Соглашается. Ради неё и ради каждого ребёнка, что выносит наша утроба. Волей Великой Матери в нашем доме будет звучать счастливый детский смех и никогда более не стихнет, как и не коснётся более скорбь. Нет смысла отвечать, она и без того чувствует, что я согласна с каждым её словом. Нет смысла отвлекать её на диалог, когда на неё смотрят мерцающие жидким золотом глаза любимого волка, перед которым каждая мышца в теле гаммы становится вибрирующей и мягкой. Он не давит, но она покорно склоняет голову, пока альфа не подаётся ближе, ловит своей мордой её опускающуюся голову, подставляясь под подбородок и не позволяя склониться. Мягкий, пусть и ненавидит меня. Но не волчицу. На неё он смотрит с теплом и жаждой, он хочет её, он по ней тосковал и потому начинает обнюхивать, прикрывая свои удивительные глаза. Наслаждается контактом и широко облизывает, пробуя, после снова и снова. Трётся, обходя по кругу, оглаживает её всем своим мощным телом, крупнее и сильнее в несколько раз. Я слышу его тихий рык, чувствую остроту желания, что в них взаимно вспыхивает, но никто не бросается спариваться. Альфа подталкивает её, куснув у основания хвоста, игриво бодает головой и в следующий раз его зубы стискивают, но без боли, кожу на спине. Он хочет её. Нуждается. Альфа в гоне, но его гамма скорбит и ему вместе с ней больно. Каким бы жестким в моём отношении он ни был, с ней он заботливый. Тёплый, внимательный, сильный. Гамма не рискует быстро бежать, но неспешно трусить между деревьев, подставляясь под прохладный ветер, ей безумно нравится. Перебирает лапами, поскуливает, когда альфа отирается, кружа вокруг неё, сталкиваясь боками, получая от неё мимолетные покусывания и прикосновения шершавого языка. Мне больно, но я чувствую трепет, когда их хвосты сплетаются, стоит лишь волчице остановиться рядом с водопадом. Альфа ласков с ней, дышит за ухом, уткнувшись мордой ей в шею. Дышит и чуть прикусывает кончик, потягивает. Лижет её морду, по зубам проходится, по носу, язык к языку широкими мазками. А меня от этой интимности, от того какой плотный у них контакт, как инстинктивно они друг под друга подстраиваются — немного бросает в зависть. Вот бы настолько же просто было у людей. Вот бы нам с Дональдом не приходилось подбирать слова и сгорать от неловкости. Вот бы не было намешано столько всего. У них всё просто — альфа в гоне, рядом его волчица, ей плохо — он поддерживает, ей тоскливо — он отвлекает собой, ей нужна близость — даёт. Элементарно на каждом этапе. Гамма наслаждалась нашим сексом с Доном. Но она заслуживает свой момент единения и метку своего альфы, что она так ждала всё это время. И потому когда не одной лишь морды касается шершавый язык, прикрываю глаза, сливаясь с ней и погружаясь в то как волчица плавится под лаской своего волка. А он лижет её жадно, обнюхивает и снова касается под хвостом, пока гамма прогибается, подставляется, позволяет. Он мягок, не будь внутри неё дитя, мог бы действовать жёстче, резче, без промедлений. Но он сразу обильно смачивает её, а только после пристраивается, по дюйму погружаясь. Обоих потряхивает, обоих купает в кайфе, обоих накрывает безумно быстро, особенно когда челюсть на загривке сжимается и гамма завывает в голос, проваливаясь в пучину удовольствия. Я за неё рада. Ей хорошо — мне хорошо и в данном случае это работает безотказно. Пусть у меня не заладилось с альфой, возможно, наши отношения ещё долго будут крайне натянутыми, зато у моей гаммы есть её ласковый зверь, что готов любить и нежить, ласкать и поддерживать. А это уже много. Это очень много и она безусловно заслужила счастья. В лесу они проводят достаточно много времени. Сразу он вяжет её несколько раз. После вместе ловят парочку кроликов, пусть гамма и отказывается сырое мясо есть, потому что боится как это скажется на ребёнке. Но сам процесс охоты здорово её взбадривает и очень радует. Наблюдает за тем, как альфа сдирает зубами шерсть и сжирает добытое. Любуется, вылизывает начисто его морду, буквально умывает и снова оказывается под ним, тонущая в звериной страсти, оттаивающая, больше не льющая слёзы. В лесу они наслаждаются временем, но это не может продолжаться вечно, пусть я и не подгоняю, никак не вмешиваюсь и ни о чем не прошу, волчица сама решает, что самое время вернуться домой. Однако, сразу идёт не в дом — на задний двор к могилке. Ложится рядом, а я чувствую как к её боку прижимается альфа, его лапы оказываются под её мордой, чтобы она не лежала на голой земле. А сам укладывает голову на её макушку и так они замирают вдвоём. Гамму греет жар тела её волка. Она чувствует его взаимную скорбь, его любовь и нежность. Чувствует заботу, что не прогоняет, но немного приглушает боль, делая терпимой. Эта потеря не забудется нами всеми, но со временем, она будет пробуждать лишь тихую грусть о том, что не получилось с первого раза в свои объятия чистую душу ребёнка принять. Но мы будем ждать её. Мы будем ждать все вместе. У нашей прекрасной девочки будет всё. Обязательно будет, Лей. Вторит моим мыслям гамма. Спасибо, ты сделала так много, это был восхитительный день. Я рада, что тебе было хорошо, милая. Возможно, после попробуем ещё. Нет, я не хочу рисковать. Этот глоток воздуха позволит мне спокойно дождаться часа, когда маленькая волчица родится и мы сможем без страха ей навредить мчаться по лесу. Конечно.