Нейромедиатором по струнам души

Лейла

Не думала, что по дороге в Ванкувер начну скучать по Дону. Не думала, что начну скучать когда он всё ещё рядом, стискивает пальцами руль, сосредоточенно смотрит перед собой, изредка скашивая взгляд в мою сторону, выглядя крайне задумчивым. Не думала, что внутрь проберётся тоска от осознания, что его не будет рядом около недели. Только звонки или смс — ничего кроме. Непривычно так на него реагировать, не оттенять всё раздражением или обидой. Мне предстоит научиться расслабляться в его присутствии, а не сжиматься как пружина, концентрируясь на каждой мелочи и боясь допустить очередную ошибку. Мне предстоит научиться чувствовать его, при всём этом не скрывать своих эмоций, быть взаимной и внимательной к нему. Впереди очень много работы. Мы оба сложные, взрослые, с непростыми характерами и успевшие не раз ранить друг друга. И если задумываться о том сколько всего предстоит решить… становится волнительно и немного жутко. Ведь с одной стороны это довольно пугающие перспективы бесконечных конфликтов и притирки, но с другой — я предвкушаю то как мы будем узнавать друг друга, полностью отдавшись этому процессу. Впереди много этапов проработки наших отношений. Куча психологических аспектов. И хочется подойти с умом. Чтобы всё было правильно. И стало хорошо обоим. Но пока… Но пока я смотрю на него, скользя по фигуре взглядом, вдыхая загустевший запах, чувствуя его взбудораженное гоном тело и не могу не реагировать. У него получается сдерживать себя, между нами больше так ничего и не было, он не пытался склонить к сексу или чему-то интимному, пусть и не держал при себе руки, обнимая, прикасаясь, заботливо помогая встать — подавая руку и переплетая наши пальцы, поправляя мне волосы, смахивая крошку с губ после куска пирога. Но целовать или что-то другое?.. И я понимаю, он сдерживается, потому что произошла трагедия с нашей дочерью, мы оба в состоянии не самом стабильном, точно не в лучшем и кайфовать вероятно не время. Но… Я не увижу его неделю. Я неделю не почувствую то какой тяжёлый и многослойный у него запах, а кожа раскалена. Он будет успокаивать собственное тело собственными же руками. И я понимаю, что сама рванула в Ванкувер, а могла остаться рядом, но последние часы наедине перед разлукой мне хочется провести немного иначе и урвать свой кусок внимания. И не просто нежности и заботы. Я хочу его страсти и желания. Его хочу. И провожу по его предплечью кончиками пальцев, потянувшись, когда укладывает руку на стоящую между нами как барьер бутылку с водой. Раскрытой ладонью на крышечку, сам того не замечая ритмично постукивает, выдавая своё неспокойное состояние. А когда чувствует прикосновение — замирает и стремительно поворачивает ко мне голову. — Всё в порядке? — Обостряется в секунду. Паникует на пустом месте, но его можно понять — меня бы тоже пугало всё. Меня и пугает… — Не-а, — качнув головой из стороны в сторону, тихо мычу. Вижу, как хмурится, бросив взгляд на дорогу и снова возвращаясь глазами ко мне. — Что не так? Тебе больно? Плохо? Укачало? — И ответить можно очень по-разному, сказать есть что, копнуть глубже и оголиться. Объяснить, что тому причина не физическое состояние — внутреннее. А ещё мне просто нужно немного его перед тем как отпустить обратно в Сквамиш. Но я не умею, пока что не умею так с ним — словами через рот. Прямо. Хочется, чтобы он обо всём сам догадался и начал действовать. Хочется невозможного. — Лейла? — Останови машину, — прошу, пристально глядя в его потемневшие глаза, вижу, как хмурится, но выполняет, останавливаясь у лесистой полосы, вдоль дороги. Мы не проехали и половины пути. И вот она я — «сдержалась». — Если ты плохо себя чувствуешь, мы можем развернуться и вернуться домой. Я не оставлю тебя одну в Ванкувере, это сведёт меня с ума от беспокойства. — Физически я в порядке, не беспокойся, — выдыхаю, понимая, что задаю вообще не тот тон, что хотела, когда задумала отвлечь его от дороги, переключив внимание на себя. — Я просто… — как объяснить собственному мужу, что он рядом, а я по нему скучаю. По его рукам. По ощущению его тела. По удовольствию, что могу с ним получить. — Ты просто?.. — Подталкивает продолжить, а я прерывисто выдыхаю, стянув с себя худи и бросив к куртке на заднее сидение, оставаясь в тонкой нательной майке и мягких спортивных штанах. Кроссовки я успела скинуть в самом начале поездки. — Лей?.. — Наблюдает за мной, цепко следит за каждым движением. А после его лицо разглаживается, а на губах появляется ухмылка. Принюхивается, ведёт хищно носом, чуть прикрывает глаза и смотрит сквозь спутавшиеся длинные ресницы. Чувствует меня. Отъезжает на кресле, раскладывает почти до конца и протягивает мне руку. — Неудобно же, — тянет к себе на колени, обнимает, стоит мне оказаться на его бёдрах. Смотрит в паре дюймов от поцелуя, а взгляд мягкий, и сам он ощущается иначе, словно огромное пушистое горячее облако, что окутывает собой. — Мне придётся провоцировать каждую близость между нами? Такова наша реальность? — Спрашиваю, глядя на его мощную шею, которой касаюсь пальцами. Я его даже не попробовала толком. У меня руки не чувствуют, что он принадлежит мне. Тело не чувствует. — Ну я же не дикий, чтобы бросаться на тебя, — спокойный, урчащий, и ни капли хищности, он как домашний кот, поглаживает меня по бокам и спине, смотрит с теплом. А я не понимаю откуда в нём столько терпения и зачем оно ему вообще рядом со мной теперь. — Я планировал остаться с тобой на ночь, — его руки плавят, я чувствую их силу и хочется прогнуться, хочется кожа к коже, хочется ближе, ещё ближе, ещё интимнее. — А лучше не разлучаться вообще, но мне нельзя надолго уезжать, я не имею на это права, — выдыхает, объясняя то, что я и без того знаю. — Откуда в тебе столько выдержки? У тебя гон. — Если бы не моя выдержка, я бы сотни раз сорвался и не смог быть на расстоянии от тебя, пока ты фыркала в мою сторону, малыш, — поддевает пальцем тонкую бретельку, спускает неспешно по плечу. А у меня мурашки бегут по шее, стекают с затылка вдоль спины. — Для меня стало естественным игнорировать собственные желания, когда дело касается тебя. — Но больше не нужно. — Кажется у нас нарисовывается проблема. — В твоей выдержке больше нет необходимости. Не сдерживай себя, Дон. Я не хочу, чтобы ты сдерживался. — Вторая бретелька спускается по моему плечу благодаря его пальцам. Гладит от ключицы до локтя, так невесомо, что мне становится немного щекотно. — Не выстраивай между нами стену. Пусть в этом всём и нет твоей вины, ты защищал своё сердце, я понимаю. Больше не нужно, я не собираюсь тебе вредить, я хочу быть с тобой, хочу нашего будущего, хочу чувствовать твои руки, желания, эмоции — всего тебя. — Я так сильно тебя люблю… — властным, каким-то сумасшедшим кажется его жест, когда сдавливает мою шею рукой. Гладит по бьющейся вене большим пальцем, обостряется, проявляя свои хищные черты, позволяя их увидеть. — Так сильно люблю, что кажется если отпущу контроль — просто сожру, проглочу целиком, потому что голод настолько огромен… Он рос годами, вынашивался сотни, тысячи дней. — Сожри, — выдыхаю, словно придушило. Под кожей вибрирует, каждое его прикосновение к моему телу — ощущается прикосновением к самой сути. Он словно проникает намного глубже и метит. По мне потоками скользит мощь его энергии. Мурашками. Крошечными уколами. Нестерпимым зудом. И мне хочется ещё. Больше. Одним чётким движением дёргает майку ниже, заставляя ткань соскользнуть с груди. Соски обдает воздухом будто лаской. В глотке застревает стон, в глазах начинает пульсировать магическая сетка, расчерчивая реальность. Когти впиваются в его шею, прокалывают кожу — пускают кровь. Я слышу как рычит, приподняв верхнюю губу, оголяя удлинившиеся клыки, требуя моего подчинения — получая, заставляя захрипеть и двинуть бёдрами, притираясь ближе, чтобы почувствовать как сильно он хочет меня. Впитывать этот голод, вдыхать его, вычерпывать из мерцающего золотом взгляда. В нём так много силы в этот момент, Великая Мать, её так много, что мне почти больно ощущать как раскрывается огненным цветком его аура. Подо мной вожак. И его правящая кровь не просто подчиняет меня, она ласкает, поёт и это особенное, очень особенное ощущение быть для него единственной, уникальной, среди всех в этом чёртовом мире именно я та, что делает его уязвимым и слабым. Нуждающимся. — Не разбивай мне сердце, волчица, больше никогда — ты единственная способна уничтожить не только своего альфу — вожака, погубить целую стаю. — Дышу глубоко и часто, грудь покачивается в такт каждому вдоху. Дышу, чувствуя его руку на шее, крепкую хватку, острые ранящие меня когти, боль, что не обжигает — кажется, как никогда уместной. Капельки крови стекают по коже, щекотно к ключице и ниже к груди. — Я отдам тебе всё, что у меня есть. Я положу к твоим ногам. Поставлю всех перед тобой на колени и встану сам, если ты поклянешься, что больше никогда и никто не коснётся твоей души и сердца. Никто и никогда, иначе я просто убью обоих. — Его боль сочится порами. Его боль выплёскивается из светящихся глаз и ранит нас. Скорбь или нет, прошлое потеря не вычеркивает. Наша ушедшая дочь — ещё один шрам на его и без того уже израненном сердце. Я должна исцелить его, но я пока не понимаю как, пусть и очень хочу. А его искренность… — Говори со мной, — прошу, чувствуя, как сильнее впиваются когти. Понимаю, что его устами говорит альфа. Как прорывается звериное, обида преданного зверя, что не может принять произошедшее между нами. — Говори, альфа, — прошу, игнорируя боль, прерывисто выдыхая, когда громко утробно рычит и обостряется ещё сильнее. ПРошу впервые его вот так прямо. — Говори со мной. Говори. — Я так тебя любил, суку… Я так тебя ждал. — Режет в глазах, я не хочу плакать, но на слёзы начинает пробивать. Задевает. Обида в меня проникает так глубоко, что царапает словно ржавыми гвоздями само сердце. Не моя обида — его. А когти ещё глубже в шею входят. Каплями по коже стекает кровь, привлекая его взгляд. Но моя боль ничто в сравнении с той агонией, в которой он находится. Гамма — моя мягкая волчица, моя нежная и покорная — ещё не всё. Мы обе понимаем, что для полноты связи контакт должен быть и с человеком, и со зверем. Иначе никак. Иначе нельзя. Иначе всё сломается, не простоит, как стул, которому отломали ножку. Я вижу как Дон борется с собой, но каким бы ни был сильным человек, альфа намного сильнее и он продавливает его, сразу буквально вытолкав меня из машины, а после вылезая сам, не останавливая обращения, разрывая вещи Дональда, что трескаются и лоскутами оседают на землю. Нам везёт, что мы на повороте рядом с лесистой местностью, даже если по дороге проедут машины — никто не увидят, только если специально будут выискивать. Рисков нет. Но на улице всё ещё довольно прохладно, пусть я и не чувствую температуры толком, как бы не покусывало ветром соски. Волк не может говорить. Больше нет. Но он наступает, склонив голову, напирая на меня, заставляя пятиться. Наступает, тихо рычит, выглядя опасно, опаляя мерцающим взглядом, в котором так много всего плещется, что у меня не получается всё вычерпать. Не получается… А слёзы скатываются по щекам. Я чувствую вину перед ним. Не хочу, но чувствую. Я чувствую его боль как свою, она кислотой обжигает органы. Он и правда ненавидит. Только ненависть другая сторона, быть может даже более мощная… любви. Которую отравило. Он болеет мной, всегда болел и это измучило, а после Уолтом добило. — Прости, — выдыхаю и вижу как сбивается с шага, секундное промедление, а после снова наступает, а я спотыкаюсь на ровном месте и приземляюсь на задницу, тормозя ещё и руками, сдирая о почву кожу. Только отползать от него точно не стану. Я не хочу сторониться его. — Я знаю, что тебе плохо, тебе больно, — голос дрожит, пальцы тоже подрагивают, когда протягиваю к нему руку, хочу погладить по морде, но не позволяет, уклоняясь от моего прикосновения. — Ты не хочешь со мной говорить? Не хочешь меня слушать? — Снова тянусь к нему — получая ту же реакцию, вместе с угрожающим рычанием, и клацнувшей рядом с моей рукой челюстью. — Я не смогу отменить сделанное. Я не смогу стереть это. Этого ты хочешь для всех нас? Ненависти? Отторжения? — Я не думала, что меня так сильно заденет его отстраненность и злость, но это так глубоко и болезненно проникает, что не могу сдержать слёзы, что продолжают по щекам скатываться. Я сижу на земле, полуголая, растрёпанная, дрожащая, смотрю на него и не понимаю как это исправить. — Зачем тогда ты пришёл, если не хочешь меня, не хочешь говорить со мной, если я тебе не нужна?.. — Тихо, мне кажется слова и вовсе уносит ветер. Всё началось так сладко, страсть выплёскивалась, магия окружила нас, тела откликались и тянулись друг к другу. И вот передо мной мой альфа, мой… но ненавидящий, не принимающий, мучающийся, я же чувствую как у него всё спазмирует внутри. — Пожалуйста… — Мне кажется, что в пустоту. Что сквозь нарастающее рыдание не долетит до него, отошёл ведь и отвернулся. Ветер колет кожу. Я не замерзаю, это некритично, но мне некомфортно. Всё же не лето и будь альфа рядом, грей он меня своим телом, я бы и не заметила низкой температуры. А так… Тянусь дрожащими пальцами пытаясь нащупать бретельку, тяну её выше на плечо. Нахожу вторую и вздрагиваю, покрываясь ещё больше мурашками, когда сжимает почти до боли мои пальцы зубами. Не позволяет прикрыться. Смотрит вот так в дюйме от моего лица. Хрипло дышит, горячим дыханием, словно паром обдаёт. Принюхивается и утыкается в мои волосы мордой, а меня это добивает. Всхлипываю, тянусь, как бы не уворачивался. Тянусь снова и снова, даже когда рычит, тянусь один раз, трижды, десяток, успеваю ухватиться за большое ухо и сжать в кулаке. Притянуть его ближе, глядя в потемневшие глаза, в глаза — глубокое выстывшее море полное боли. Впервые трусь щекой о его морду, чувствуя какая мягкая, приятная, такая потрясающая у него шерсть. Альфа… Мой альфа. Строптивый и обиженный, непримиримый. Альфа. Что пытается вырваться, но если бы реально хотел — уже свалил бы, но нет — рядом. Альфа… Шершаво, мазком по моей шее, слизывая капли крови. По ключице и ниже. По груди, хрипло выдыхая рядом с проколотым соском, цепляя штангу клыками и отпуская. Напирает, толкая, заставляя упасть спиной на землю и проступившую молодую траву. Неудобно и дискомфортно, но идущий мне навстречу зверь сейчас важнее всего. То как нависает надо мной, рассматривает, словно видит впервые, обнюхивает с тихим рыком, проводит по моему телу носом, лижет кожу. Толкает мордой меня в щеку, заставляя повернуть голову, вылизывает места проколов, что уже начали стягиваться на шее. Только он всё ещё в гоне. И как бы не злился — реагирует. Увлекается. Срывается. Отпуская себя. Обида или нет — мы связаны. Я нужна ему. Я нужна… Я чувствую как его переламывает напополам, как его терзает то, что он сдаётся, отступая от принципов. Я чувствую, что ему плохо, но не могу никак это изменить, тянусь и запускаю в шерсть пальцы, притягивая ещё ближе. Я так хотела близости с Доном, но я не думала о том, что получу её от зверя. Я так хотела почувствовать язык на своей груди, чтобы соски блестели от слюны, у меня всё сжималось внутри от возбуждения, от одних лишь мыслей об этом — только получаю это от волка. Широкими мазками, влажно, жадно, словно хочет сожрать. Он буквально разрывает клыками тонкую ткань майки, что мешала ему получить доступ к моей коже. Лижет рёбра и живот, бока и возвращается снова к груди и шее. А я не хочу ему отказывать. Я не хочу прекращать это. Мне плевать что мы чёрт знает где. Мне плевать, что под моей спиной земля. Плевать на треплющий моё тело ветер. Альфа рядом и альфа во мне нуждается. Это важнее всего. Разворачиваюсь, сама подставляю ему загривок, прогибаясь в пояснице, склоняя голову, перекидывая на одну сторону волосы. И до чего же горячо по телу прокатывает волной, когда вдоль позвонков проходится шершавой лаской язык. Вылизывает так тщательно, отчищая мою кожу от песчинок. Вылизывает и лопатки. Дышит мне у затылка, потирается через слой ткани моих спортивных штанов, даёт ощутить своё возбуждение. И нет ни капли сомнений, я без заминок и промедлений, тянусь и приспускаю вместе с бельём штаны. Задрожав, когда чувствую, как ствол проходится по давно мокрым половым губам, я была возбуждена до края в машине, рассчитывая на горячий секс — секс я получаю, правда не с человеком. Он очень твёрдый. Крупный. Такой раскалённый, что у меня всё внутри пульсирует, а из глотки такой громкий стон вырывается, сливаясь с грудным рокотом альфы, что я едва удерживаю собственный вес на руках, слабея от силы ощущений. И его зубы на моём плече, то как прокусывает кожу — будто наказывает, как вонзается со старта глубоко, словно и хотел бы от меня отказаться — не может. В каждом его движении такой концентрат боли, что я умираю в этой взаимности и такого же неразбавленного кайфа. Это нужно нам обоим. Так нужно. Слишком нужно. И бёдра сами подаются ему навстречу вбирая целиком, чувствуя как распирает изнутри, это невозможное давление, граничащее с болью. Кажется, ещё самую малость и было бы перебор, но вот так… так идеально. — Забери меня себе, альфа, забери, — выдыхаю, стискивая его внутри, раскачиваясь под ним, а после вскрикивая, когда холку жёстко прошивает клыками. Боль сливается с экстазом. Магия словно мгновенно вскипает в нас обоих. А он срывается на животный темп, вытрахивая из меня каждый громкий стон, что подхватывает эхо в лесу. — Ещё, альфа, ещё, — подвывая на одной ноте, царапая ладони о землю, хныкая от интенсивности стимуляции и кончая на крепком большом члене настолько мощно, что сокращаются бёдра словно тело бьётся в конвульсиях. Пиздец кроет. Пиздец насколько, но он не останавливается, продолжая вдалбливаться и рычать, всё ещё стискивая на холке клыки. Кровь стекает по моей коже. В глазах всё плывет и пульсирует. Но остановить его? Никогда. Мне было страшно, что этого не произойдёт между нами. Мне было больно, что он отказывался и ненавидел, а то что сорвался, пусть мгновенно проблема и не решится я считаю хорошим звоночком, огромным сдвигом с мёртвой точки. Я безумно, бесконечно, невероятно рада что он во мне. В унисон со мной радуется гамма, до слёз растроганная, счастливая, чувствующая такой силы облегчение, что оно заполняет и меня. Так и должно быть. Так правильно. Именно так и никак иначе. Пусть он ещё и не раз будет протестовать. Шанс есть. Шанс для всех нас. Этот пока ещё неокрепший, но полноценный стул с четырьмя ножками выстоит, он выдержит вес испытаний, что для нас уготованы. Я уверена в этом. — Ещё, альфа, ещё сильнее, — хрипом в ответ на его громкое рычание. ***

Дон

Всегда, когда мне было по-настоящему дерьмово рядом неизменно находился один-единственный человек. Много лет, несмотря ни на что, как бы ни было сложно и больно, сколько бы дерьма я не вываливал на него, в попытке очистить собственный мозг, насколько бы не поступал противоречиво и эгоистично. Всегда. Блять, всегда он был со мной. Казалось был частью меня. И сейчас мне снова хуёво настолько, что хочется непрерывно выть, задрав голову к пасмурному небу, только бы опустело внутри. Потому что потерь слишком много. Чересчур дохуя на меня одного скорби. Отец, Дэн и Денис, дочь, Уолт. Я не справляюсь. Я тону в одиночестве, утягивает на тёмное без просветов дно, словно на моей шее неподъёмный булыжник, который не снять, не скинуть, не избавиться, участь свою не облегчить. И в присутствии Лейлы было намного проще делать вид, что не всё покатилось в бездну. При ней у меня распрямлялись плечи, а тело, душа, всё моё существо наполнялось силой. Но стоит ей оказаться на расстоянии, как я к ёбаной матери рассыпаюсь. Всегда. Сука, просто всегда рядом был он. Дополнительная голова, уши, глаза и сердце. Неродные, некровные, но настолько близкие, что казалось не было ни одного между нами секрета. Я доверял ему как никому, я даже себе не доверял до такой степени. И… Блядство. А мать подзуживает рядом, а мать всё бесконечно намекает, мать со своими советами не просто раздражает — выводит из себя перманентно. Я понимаю, ей тоже больно, я осознаю, что она видит намного больше ровно каждого из нас, я в курсе, что ей тоже одиноко и она хочет как лучше, но… да простит меня мудрейшая Великая Мать, я заебался и хочется от родившей меня сбежать. Сбежать даже из родного леса и стаи, просто продышаться. Полученная власть отрывает мне тяжестью руки и прибивает к земле. Я не ебучий слабак. Но меня ломает. Ведь правду когда-то говорил отец, король — не одна лишь кровь, короля королём делает его королева и свита. Король в одиночестве не сможет сделать ни-че-го. Нихуя совершенно. У меня есть лишь мать и скорбящая жена, что никогда не хотела становиться королевой. А свита… Мне больно об Уолте даже просто думать, голову мгновенно заполняет множеством картин совместно пережитых событий. А важнее никого рядом не оказалось, как показывает череда событий. Я не могу без него, мне словно ампутировали жизненно важную конечность. Но не получается простить. В моём сердце торчит этот отравляющий всё моё существо острый кинжал его предательства. Моё сердце кровоточит и не стихает оно, не слабеет, зацепило так сильно, поглотило с головой, что не выкарабкаться. Обида на Уолта как блядский колодец, куда я рухнул на самое дно. И если Лейлу я сумел понять, попытался принять случившееся, а скорбь смыла часть негатива, потеря оголила нашу взаимную уязвимость. То Уолт… Ему оправданий нет. Ни единого. И потому когда я сталкиваюсь с ним в лесу, первым порывом — уйти и сделать вид, что не заметил, плевать что мы встретились взглядом. Вторым же — вдавить его мордой в землю, затоптать, втереть, причинить как можно больше боли, чтобы он ощутил каково это. Он и ощутил, когда ты ебался с Сарой. Отзывается альфа, что априори на стороне Бушара. Я всегда на твоей стороне. Но Уолт нужен тебе, нужен мне, нужен стае. Он часть твоей стабильности и неприкосновенности. Он щит, который должен принимать первый удар против вожака. Ненавидишь его поступок? Ненавидь. Но не позволяй себе ослаблять собственные позиции как правителя. Ещё раз предать тебя в подобном вопросе он не сумеет. В остальном он бы не предал тебя и никогда не предаст, ты прекрасно знаешь это. Он знал, что она беременна, но не сказал мне об этом. Он знал, что у неё внутри мои дети, но продолжал трахать её и смотреть в мои глаза. Как будто не будь она беременна ты бы отреагировал менее остро. Как будто менее остро отреагировал бы ты. Все уже случилось. На заднем дворе могила неродившейся дочери. Лейла в Ванкувере зализывает раны. Ты собираешься жить прошлым, или начнёшь всё восстанавливать? Будь у меня голос, я бы сам поговорил с ним, раз у тебя отказали сраные яйца, и мошонка опустела, смотри как бы не исчез узел. Альфа впервые настолько резок со мной и по-настоящему злится. Я понимаю причину. Я отлично понимаю, почему он давит настолько сильно, ведь буквально недавно волк сам пошёл на уступку в отношении Лей. И не гон тому виной, не то, что он увидел её обнажённую грудь, даже не то, что погибла одна из дочерей. Альфа среагировал на её слёзы, на отчаяние в тёмных глазах, на боль, исказившую черты Лейлы. Он не смог быть жестоким, не получилось её отвергнуть, наказать, как бы не рычал, как бы не ранил клыками, после слизывал кровь и смягчался. И он может спорить, может доказывать, что в нём куда больше ненависти, чем любви, что никогда не простит, но я чувствовал его дрожь, когда он двигался внутри её тела, я чувствовал каким сильным был кайф и насколько это отличалось от той нежности и неги, что он ощущал от контакта с гаммой. Волчица для него сливочная сладость, ласка и чувственность, она что-то возвышенное, чистое, святое, потрясающее и восхитительное. Но человек… он трахал её с ощущением, что прогнул свою строптивую суку, пометил её, выдолбил из хрупкого тела воспоминания о чужом члене. Не простил, но не в силах отказаться и уйти. Альфа может рычать, но он снова сорвётся, только чтобы скользить по её коже своим жадным языком и смаковать вкус её возбуждения, давя внутри рвущийся из грудины рокот. Он ей одержим. Возможно даже больше чем я. Я мог бы пройти мимо, но останавливаюсь напротив. И Бушар замирает, взгляд не отводит, смотрит… позволяя увидеть в его глазах неозвученные претензии, сожаление, боль, тоску. Но там нет вины и это меня нахуй бесит. — Соболезную твоей утрате, Дон, никто не должен знать, что такое боль от потери ребенка. — К вожаку обращаются на «вы». Между нами никогда не было барьеров. Границ. Рамок. Чего угодно. Я не давил его своим положением, не требовал субординации, не заставлял следовать правилам, которые касаются всех остальных. И сейчас прозвучавшее — мой откровенный доёб, острая шпилька, которую мне хочется вогнать в него поглубже и прокрутить. Потому что нет выхода тому, что вскипает внутри и травит. И мне отчаянно хочется, чтобы он понимал это. Чтобы снова смотрел вглубь и блять понимал — понимал! — каждый мой поступок или слово. Чтобы слышал больше, чем я говорю. Как это всегда было. С ним всегда. Вижу тень, что налегает на его лицо. Уолт становится острее, а смотрит болезненнее. Я не хочу его ломать, но настырно толкаю к грани. Я не хочу его потерять, но довёл уже до того, что он вспорол себе глотку. Я не хочу его лишиться, я без него не смогу, мы словно сиамские были с детства, но отпустить предательство кажется чем-то попросту невозможным. — Мне жаль. Я не хотел твоей боли. — Не реагирует, несмотря на рычание, что срывается с моих губ. Я протестую внешне, при этом чувствуя облегчение внутри оттого, что отказывается выстраивать стены и ебучий высокий забор между нами. Не подчиняется. — Прости. И не за Лейлу. Прости за боль, что это тебе причинило. Я не хотел. — Я сука никогда это тебе не прощу, — в какой из моментов его шея оказалась в моей крепкой хватке, а я в дюйме от его сраного носа — упускаю из виду. Эмоций так много, реакция настолько острая, а мне до такой степени хуёво, что анализировать не получается. — Я бы ушёл, но у меня сыновья, которых я не хочу ни бросать, ни лишать полноценной семьи и стаи. — Вспыхивает протест на его слова, словно погладили против шерсти. Вздыбливается всё от загривка, скатывается колко по позвонкам. Когти впиваются в его горло, прошивая и пуская кровь. — Тебя никто не отпускал, — вылетает так естественно из моего рта, что меня же удивляет. — Куда бы ты не планировал съебаться, Бушар. Тебя, мать твою, никто не отпускал. — Я лучше убью его, чем отпущу. Мысль, которой вторит внутри альфы. Он ровно настолько же требователен. Он почти одержим тем, чтобы удержать Уолта рядом. Ему так нужно, что должно было бы насторожить. Не настораживает. Откликается. Резонирует. — Я не хотел причинять тебе боль. — Упрямо повторяет. — Тебе никогда. — Хмурится, глядя так пронзительно, что впервые именно мне хочется отвести глаза. Я принимал его как должное в своей жизни. Распоряжался им. Пользовался. Он просто всегда был. Вообще всегда. Я себя без него просто не помню. — Я не хотел причинить тебе боль. Блять, но я не робот, не железный, и у меня тоже есть чувства. Я на всё был готов ради тебя, — эмоций много не только у меня. Но это его «был» остро режет, полосует до крови, словно все стало иначе и я едва сдерживаюсь, чтобы не переспросить: в смысле «был?». — Но ты не можешь простить мне Лей, а я Сару хотя бы попытался тебе простить. И не говори мне о том, что это другое. Нихуя не другое, Дон. Не другое! Меня уничтожило это, меня раздробило на части, меня сводило с ума понимание, что она может стать твоей женой, твоей гаммой, и я буду смотреть на вас всегда. И знать, что она предназначена мне, но отказалась от меня в твою пользу. Двое самых необходимых мне человека оказались бы вместе словно насмешка. Неравноценно? Я годами носил это в себе и не собирался тебе мстить. Я и не мстил, просто случайность. И не надо говорить мне о её беременности, я блять не знал о ней! Я узнал уже после секса! — Не могу его слушать. Просто не могу, хочется свернуть шею или уйти. Хочется остаться, потому что в глазах его что-то плещется, что не позволяет свалить — вспоминаю бледность его кожи и почти стихший пульс и просыпается тот ёбаный ужас, что накрыл в тот момент, когда Уолт почти посмел от меня навсегда съебаться. Я не могу допустить этого. Я не прощу себя. Он нужен мне. Сука… Нужен. — И не надо говорить мне, что я предал ещё и в том, что промолчал о её беременности, не принес тебе весть, потому что она была в плачевном состоянии и я не хотел Лей навредить. Твоим же детям навредить не хотел. Моя боль сплелась с её болью, моё отчаяние с её отчаянием. Я дал ей то тепло, что она хотела от тебя получить, придурок. — Выдыхает сипло, а я понимаю, что глубже вогнал в его шею когти. Ещё немного и будет не до шуток. — Мне жаль, я не хотел твоей боли, но я не хотел, чтобы она дошла до края и нахуй сделала непоправимое, оставшись без поддержки с идиотом альфой, что ебал всех, кто подворачивался под руку, слишком гордый чтобы снова сделать шаг в её сторону. — Ты смеешь меня осуждать? Ты? Меня? — Мне уже терять нечего. Хочешь убить? Убей. Только позаботься о моих детях, у меня кроме них не осталось ничего. — Отшатываюсь, словно перебило каждый позвонок этим откровением. Боли так много, что её хочется то ли выхаркать, то ли всунуть себе в глотку не просто пальцы — всю руку разом, чтобы ком этот выдрать, а после каждую эмоцию выблевать. — Дефектный ублюдок, со сраными суицидальными мыслями, слабый кусок дерьма, что хочет трусливо свалить, избегая ответственности. — Пусть. — Таких как ты вздергивали в урок остальным, чтобы никогда не посмели опуститься до подобной низости. Тебя бы заклеймили узнай, как ты поступил с собственным вожаком, предал и обесчестил оказанное тебе доверие. — Вздёрни, — голос выцветший, вообще без оттенков. — Заклейми. Сделай показательным примером. Устрой прилюдную порку другим в назидание. Твоей волей великий Дональд Морин, да правишь ты долгие годы во благо стаи и Великой Матери, — я смотрю как становятся более тусклыми его глаза. Но я блять не хочу его доламывать, чтобы не извергалось из моего рта. Говорит обида — не сердце. Говорит сраная обида… Не я. Не та часть что до безумия в нём нуждается. И альфа злится, смотрит на меня с осуждением, пусть и не влезает. Злится потому что боль Уолта его задевает, пронзает, заполняет. А я как бы не хотел отмахиваться. Не могу. — Я никогда не прощу это тебе. — Как скажешь. — Не пытается оправдаться. Просто смотрит. Без протеста. Без злости. Словно становится пусто у него внутри. Смиренно. Сдаётся сука. Какого хера? Это не Уолт, Уолт никогда так не делал. Он спорил, доказывал, поддерживал, психовал, возмущался, успокаивал. Что угодно, но никакой сраной пустоты. Он даже собственного брата с его ненормальной парой сумел принять, пусть там и было абсолютное противоречие всему чему нас учили с пелёнок, что мы всосали с молоком матери. А сейчас? Почему сейчас он?.. — Какого хуя ты соглашаешься со всем? — Какой смысл говорить хоть что-то, если ты слышишь только себя в данный момент? Да и вообще. Есть правильное мнение — то есть твоё, а есть заведомо ошибочное. Я дерьмо — я усвоил. Больше мне сказать нечего. Если мешаю — могу свалить. Если мешаю настолько, что одна мысль о существовании меня в этом мире приводит в бешенство — можешь вздёрнуть, расчленить, разорвать, как твоей душе угодно, я повлиять на это не в силах. Единственную просьбу я озвучил. Дети и Рейна не виноваты ни в чём, чтобы отвечать за мои поступки. Мать и братья тоже не виноваты. Хочешь срываться — сорвись на мне и живи дальше. Тебе нравится в этом вариться — мне нет. Жизни мне тут всё равно не будет. Я так не могу. И не хочу. Жутко звучит. Звучит страшно. Звучит так тупо, блять, как же тупо. Так непохоже на него. Он другого сам осудил бы. И что в итоге? И я до этого довёл? Довели мы оба? Нас чему-то учат? Моя жизнь изуродована и я уродую жизнь его. Справедливо ли? Наверное. — Ты же не хотел моей боли, — я непоследователен. Говорю одно, хочу другое, делаю третье. Осознаю. Себя же бешу этим. Альфа уже даже глаза не закатывает, просто наблюдает со скепсисом. — Я и сейчас не хочу, как и не хочу быть триггером. Ближе тебя никого нет. Ты всегда был на запредельном уровне, над всеми. В чём-то намного важнее семьи, роднее. Лишиться тебя не менее больно, чем быть отвергнутым парой. Казалось это взаимно. Но видимо просто казалось. Я не хочу воевать с тобой, Дональд. Я не хочу быть твоим врагом. Я и не враг. Я не хочу быть изгоем. Но я не могу ничего исправить, ты не позволяешь. — И он прав. Я не позволяю. — Мне дерьмово, потому что тебе больно и я не могу это облегчить. Мне дерьмово, потому что ты нестабилен, и я не могу тебе помочь, ты не подпустишь. Мне дерьмово, потому что без тебя всё не так. Никак. У тебя сплошные потери в жизни, тебя испытывает Великая Мать, а я не могу на это смотреть, я блять не могу смотреть на это, но ты почему-то не отпускаешь. — Потому что больно и без тебя, и с тобой. Потому что вокруг всё затянуло чёрным. У меня на шее висят булыжники ответственности и власти, и они тащат ко дну, я не справляюсь. И в момент моей уязвимости ты вонзил мне клинок в сердце и добил. Уколол самым больным. Парой и собой. Как, по-твоему, я могу с этим справиться? Насколько легко, после того как лишился отца и братьев? А? — Я не знаю, Дон, — так просто и честно в ответ, что я замолкаю и глупо на него смотрю. — Я не знаю какое здесь возможно решение и есть ли оно вообще. Вышло так, как вышло. Может так и должно было быть, на всё воля Великой Матери. — Да нихуя оно не должно было быть. Я не верю в это. Не верю, что наши пути в будущее разошлись. Не верю, что его у меня навсегда отобрали. — Тогда это хотя бы имеет смысл. Природа баланса. Всё ведь невозможно обрести. Сплоченную семью, истинную пару и душу, что важнее других с некровным родством. Чтобы было что-то одно — провиснет что-то другое. Я думал, что наша с тобой связь вытеснила из моей жизни любовь, потому что одно чему-то другому не перекрыть, а оба варианта попросту невозможны. Я думал ты вытеснил это собой. Во имя баланса остались сыновья, в семье не без проблем, но всё относительно хорошо — обычно, пусть и нет рядом той, что предназначена Великой Матерью. Сара отказалась от меня — я это принял. Но в итоге почему-то нет ни сплоченности в семье после исчезновения Стива, нет покоя и у меня с Рейной. Она не глупа и понимает, что меня сводит с ума близость недоступной пары. И нет тебя, что оказалось больнее всего перечисленного. Нет никого кроме сыновей, в конечном итоге. И где в таком случае ёбаный баланс, Дон? К чему меня ведут? Что побуждают сделать? Сдаться? Так я уже. — Не смей, — срывается мгновенно. — Предки и без того тебя накажут за то, что ты позволил себе слабость. — Да плевать, Дон, что будет после смерти, если настолько дерьмово при жизни. Веришь? Нет? Плевать. Меня надломило, когда Сара сказала, что я недостаточно ахуенен для такой как она и этого никогда не изменить, чтобы я не пытался предпринять, всегда будет мало. Не в той семье родился, не тем, недостойный. Было ли больно? Было. Но не хотелось сдохнуть. Оказаться ненужным тебе?.. — Заткнись, — я не хочу вспоминать тот вечер. Не хочу. Отказываюсь признавать, что он дошёл до той грани, за которую не стоит заходить. И дело не в том, что ровно каждый волк в стае осудил бы суицид. И дело не в том, что это позор для вида, клеймо на роду, и узнай кто об этом, на его сыновей легла бы тень. Навсегда. Никто не стал бы уважать потомков слабака. Дело в том, что теперь во мне живёт страх, что он реально может, более того способен уйти, а меня не окажется рядом, чтобы нивелировать урон и не допустить непоправимого. Мне плевать как это выглядит, мне так похуй, что даже обидно. Но потерять его страшно. Очень страшно. Уолта в моей жизни просто никем никогда не заменить. Какой бы сильной ни была обида и боль от его поступка — потерять непозволительно. — Прости меня, — сам подходит ближе. — Прости за боль, что ты ощутил, когда узнал, что она была со мной. За боль, что в тебя проникла, когда ты увидел и понял, что она ушла к тому, кого презирала, но не к тебе, что отвергла. Прости, потому что я знаю это чувство, что разъедает изнутри похлеще кислоты. Ревность, но не ненависть, потому что тебе обидно и больно, но ты не можешь примерить к родному тебе человеку те виды мести, что примерил бы к остальным. Я знаю, что это такое Дон, я на твоём месте был. Но потерять тебя оказалось страшнее обид. Страшнее ревности. Я смирился с тем, что никто в её глазах. Я слишком любил тебя, принимая как факт, что ты лучше меня всегда и во всём. Я не хочу жалеть о том, что произошло между мной и Лейлой. Это было исцеляющее время. Она понимала как никто что именно я чувствую, видя вас с Сарой. Мы говорили об этом часами. Больно не только тебе, Дон. Больно было нам всем. Мы нашли в этом утешение и подобие комфорта, покоя. Она была измучена. Я понимал, что рано или поздно ты не выдержишь и пойдёшь к ней. У нас были пара недель на близость, чтобы отогреться и позволить ранам немного стянуться и не кровоточить так сильно, поддержать друг друга, чтобы были силы двигаться вперёд. Она осознавала, что в будущем будет много испытаний на прочность. Я осознавал, что окунусь в одиночество и возможно уже никогда не вынырну из этой глубокой ямы. Потому что Сара какого-то хуя осталась, решив, что натереть мои глаза до мозолей, будет достойно с её стороны. Ей похуй, я в курсе, но не похуй мне. Я завидую Стиву, потому что он вырвался из порочного круга, многое потерял, но многое же смог приобрести. Я бы тоже хотел просто сбросить с себя сдерживающие меня оковы и оказаться как можно дальше от ровно каждой существующей проблемы. Но у меня трое сыновей, и если я и уйду, то сразу к предкам, других вариантов просто нет. У меня больше нет целей, я ни к чему не стремлюсь, я ничего не хочу, мне ничего не нужно. — А будущее собственной стаи? — Понять его с одной стороны пиздец легко, а с другой невозможно. Реально? То есть почувствовав боль от предательства, узнав, что он был с твоей сукой, ты не понимаешь до сих пор через что пришлось пройти ему, причем неоднократно, когда он видел тебя с Сарой? Только Лейлу ты себе вернул. Он прекрасно понимал, что она была, есть и будет твоей. А Уолту бросили в глаза, что его пара выберет или вожака, или кого-то другого, но не его. Как ты чувствовал себя, когда тебя отвергала собственная пара? Он чувствовал ещё и то, что она выбирает альфу, который для него важнее всех остальных и этот альфа отвечает ей взаимностью, возможно в будущем сделает ещё и королевой стаи, где ему пришлось бы до конца своих дней жить. Тебя бы это не сломало? Он не мстил тебе, Дон, он просто пытался не сломаться окончательно. С ним, с тобой, со всеми в разной степени играет Великая Мать, ведя к желаемому для неё результату. Глупо лишь его винить. Но ты же винишь Лейлу. Так же как Уолт винит Сару. Это боль отверженного сердца. Это обида и ревность. И они сильнее любви? Нет. Откровенно и просто. Честно. С мерцанием спокойных тёмных глаз. Что-то в нём успело приглушиться и если не стихнуть, то снизить накал. Секс ли тому причина или ощущение близости, её слова именно к нему обращённые или крупные прозрачные капли слёз, отчаяние или чувство глубокой скорби, но что-то в альфе успело измениться. И я рад этому. Я рад, что у него с Лей теперь есть шанс всё наладить. Шанс есть всегда, Дон, пока ты жив. Не позволь Уолту исчезнуть. Я не прощу это тебе. Да и ты сам не простишь. — Какое я имею отношение к будущему этого места? — Прямое, ты — неотъемлемая часть. Ты — правая рука вожака и на тебе ответственности не меньше, чем на мне. Ты обязан закрепить позиции собственных сыновей, взрастить следующее поколение, что когда-то заменит нас. Ты — щит, что стоит перед правящей кровью, закрывающий собой и отводящий угрозу. Ты — разум, что помогает анализировать происходящее, чтобы мельчайшее дерьмо предусмотреть. Тебя никто не отпускал, не освобождал от обязанностей, не давал разрешения сдаться. — Непоследовательно. Неправильно. Жёстко. Всё криво, косо, наспех склеено, но я устал с ним бороться, устал винить, злиться, беситься. Я просто устал и он нужен мне, чтобы впитать до микрочастицы выплёскивающиеся эмоции, напитывающий близостью. Мне нужен мой друг, мой брат и соратник, мой извечный помощник, моё дополнение. Он мой. Без пояснений. Он просто мой и всё. И принадлежит мне. Надо же… Тянет альфа, но я чувствую, что в нём нет протеста — одобрение. Он чувствует тоже самое. — Не уверен, что у меня есть на это ресурс, Дон. — Жуткое дерьмо, которое я отказываюсь слушать. — Сара была рядом с тобой, пока ты лежал со вспоротым горлом. Я видел страх, ужас, что уже однажды заполнил её, когда она рыдала при мне и не понимала как сберечь собственную пару от выбора семьи. Тебя бы убрали как помеху, чтобы дочь пошла замуж за того, на кого укажет перстом отец или мать. Она — первенец вожака. Ставка, что обязана была сыграть в пользу своей стаи. Укрепить их, связать с кем-то. Она — выгода, а уже после личность. Какой бы внешне равнодушной сукой не была, внутри неё горит огонь и она тонет в боли не меньше тебя. Только у неё скованы чужой волей руки. И я не знаю возможно ли это изменить. Но ей не похуй. И никогда не было. И я знаю, что мы оба причинили тебе боль. И ситуация во многом зеркальна. Но не поступи мы так, не факт, что ты был бы всё ещё жив. — Не факт, что была бы жива Лейла, бьющаяся в истерике после увиденной волчицы на твоём пороге. Отчаявшаяся, потерявшая любые из смыслов, скованная чужой волей, в ситуации, где оказалась не по своей воле. Ты считал себя отвергнутым — она брошенной. Вы оба гордые. Но если ты жил дальше. Она не могла просто дальше жить. В ней проросло твоё семя. Великая Мать её испытала по полной, обрубив любые из попыток вырваться из ловушки, которой она считала отношения с тобой. Её давили тем, что она должна стать гаммой для троих. И для неё более желанно было бы просто сдохнуть, чем оказаться в подобном положении. — Ты оправдываешь её. — Злит ли меня это? Задевает, но не до такой степени, чтобы ненавидеть и рычать на него в ответ, как бы не вспыхивала ревность. — Как и ты оправдываешь Сару. — Жизнь — дерьмовая штука, да? — Выдыхаю, чувствуя как от усталости хочется осесть на землю и замереть у корней деревьев. Стресс высасывает силы. Я заебался. От всего разом. Заебался заёбываться. — Прорвёмся, — в тон мне и рывком к себе. Я успел забыть какие сильные и надежные у него руки, что умеют стискивать до боли, даря без слов ощущение близости. Ему ничего не нужно говорить, я и без того понимаю, что это значит: «я рядом». Всё ещё. После всех прозвучавших слов, после взаимно причиненной боли, после сопротивления друг другу и непонимания. Вопреки всему. — Мне жаль, — слышу, и сдаюсь… обнимаю в ответ, опускаются веки, внутри словно спадают сотни замков, что сковывали дверь, за которой скрывалась, скапливаясь боль. — Мне так жаль твою малышку, — не давит, чувствует меня, как и всегда, впитывает боль, что в него перетекает — из впивающихся в его тело пальцев. — Мне так жаль. Так жаль… — Под опущенными веками режет словно от песка. Я слышу в его голосе дрожь, прекрасна зная, что наши глаза повлажнели. У обоих. Он единственный кому я позволял видеть себя в любом состоянии. Единственный, кто видел мои слёзы после потери отца, единственный кому я позволил удерживать меня, в момент, когда рассыпался на части, рыдая ребёнком в его объятиях от боли, что уничтожала. От осознания — Сильвиана больше нет и убили его мои братья. Моя семья оказалась разрушена, а мы разрознены. Уолт единственный перед кем оголиться не стыдно. Не страшно. Потому что не осудит. Не будет давать чувствам оценку. Примет любым. И мне так этого не хватало, что эмоции начинают накрывать непроницаемым пологом. — Чем больше испытаний на пути, тем внушительнее награда в финале. — Сжимает ниже затылка, фиксирует и смотрит вот так прислонившись лбом к моему лбу. У меня рябит в глазах и всё плывёт. Но я слушаю его, слышу. Я слушать его хочу, соскучившись по тому как он оказывает поддержку, прекрасно зная что именно мне стоит услышать, чтобы вновь обрести мотивацию дальше идти. Он как попутный ветер в сгорбившуюся от тяжести ноши спину, что заставляет распрямиться и ускориться. — Представь сколько самых потрясающих вещей ждёт тебя впереди, сколько всего для тебя приготовила Великая Мать, раз сейчас так жестоко учит, омывая твою душу скорбью и болью. — Тяжело. Почти невозможно. У меня нет сил на малейший позитив. Внутри пирует тоска, боль от потерь и усталость. Внутри скорбь обгладывает голодной сукой. Кровожадной. — Ты больше не потеряешь. — Я не смогу простить тебя. — Не прощай. — Но я не отпущу тебя. Буду шипеть и мучать, припоминать и колоть словами, но тянуть к себе, потому что ты нужен мне сильнее той боли, что причинил. — Я не хотел. — Уже не исправить — шрам есть. Но если ты ещё хотя бы раз… — Исключено, — перебивает, всё так же упираясь в мой лоб своим. — Исключено, Дон. Я буду рядом, если нужен тебе. — Всегда, — вылетает как долбаный ком из меня, чёртовым спазмом. Отвечаю не только я — альфа. Он наконец успокаивается, понимая, что получает желаемое. Он Уолта обожает. Безусловно. Это что-то совершенно необъяснимое. Это принятие на особом уровне. И сейчас зверь чувствует такое удовлетворение и облегчение разом, что я решаю просто отпустить ситуацию. Пусть течёт своим чередом. Я заебался терять. Пора восстанавливать. Отличная мысль. Вторит мне альфа. Потрясающая мысль и не менее ахуенный настрой. Только вперед, Дон, только вперед. Не позволяй себя замедлить, используй все ресурсы, докажи, что ты достойнее каждого и трон по праву твой. Не только по факту рождения. *** С учётом скольких я трахнул за все годы, что беспорядочно ебался, толком не запоминая мелькающих лиц, прозвучит довольно странно, но… я никогда и ни за кем не ухаживал. Не было нужды покорять или добиваться, перед кем-то стараться или впечатлять. Ко мне шли по умолчанию, мне никто на самом деле ни разу не отказывал — Лейла единственная, кто не просто отказалась быть близка со мной, еще и сопротивлялась до последнего. Подозреваю, она продолжила бы в том же духе, не приложи ее Великая Мать открывшимся фактом нашей связи, в ином случае исход был предрешен — строптивая гамма не прогибала спину там, где это с радостью сделали другие и не смотрела голодно в мой рот. Избалованность, когда речь заходит о внимании противоположного пола, сыграла злую шутку и потому я лишь в теории знаю как доставить удовольствие не только на горизонтальной поверхности. Выросший не в полной изоляции и имеющий возможность наблюдать множество начавшихся, развивающихся, заканчивающихся отношений, казалось, что перенял чужой опыт и сведущ в подобном. На деле же… Оказалось я был настолько зациклен на себе и собственных желаниях, собственных же потребностях и в целом комфортной жизни, что абсолютно не соображаю как правильно и более эффектно сделать что-то для кого-то ещё, например, жены. Другая бы радовалась одному лишь факту, что я обратил на неё внимание и выбрал из вереницы мелькающих лиц. Сочла бы за честь согреть на пару мгновений или дней, и уж тем более на постоянной основе. Но Лейла — не все они. Лейлу всё ещё предстоит окончательно покорить и доказать ей, что я заслуживаю и доверия, и чувств, её заслуживаю. И казалось бы, Бушар последний к кому стоит в данной вопросе обращаться, по очевиднейшей из причин, но ближе него никого нет. И потому я иду к Уолту, как к единственному перед кем не стрёмно признаться, что я абсолютный лох и мне нужен совет от того, кто состоит в длительных отношениях и умудрялся оставлять после себя максимально приятное впечатление у женского пола, притом что далеко не вожак и хотели его отнюдь не потому, что в его жилах течёт кровь древней правящей династии. А ещё он состоял в подобии отношений с моей гаммой… Как бы ревниво не звучало, как бы дерьмово не ощущалось, как бы это всё не выглядело — он был с ней. В чём-то ближе и дольше чем я. Он был внутри неё далеко не один раз. Они сбегали вместе и проводили ночи рядом. Уолт узнал её с той стороны, с которой она для меня всё ещё закрыта, а вот ему открылась и доверилась. Нас с Лейлой — из положительного — связывает не то чтобы много: дитя и два чувственных момента, пронесшиеся яркой вспышкой: после её пробуждения и в Ванкувере, где мы провели вместе пару тройку часов, пока не прилетела Мала. Мы пусть и прожили не одну неделю под одной крышей всё ещё во многом чужие друг для друга, с выстроенными барьерами из обид, недосказанности и претензий. Скорбь оголила, что-то обесценила, что-то оттенила иначе, но проблемы никуда не исчезли и над ними придётся работать. Усиленно. И обоим, что очевидно. А начать стоит с шагов с моей стороны, чтобы показать ей насколько она для меня ценна, насколько я готов выложиться и чем планирую её окружить: вниманием, заботой, нежностью и, разумеется, любовью. Она достойна самого лучшего даже в мелочах. Лучшее у неё уже есть. Фыркает альфа, но не чувствуется в его словах прежней злости и перманентного раздражения. Он словно привык поддевать, когда тема касается Лейлы, но на деле уже успел сильно подостыть в её сторону. Смягчился, попробовал, почувствовал её. Теперь рычать и ненавидеть не выходит, как бы ни было обидно, как бы не цепляло свершённое предательство. Ещё и Уолт снова рядом, а этот факт безумно радует зверя. Конечно, радует. Капля адекватности в твои будни. И наконец что-то стоящее в твоей же голове, помимо хаоса, что творился долгое время. Скучаешь? Спрашиваю, пусть и без того чувствую, как его подёргивает вдали от Лей. Тоскует. Произошедшего по пути в Ванкувер было очень мало и голод начал стремительно расти. Нет. Даже не сомневался, что отмахнётся очевидной ложью, что даже не пытается скрыть, закатывая глаза и отстраняясь, отказываясь обсуждать данную тему. Сопротивляется. Вполсилы. Из вредности. Потому что может себе позволить. Я всё могу. А ты походу нет. Споёшь гимн страны, подняв лапу? Не вожак — клоун. Подъёбывает беззлобно. Приятно, когда ты в настроении. Пытаюсь. Иначе мне пиздец. Только от себя, Дон, всё равно не сбежишь. И чувства не спрячешь навечно за закрытой дверью. Скорбь лучше в себя впустить и её же прожить. Бесконечно отвлекаться не выйдет. Я попробую. Твое право. — Приятно, что тает лёд не только на улице, но и в сердце вожака. — Рейна всегда выражается более мягко, чем могла бы. Касается тем будто бы вскользь. Осторожная, чуткая, умная волчица, которая знает когда стоит промолчать, а когда будет уместно высказать своё мнение. Бесконечно её уважаю. В свое время ее появление в жизни Уолта вызвало у меня острый прилив зависти и ревности, потому что Рей умудряется в себе воплощать слишком много всего. Идеальная спутница. Спокойная, беззлобная и понятливая. Потрясающая и мать, и жена, и хозяйка. — Пошутила бы, что ты пришёл на запах, ибо я только достала из печи пирог, но мой муж на пирог слабо похож, пусть и запекается в постели не первый час, а ведь давно встать мог. — Не воздастся тем, кто ропщет, по заслугам. — Всё ещё местами неловко возвращать прежние оттенки в наше общение. Всё ещё странно идти к нему как когда-то раньше. Всё ещё просыпаются внутри недовольство и обида, зудят на задворках вопросы, оставшиеся без ответа. И главные из них: «Как ты мог? Со мной и вот так. Почему ты это сделал? Почему не подумал обо мне в тот момент? Ты же всегда так делал». Мне всё ещё очень больно. Но без Уолта и правда никак. Казалось, что нет незаменимых. Есть. В моей жизни стопроцентно. И потому собственная реакция даже на привычную хрипотцу в его сонном голосе проникает в меня чем-то… особенным. Вот так внезапно. — Дома не кормят? — Поднимает на меня глаза, чуть скривив в ухмылке губы. Рейна получает поцелуй куда-то в висок. А мне протягивает руку. Всё вроде как всегда. Но в глазах настороженность мелькает. Осторожничает. И не зря. Только лучше бы раньше был осторожным и не… Блять, как же сложно себя останавливать и не разгонять, сжимать собственную глотку, прикусывать язык, глушить просыпающееся. — Дома твоих мозгов в меню нет, а у меня острая нехватка содержимого твоего черепа, давно не травился ничем. — Гурман, — хмыкает, понимая, что я хочу что-то с ним обсудить. — У нас приватное свидание, или все вместе уничтожим пирог Рей? — При мне живой вожак уводит мужа, — картинно вздыхает Рейна, заставляя меня как-то глупо расплыться в улыбке, а после и вовсе заржать. Тепло внутри от почти забытого ощущения расслабленности в их доме. Я за эти недели так себя извёл, что успел отвыкнуть от того насколько комфортно мне было с ними. Капля стабильности, что возвращается пусть и с трудом — шаг в сторону лучшего будущего для всех нас. Я хочу, чтобы здесь были рады не только мне. Чтобы они в будущем стали такой же хорошей поддержкой и для моей девочки. Дядь ведь у дочери не будет. Уолт мог бы это исправить. Определённо мог бы. Он восхитительный отец. — Пирог на столе, в чайнике свежий чай, прогуляюсь с мальчиками, пока вы тут развлекаетесь. — Я говорил, что она идеальна? Повторяю. Есть не хотелось, но запах на кухне стоит умопомрачительный, и отказать себе в куске свежей выпечки? Ни за что. От кружки идёт пар, от Уолта фонит любопытством и ожиданием. И я мог бы без хождения по кругу со старта озвучить всё, что собирался, но сука почему-то медлю. Ибо снова придётся касаться острых углов. И это может вылиться во что-то не слишком приятное, а я несмотря на то, что считаю справедливой свою реакцию и поведение, всё же обострять не хочу. А ещё мне просто нужна его близость. До безумия сильно. Словно срочно нужно пополнить резервы рядом с ним, что успели опустеть в разлуке. — Тебя что-то беспокоит? Помимо очевидного. — И что по-твоему «очевидно»? — Приподнимаю бровь. Проницательности Бушару не занимать, тут как бы ничего нового. Но послушать его хочется. Соскучился? Очень к месту подъёбывает альфа сравнивая счёт, глядя на меня с присущим ему превосходством. И даже не скрываю этого. Так я тоже. Я бы поспорил с ним, но не сейчас. — У тебя довольно тяжёлый период, было бы странно, будь ты спокоен, пока твоей гаммы нет рядом, у вас недавно произошла трагедия в семье. И не одна. Ты отлично держишься, — я не держусь, и он это знает. Утопившись во всём разом, я чуть всё же не проебал. По всем же фронтам. Я не держусь, и он лукавит. Льстит не к месту. Поддержка, конечно, его конёк и он всегда этим славился в моём отношении, даже в самые плачевные моменты находя мне оправдания. Много их. Спуская на тормоза то, что порой не стоило бы. Но блять… — На твоём месте многие не выдержали бы и половины из того, что тебе пришлось пережить за относительно небольшой срок. — Мы в Ванкувере ходили на УЗИ. Человеческое. — Решаю начать издалека. — Сестра убийцы Курука — Мала… — Сестра пары моего младшего брата, — разворачивает другим ракурсом ко мне вампира, а мне бы фыркнуть, но не фыркаю. Да, Кристиан Акоста пара Стива, а Стив брат Уолта. Я в курсе. Что не делает вампира менее убийцей в моих глазах. — Грубо говоря, не сделай Кристиан то, что сделал, твоя жизнь сейчас была бы совершенно другой. На него есть за что злиться, даже ненавидеть, но есть и за что благодарить. Ты потерял очень много, но не меньше приобрел. Верно? — Заставляет нахмуриться, но промолчать. Он прав. Снова прав. Он прав всегда практически. — Если хуй назвать «палкой» он от этого деревянным не станет, — откусываю пирог, взяв паузу, пока жую. Неспешно. Наслаждаясь и вкусом, и сверкнувшими глазами напротив. — Посмотрели на ребёнка, убедились, что всё в порядке. Жаль, что меня не было рядом, когда она видела на экране сразу двоих. Жаль, что теперь это невозможно… — Секунду назад было вкусно, теперь во рту горчит. Скорбь имеет отвратительное послевкусие. — Прекрасно, что у твоей дочери вышло спастись в этом смертельном бою за право иметь будущее. Мощь правящей крови устроила им испытание и в этом нет твоей вины. Случилось уже, нужно жить дальше, даже если кажется, что нормальным, счастливым или правильным ничего не сможет быть. — Он звучит устало. Вымотано. И я обязательно спрошу, что у него происходит. Но не сейчас. Эгоистично, в курсе, но мне нужен мой брат, который выслушает и поможет выбрать направление. Мне нужно, чтобы его плечи помогли поднять этот груз. Облегчили. — Во мне никогда не скапливалось так много страха. За всю свою сраную жизнь я так не боялся ничего и никогда, как потерять их обеих. Это животный ужас, что заставляет выстыть кровь в венах. Я смотрел на этот монитор и ненавидел ёбаный прибор, что оголяет уязвимость моей гаммы, хотелось разбить его о стенку, а её спрятать, словно одно лишь то, что нашу дочь видит кто-то ещё, видит настолько сокровенное и ценное — недопустимая ошибка. — Зато вам обоим стало спокойнее, когда вы не почувствовали или услышали, а увидели, что с малышкой всё в норме. — Я словно окончательно осознал, что внутри моей волчицы растёт новая жизнь, что в ней моя кровь, в ней проросло моё семя. Это чудо само по себе — дитя, что развивается в утробе. Но осознавать, что это плод моей одержимости, что чувства ожили, а Великая Мать настолько этого хочет, что позволила ей зародиться практически из воздуха… Я смотрел на монитор и понимал, что в моей жизни нет контроля. И выбора тоже нет. Моя жизнь — сплошные последствия или чужих решений/желаний/ошибок или своих. Это утомительное дерьмо. Просто невыносимое. Когда тебе стоит радоваться, но всё имеет свой стылый привкус. Осадок, что не вытряхнуть изнутри, не вымыть. Чувства и эмоции отравляются тем, что у меня не получается отпустить. Всё ещё нет. — Отодвигаю тарелку с недоеденным куском. Некрасиво перед хозяйкой дома, но… Как есть уже. — Я пришёл к тебе, чтобы поговорить о том, что растерян и не понимаю как вести себя с собственной женой. Но в процессе понимаю, что обида начинает душить и я возвращаюсь в то состояние, когда вас обоих хотелось наказать. Стереть. Заставить исчезнуть или уйти самому. Я хочу стать для неё не безысходностью, а наилучшим выбором. Но хуйня в том, что она меня не выбирала и не выбрала бы, она тоже борется с обстоятельствами и пытается в ловушке, в которую попала, выжить. — Можно долго драматизировать, Дон, раскрасить в серые тона и зациклиться. А можно даже в этом калейдоскопе боли найти яркие оттенки и за них же, как за спасительную соломинку ухватиться. — Как ты выдерживаешь вообще быть вдали? Как ты можешь просто смотреть и двигаться дальше? Как тебе хватает сил не становиться озлобленным и не начать мстить ровно каждой волчице за причиненную боль Сарой? Как ты меня не возненавидел, пусть у поступка и есть оправдание? И Рейна? У тебя трое сыновей и ты относишься к ней с теплом. Но откуда в тебе этот чёртов ресурс на семью и детей? На меня, блять, откуда он? — Я не просто не вкусил, не пробовал, не знаю банально каковы губы на вкус у моей одержимости. — И это удивительно, потому что я бы уже точно сорвался и прижал её к стенке. — Она была где-то в Квебеке, я здесь. Сара умеет быть очень убедительной. Когда умирает надежда, ты понимаешь невозможность собственных желаний — становится немного, но легче жить. А тебя я бы не смог возненавидеть, это невозможно. — А это шокирующий меня пиздец. Таки пиздец. Потому что взаимно. — Дети — самое прекрасное, что есть в нашей жизни. Дети — пластырь для моего сердца. Когда у тебя родится дочь, ты поймёшь о чём я говорю. — Если я не скончаюсь к моменту родов Лейлы от беспокойства. — Тебе нельзя. Моим сыновьям нужны хорошие пары, Лей пока что носит лишь одну для троих, — расплывается в улыбке, что больше похожа на оскал, а мне хочется въебать ему, чтобы брызнула кровь. — Зачесались когти? В тебе просыпается отец. — Не дразнит, сразу же становясь серьёзным. — Хотя, говорят, что для дочерей ты всегда «папа», это для сыновей становишься «отцом» и авторитетом, примером для подражания. — Я хочу для них лучшего, но я банально не знаю чем порадовать собственную жену. Это пиздец, — нервно чешу затылок, чувствуя себя беспомощно. — Это пиздец говорить с тобой о ней после всего… — Не говори, — пожимает плечами и я понимаю, что он снова прав и я сам открыл своей рот в данный момент, вываливая переживания. Но, блять. А к кому мне ещё идти? — Как бы меня это не ебало — ты знаешь её. Ты был с ней. Ты видел её улыбку и радость, тепло, чувствовал близость. Всё, что она получала от меня — боль, отторжение, язвительные фразы и холод. Те капли нежности, те несколько моментов сплетены со скорбью. А я никогда ничего ни для кого не делал, я блять не знаю как, не знаю что. И вообще буду выглядеть тупо. — Ни один мужик не будет выглядеть тупо с букетом для своей женщины, Дон. Ни один мужик не будет выглядеть тупо, сжимая в крепких объятиях и говоря то, что чувствует, поднимая её на руки, принося что-то вкусное, заботясь о комфорте и прикусывая язык, даже если пиздец как сильно взбесила. Нет какого-то особенного рецепта, просто будь искренним с ней и всё. Просто покажи, что тебе не всё равно и ты её слышишь. Что тебе интересны не только её желания в постели, но и страхи, которых она полна, сомнения, боль. Покажи, что она может быть с тобой уязвимой, может быть любой, а не только сильной и понимающей. Слушай если кричит, впитывай истерики и успокаивай, а главное не обвиняй. Её слишком много и часто винили и принижали. Ей внушили, что без пары и альфы, она никто и станет изгоем. Её давили и она снова оказалась в ловушке чужих решений. — Он говорит настолько простые вещи, что это раздражает в равной степени с восхищением. — Идеальный ты сукин сын, — фыркаю, поморщившись. — Не для собственной пары, — ровно звучит, но пропитано болью насквозь, что заставляет всмотреться в его глаза. — Не торчи здесь и не сходи с ума, давай отвезу тебя в Ванкувер, проведёте вместе ночь — утром заберу. Как бы она не говорила, что хочет перезагрузки и чего бы там ни было, она в равной степени ждёт твоей инициативы и сильного плеча. Близости. Ощущения принадлежности и что ты на её стороне. Вместе со всем справляться легче. «Вместе» — уже универсальный рецепт для того чтобы избежать многих бед, Дон. — Саре просто не повезло родиться в правящей семье. Дело не в тебе, ты же понимаешь? — Спрашиваю, но вижу как отводит глаза, не желая слушать. Слышать. — Да похуй уже, — отмахивается и встаёт. — Пробежимся? Хочу размяться, пролежал полдня, такое чувство, что превратился в столб. — Вечером поедем тогда, правда надо что-то купить. Наверное. Цветы? — Цветы, — кивает с постным лицом. — Ты главное сам там будь, остальное мелочи. Имя уже выбрали? — Нет. — Вот и подумай над этим и предложи ей варианты, покажи, что много думаешь о вашем будущем и для тебя тема детей важна как и ей. Прояви участливость. Лес, когда Уолт рядом поёт громче. Принимает желаннее. Дарит в разы больше, чем когда я с ним наедине. Лес сегодня буквально ласкает, ерошит шерсть, ветер обсыпает мурашками, подгоняет в спину, помогает набирать скорость. В лесу хорошо, в лесу правильно, в лесу не ново… но ощущения внезапно едва ощутимо отличаются. Казалось, что цельным мне поможет стать единение с собственной парой. Та самая гармония с выбранной для меня Великой Матерью волчицей. Реальность оказывается иной. Для того чтобы ощущать себя цельным мало иметь под боком хозяйку собственного сердца. Нужна ещё и частица родственной души, что притаилась у названного брата внутри. Я без него нестабильное нечто, сам не свой, беснующийся взаперти хаос. Неожиданное открытие, к которому я был не сказать, что готов. Но все внезапно оголяется, словно слетели фильтры и показали реальность как есть. Без прикрас. Заставляя лицом вмазаться. А мать всё знала, ведь правда? Знала всё, видела, потому и смоделировала ряд ситуаций. Умелой рукой королевы, что стояла во главе стаи много лет, по правую руку от отца. Так и кто управлял в таком случае? Если вожак озвучивал одобренное ей, правя прислушиваясь к советам?.. Мать, блять, хранит в себе столько тайн, что хочется её как копилку с секретами вытрясти и рассмотреть каждую монету-событие, что предстоит. Найти большинству сокрытого от нас объяснение. Мать так настойчиво оправдывала Уолта, заходя с разных сторон и по факту не подпустила непоправимого, пока я шокировано смотрел как он истекал кровью… что мне хочется обвинить её в двойной игре. На своей стороне. Не на моей определённо, иначе к чему молчание между нами? Лес кажется пьянящим. Я чувствую одобрение и нутром, и кожей. Альфа молчит. Пружинят по почве лапы, врывается внутрь калейдоскопом густой мускусный запах мчащегося рядом волка, что смешивается с сосновым ароматом и оттенками сырости, после лёгкой мороси. Лес одурманивает. Ласкающая рука в шерсти, тепло, что всегда дарит Великая Мать, вместо успокоения — будоражат нервные окончания во всём теле. Я чувствую воздействие магии, то как прокатывается под кожей дрожь, как покалывает и впивается в органы. Я чувствую меня что-то ведёт. Зверь и вовсе под гипнозом и фокусируется внезапно не на петляющей между деревьев дичи, а на чужом присутствии. Что происходит? Мой голос в голове альфы звучит будто эхо. Воля Великой Матери, Дон. Отзывается с рокотом. Я чувствую, как вибрирует сама суть. Как альфа откликается на зов, просто отдаётся моменту. Я чувствую, как вибрирую, резонируя вместе с ним в идеальном слиянии. Я не понимаю причины, но сопротивление кажется бесполезным, словно я огромная пешка в руках умелого кукловода, что знает как сделать лучше, как привести к идеальному результату. Что ты делаешь? Мы вышли на охоту и не за друг другом, ёб твою мать, а за лесными обитателями, только альфе чудовищно похуй на дичь, он весь — целиком — сосредоточен на тёмной макушке волка, что в нескольких метрах. Держится специально сзади. Хищно следит. Какого хера?.. То, что давно сделать стоило, только ты ослеплённый и одержимый гаммой, не замечал осколка души в альфе поблизости. О чём ты?.. В ахуе спрашиваю, видя, как нагоняет Уолта. Подсечка. Два мощных звериных тела, что катятся кубарем по только пробившейся из-под земли траве. Ветки впиваются в бока, царапают морду, камни оставляют под подшерстком ссадины. Это не бой, не битва насмерть, не попытка убить друг друга — спарринг, правда, не человеческий — волков. Подобное принято или в качестве брачных игр среди диких животных, или среди оборотней родственной крови, иногда у друзей, что настолько близки, словно слились как сиамские. Только я чувствую те оттенки, которых не должно быть. Они неуместны. Я чувствую, как пластами сползает с сердца, слой за слоем слезает будто от кислоты, как оголяется душа, что была завёрнута в кокон из боли. И начинаю осознавать почему настолько невыносимо было от поступка Бушара. Это была больная, безумная, нечеловеческих размеров ревность. Потому что всегда считал что он мой. Просто мой. Без ненужных размышлений. Факт. Шокировано застываю, уничтоженный откровением, что внезапно становится настолько очевидным и раскрывается, будто расцветает передо мной, что будь у меня контроль — сел бы на задницу и в ахуе уставился в одну точку. Привыкнув к тому, что Уолт всегда рядом, буквально в любой из моментов, когда я в любом же из состояний — не отдавал себе отчёт в том как многое между нами выглядело. Давным-давно. Я трахался при нём — но все так делали. Среди оборотней принято хвастливо показывать собственное тело, выставляя напоказ отношения, в особенности в первое время. Никого никогда не смущал прилюдный секс в любой из ипостасей. Это нормально. Это природа. А мы животные, как бы разумностью не кичились. Я трахался и при братьях, спокойно при семье, не смущало и не трогало, не цепляло. Чужое наблюдение или оценка лишь поглаживали чувствительное эго. Вожак настоящий или же будущий обязан многое оголять перед стаей. Таковы традиции. Только никто никогда в глаза собственного друга пристально, прицельно, транслируя ненужные совершенно оттенки… не смотрел. Никто не вдыхал чужой густеющий от возбуждения запах, заводясь лишь сильнее, считая что тому виной гибкая самка, принимающая так влажно и жарко в себе. Никто не покрывался колкими мурашками, наблюдая отзеркаленную картинку чужого соития. Никто не искал в сношающейся у костра толпе глазами… его. Всегда лишь его. И только тогда становилось действительно сыто, концентрировано и правильно. С прозрением, родной. Отзывается волк, а я смотрю его глазами на лежащего под ним волка, опрокинутого на спину. Не сопротивляется, не противится контакту, не уходит. Ждёт. Какого хуя ты делаешь, альфа? Какого хуя? Нас вздёрнут за подобное, даже просто за мысли, глубоко похуй вожак ли ты, когда ты «другой». На всё воля Великой Матери, Дон. Если бы ты всегда безропотно доверял ей — избежал бы множества проблем на своём пути и к величию с минимальной пробуксовкой шёл. Бери всё, чем одаривают. Не задавай ненужных вопросов. Победителя никто не станет судить, когда он к процветанию приведёт. Ты — долбаный псих и совершенно спутал между собой понятия. У нас — у обоих — есть пара-волчица, что принесёт необходимое потомство и продолжит род. Ничто не мешает иметь ещё и пару-волка, который поможет стать всесильным, непобедимым, неуязвимым, ведь его близость перечеркнёт любые поползновение. Всегда будет тот, кто безусловно на твоей стороне. Вопреки всему. Он итак на моей стороне всегда был! Я возмущён. Всем. Я в ахуе. От всего. Я против подобного. Это ненормально, не в моём случае, похуй что там произошло у других. Ровно так же как все против правления волчиц много веков подряд, но на трон взойдёт после тебя твоя дочь. Ничего тебе не напоминает? Уставы пора изменить. Почему бы не подать пример остальным. Меня уничтожат. Или вознесут как того, что осмелился улучшить жизнь оборотней, что устали прогибаться под устаревшие устои. Его брат потерял место в стае лишь потому, что его пара оказалась без вагины. Это, по-твоему, справедливо? Он дошёл до того, что раскололся на части, отвергая как факт подобное. Стив потерял всё, потому что его научили, что если ты смотришь на подобного себе — ты труп, осуждаема и унижена твоя семья, наказаны все причастные. Сбой в системе? Или слепота среди сильнейших? Кто и когда вообще решил, что это неправильно и дико? Великая Мать нашептала? Тогда почему существуют подобные пары её перстом созданные? Тогда почему из раза в раз повторяется этот ёбаный сбой в системе, как вы называете? Или было просто удобно очертить рамки внутри коммуны, чтобы все подчинялись и рожали во имя процветания? Только никто почему-то не желает вспоминать, что наши далёкие предки имели в паре сразу двоих. Как и правили двумя семьями. Именно так и никак иначе популяция стала огромнее в разы. А не совет ли и клыкастые твари продумали до мелочей контроль за рождением как можно меньшего количества волков? На кошек им похуй, Дон. Кошки плодятся как сумасшедшие и живут в абсолютном блядстве, что зовут свободой и независимостью всю жизнь. Ебутся стаей. Рожают беспорядочно. Там иерархия ровно настолько же выебанная и строится на служении и умении красиво и складно пиздеть, пользуясь не столько силой тела, сколько языком. У меня сейчас взорвётся мозг. Ты можешь усилить себя. Или испортить жизнь не только себе, а еще и Уолту, Рейне, Лейле, Саре. Матери, что и без того почти обезумела от скорби. Набросить тень на семью Бушаров, что уже потеряли среднего сына и выглядят подавленно. Думай о себе и тех переменах, что можешь принести со своим правлением. И Великая Мать одарит тебя, Великая Мать даст тебе знак, осталось лишь увидеть. Я должен думать обо всех разом. И где твоё отторжение при мыслях, что он может быть тебе партнёром не только в спарринге или на охоте, не просто правой рукой, а прогибаться в постели? Да иди ты к чёрту, альфа. К чёрту, слышишь? Трясёт. Только у меня всего лишь треть от контроля над телом и я настолько нестабилен, что попросту не смогу переломить альфу и стать человеком, потому мне приходится наблюдать, как склоняется волчья морда и язык горячо и шершаво касается чужой челюсти. Ведёт носом, с тихим рыком, глубоко вдыхает густой, концентрированный запах зверя в гоне, вжимается пастью в выгнувшуюся покорно шею. Остановись, блять. Просто остановись, пока есть возможность. Этого хотим не только мы. Хочет он. Я не хочу. Врёшь. Понимаю, просто отлично понимаю, что именно чувствовала Лейла, когда альфа прогнул гамму и начал присваивать в Суринамском лесу. Её панику, как она сходила с ума, пока не имела власти над телом, как насиловали её волю, навязывая нежеланный ей контакт. Успокойся и просто прочувствуй это. Я не хочу. Ты боишься и это нормально, всё новое всегда пугает — такова ваша человеческая природа. А животным похуй в кого всунуть свой хуй? Тебе гон повредил мозг? Скорбь? Обида? Ты хочешь ему отомстить и его же унизить? Ты забыл кем считается повязанный и помеченный альфа? Отбросом, которого будут оскорблять и сведут в могилу. Не поступай так с ним. Не уничтожай его. Я остановлюсь лишь потому, что тебе на это нужно время. Остановлюсь потому что хочу, чтобы ты это принял как неизбежность. Чтобы осознал, обдумал и с Уолтом поговорил. Здесь нечего обсуждать. Это недопустимо. Недопустимо что? Быть сильным? Жить полно? У тебя есть семья, а твой дом — крепость? ты монументальная мощь? Или остались крохи в виде уязвимой полубезумной матери и новоиспечённой жены, тонущей в скорби и непринятии своего положения в стае? Ты слаб. Сейчас ты лёгкая добыча и мишень. Как ты защитишь дочь и Лей? Каким долбаным хуем, когда ты настолько разобран? А поебавшись с другом внезапно стану сильнее? О чём ты вообще, альфа? Просто, блять, остановись и я сделаю вид, что у тебя помутился рассудок и мы это забудем. На тебя довлеет гон, пары нет рядом, гормоны заставили впасть в безумие. Только отрицая очевидное — безумцем выгляжу не я, а ты, Дон. Я отказываюсь в этом участвовать. Я отказываюсь чувствовать то с каким кайфом альфа вылизывает волчью морду, как трётся нос к носу, обдаёт Уолта нескрываемым желанием, покусывает и хрипло дышит. Я отказываюсь признавать, что это вообще происходит между нами. Вот так язык к языку, распаляя жаром дыхания, чувствуя, что возбужден не только я, но и Уолт. Сука Бушар, ну какого хуя ты тоже сдаёшься под давлением потока магии, что заполнив изнутри, заставил ахуеть от накатывающих волн и прекратить сопротивляться? Я отказываюсь. Я не хочу. Я не могу. Это неправильно. Это неправильно! Блять, неправильно!!! Только так остро, словно меня обсыпали специями. Целиком. Выжигает глаза, до выступивших от беспомощности слёз. Выжигает глотку, шершавыми комьями, печёт и режет, словно я проглотил целую пригоршню лезвий. Выжигает всё тело изнутри, расплавляя ощущениями кости. Они не трахаются, просто трутся друг о друга и вылизывают всё, до чего дотягиваются в этой позе, но мне так дурно от всего разом, что хочется призраком к ёбаной матери исчезнуть. Я отказываюсь. Я хочу, чтобы было противно. Чтобы мутило и тянуло сблевать, когда альфа касается языком узла. И не своего. Не своего, блять! Он просто зализывает такого же как сам альфу, пока на его язык не изливается густо, горячо и пряно сперма, что он слизывает с таким кайфом, будто это молочный сироп или свежая горячая кровь дичи. Какого хуя?.. Меня убивает происходящее, меня распластывает, я игнорирую вибрирующее от удовольствия тело, просто отказываясь впускать в себя хотя бы крупицу, с трудом выдерживаю этот барьер, что альфа стремится разрушить и окунуть меня в происходящее насильно. Я не хочу этого наслаждения. Не хочу взаимного рокота. Не хочу чужой вкус, застрявший на языке и в глотке. Не хочу мурашек, что изгрызают мне позвонки и затылок. Не хочу ловить настоящий сучий приход от оргазма альфы, когда он получает взаимные ласки и изливается в чужой сука волчий рот. Это такой пиздец. Пиздец абсолютный. Пиздец то, что я чувствую, как связь оголяется, проявляется, раскрывается, наливается силой. Пиздец то, что магии становится внутри больше, она циркулирует быстрее, ровнее, правильнее, она подчиняет и я почти захлёбываюсь от ахуя, потому что наполняет ещё и чужим одобрением. Земля словно принимает нас. Великая Мать принимает. Что?.. Нас благословили. И благословят ещё больше и сильнее. Я бы посетил шамана, когда ты будешь готов. Всё равно впереди нас ждёт ритуал для выяснения кем растёт дитя в чреве Лейлы. Шаман поможет определить, что именно станет знаком. И ты всё поймёшь. Поймёшь и примешь. Ни за что. Посмотрим. Хмыкает, словно знает гораздо больше меня. Словно творю хуйню я — не он. Словно в нём нет ни капли сожалений, сплошной кайф от того, что получил желаемое. Наконец-то получил, Дон. Ты потому так хотел, чтобы мы помирились? В том числе. Теперь в глазах Уолта я — моральный урод. Не прыгай в пропасть — не бросив камень и не узнав насколько та глубока. Но ты прыгнул. Я бросил камень этим оральным сексом. Он не повязан и не помечен, никаких рисков, Дон. Кроме насилия что вы с альфой совершили над нами обоими. Как нам теперь друг другу в глаза смотреть, упрямый ты похотливый волк? С удовольствием смотреть. Уверен, что Уолтер примет всё намного проще, чем ты. Он разумнее и мудрее. И ему ты простишь всё, очевидно. Лейле же не прощаешь до сих пор. Это другое. И чем же? Действительно интересно что ответит. Потому что прочитать его нелегко, когда он управляет телом. Пусть и не подавляет меня, но власть в его чёртовых лапах. Просто другое и всё. По-твоему мы поступаем честно по отношению к беременной волчице? Она и без того многое перенесла. Она и без того намучилась, теперь и это? Ты считаешь, что она примет и поймёт? Тогда ты не знаешь Лей, совершенно. А ты знаешь её? У Кайдена Блэка пара мужчина. У Стива Бушара тоже. Она вычеркнула их из своей жизни? Правильно, она не отказалась ни от кого, в девочке больше лояльности, чем в тебе, Дон. Теперь она «девочка», не «сука» и не «шлюха»? Ты совершил вот так месть, наказав Уолта и унизив? Поставив на место? Это грязно и недостойно вожака. Это отвратительно. Это так кайфово и остро, что ты просто обязан сам попробовать. Не хочу продолжать диалог, отстраняясь от происходящего, пока они носятся по лесу, прыгают вниз с водопада, вымочив в ледяной воде шерсть, смывая остатки спермы. Не хочу наблюдать за вылизыванием обеих морд. Так делают сука с волчицами, а не с другим волком. Мне интересно в каком состоянии Уолт, так же мечется и нервничает? Ему тоже плохо? Его тоже пугает происходящее? Сука как же после всё исправить, кто бы ответил?.. Он это принял и совершенно спокоен. Его альфа даже не пробовал оказать сопротивление, всё поняв со старта, в отличие от тебя — человека. Глупого и паникующего. Возможно он понял всё давным-давно, просто никогда бы не подверг тебя опасности, потому преданно хранил молчание. А если паниковать будет и Уолт человеком, что тогда ты скажешь? Как оправдаешь отторжение и несогласие? Страхом. Я оправдаю это страхом, Дон. И мне правда страшно, с этим я согласен. Страшно, что будет во взгляде Бушара, когда ему вернется контроль над телом. Страшно, что только наладив, попробовав наладить наши отношения, мы лишимся друг друга, не сумев пережить этот пиздец. Страшно, что это всё что-то во мне изменило. Перещёлкнуло. Сменило на глазах стёкла. Меня словно блять перепрошили. И это жутко до такой степени, дико и некомфортно, что хочется стянуть с себя кожу, содрать её лоскутами. Зато альфе, мать его, просто прекрасно. Он таким довольным очень давно не был. Разве, что рядом с гаммой или трахая Лей. Он таким довольным очень давно не ощущался. Цельным, едва ли не счастливым, открытым и свободным. Собой. Словно сбросил шкуру, что была не по размеру и сковывала его. Всё верно. И я не хочу слышать подтверждение от него. Не хочу. Но слышу. Не хочу видеть. Но вижу. Не хочу быть в сраном лесу впервые. Но я в нём нахожусь до позднего вечера, с ужасом понимая, что близится время, когда мы собирались выехать в Ванкувер, куда Уолт обещал меня подкинуть. Но похоже лучше я поеду туда один, от греха подальше. А вы могли бы за время дороги всё обсудить. Или боишься, что сорвёшься и вылижешь его рот? И мне хочется, чтобы передёрнуло и стало омерзительно от его слов. Но нет ничего. Мне хочется искусственно взрастить приступ тошноты. Но его нет. Я заставляю себя произошедшее ненавидеть и возникшую в голове картинку нашей с Бушаром близости в человеческом теле прогоняю как кошмар наяву, а альфа снова подкидывает, насыщает эмоциями, добавляет громкости реакции, оглушает хриплым выдохом-полустоном, что срывается в мой рот с чужих губ. Альфа мучит, пусть и недолго, но мне хватает этого, чтобы дать себе обещание, как минимум месяц к Уолту не подходить. До конца гона так точно. Стопроцентно. До конца гона я и он не будет рядом ни за что. Никогда. Исключено.