Нейромедиатором по струнам души

Кристиан

Алехандро вполне справедливо обижен на меня, ведь в последнее время я уделяю ему слишком мало внимания. Сын привык к тому, что мы предельно откровенны друг с другом и очень близки. Не было секретов, никакой утайки, дистанции и попыток выстраивать личные границы. В былые времена мы нередко проводили вместе долгие недели, просто живя, двигаясь по течению. Я сидел на его репетициях, торчал десятки часов в студии, где он оттачивал до идеала и без того идеальные движения, тянул стопы, разминался, показывал то насколько пластично, словно подтаявший пластилин его тело. Меня восхищало то каким он был, но еще больше восхищает то, что он не изменяет себе и остается одним из самых целеустремленных и преданных мечте, делу… среди моего окружения. Сотни лет, но он не устает танцевать и отдавать себя публике, впитывая чужой восторг словно топливо. Насквозь творческий, с горящими глазами и очаровательной улыбкой. Ему так сильно идёт вампиризм, словно именно для него он был создан. А я снова радуюсь, что тогда нашёл его изломанную фигуру и сумел спасти, это было одно из самых судьбоносных, правильных, просто восхитительных решений за всю мою жизнь. Но… Алехандро обижен. И обижен надо сказать сильно, ведь на его выступление я не приехал, улетев в Норвегию с Гектором и Стивом. Более того, когда появилась возможность отлучиться на несколько дней, ведь Бушар внезапно исчез с моим мужем, направившись на поиски ответов и не к кому-то, а к члену совета… я почему-то не рванул в соседнюю страну, чтобы увидеть концертную программу, с которой гастролирует сын, а ведь обещал. Но находясь в разобранных чувствах, не до конца понимающий происходящее, тоскующий и, откровенно говоря, боящийся упустить момент их возвращения, просто остаюсь в Бергене и провожу время не с семьёй — а мог бы — а с гением и его капризным лунным. Алехандро обижен, однако… прилетает ко мне сам. В кои-то веки абсолютно один, без прицепа в лице Джесси, которая отпускает его крайне редко куда-либо без своего сопровождения. Гиперзаботливая и заменившая ему и сестру, и мать, и подозреваю любовницу, в перипетии их отношений и их глубину я не вникал, детали не спрашивал. К чему мне это? С сыном мы никогда не были в постели, Банги к нему тоже не прикасался, слишком уважая моё решение. Для меня, пусть это и выглядит двойными стандартами, Алехандро как дитя, что я забрал из чужих рук и отдал ему всё, что у меня было. Он помог мне реализовать себя как родителя. Именно он. Остальные превращенные от моей крови даже в половину не стали настолько мне близки. Алехандро прилетает и тем самым отвлекает меня от мрачных мыслей, переключая внимание на себя, как только появляется на пороге лаборатории, встречая мой взгляд. Нахмуренный, задетый, оголяющий истинные эмоции. Расстроенный, чувствительный, нуждающийся во мне. Это настолько очевидно, что мне не приходится даже спрашивать причину, по которой он оказывается рядом. Я нужен своему сыну. И вот он я — здесь. Только в этот раз не отец стремился облегчить душу отпрыска, отпрыск сам рвался по следу. Правильно ли это? Нет. Но я ничего не могу с собой сделать, Стив настолько зациклил меня на себе, что я забываю вообще обо всех в мире. Благо Гектор как-то смиряется с этим и не душит ревностью, продолжая делать вид, что между нами всё неизменно. А после моего ему признания во взаимности чувств и вовсе словно немного более расслабленным выглядит. И это после того как Стив меня убил, по моей же просьбе. Гектор просто спросил прямо и очень спокойно: «зачем, мой мальчик, идти на такие жертвы?» и услышав моё: «я этого хотел, принадлежать ему до крупицы, чтобы он поглотил и я внутри него жил», прекратил задавать вопросы, приняв как данность. Ещё больше ответов из моей крови вычерпав, когда — лаская меня — пил. Алехандро прилетает. А я в моменте чувствую, что по нему соскучился. Сильно. Я соскучился по тому каким рядом с ним всегда был. Спокойным и собранным, взрослым, зрелым, стабильным, чувствующим. Я был заботливым, понимающим, главным. Алехандро напоминает, что контроль моей жизни рядом со Стивом полностью утерян. И это расстраивает. Ведь как бы до безумия сильно я не нуждался в Бушаре, я хочу продолжать быть. Личностью. Самостоятельной представляющей из себя что-то единицей, а не просто приложением к мужику. Двум. — Люди травмируются так часто, что меня это все больше злит. Всего лишь шесть часов непрерывной интенсивной тренировки, и после им необходим длительный отдых. Ни выносливости, ни стараний, постоянное нытье о том, что их телу нужен уход. Они получают больше, чем заслуживают, но при этом прикладывают мизерные усилия. — Алехандро недоволен. Стискивает длинными пальцами тонкую ножку бокала, пьёт словно воду вино, нервно закусывает дорогим голубым сыром. Мне нравится то как он выглядит. Стильно, роскошно, утончённо. Его плавные жесты, «сочная» мимика, каждая его черта, будто мазок или штрих художника. «Неидеальный» скажет кто-то, но он бесконечно в моих глазах красив. Мне нравится то как он ничему и никому не позволяет отвлечь его от дела всей его жизни. Не нравится лишь, что сын снова без настроения. И виной тому не только изменения в моём поведении. — Люди не имеют тех преимуществ, что есть у тебя, — быть с ним спокойным, мудрым, тем самым более зрелым и повидавшим всё, намного проще чем со Стивом. Рядом с Алехандро я ощущаю собственный возраст, незаменимость, безусловную значимость и авторитет. Это настолько полярные ощущения, что я внезапно понимаю, что мне необходимо как можно чаще окунаться в эти контрастные эмоции, едва ли не противоположные друг другу, чтобы напоминать себе о том, что я могу быть другим. Не зацикливать всё ради одного-единственного, насколько бы безусловно ценным он ни был. У меня есть семья. И я нужен им. Всем. — Ведущая солистка сломала лодыжку, — морщится, гипнотизируя бокал. — Сломала её из-за меня. Вернее, она разозлила меня ошибками до такой степени, что я сломал её. И морально, и лодыжку. И мне не стыдно. Меня не тронуло даже минимально, я испытал раздражение в её сторону даже из-за травмы, что она получила, и теперь она вышла из строя на недели. А то и месяцы. — Допивает залпом, отставляет бокал и поднимает на меня взгляд. — Лучшая в моей труппе. До её уровня не дотягивает больше никто. Гастроли закончились даже не на середине. Концерты отменены, активно возвращаются деньги за купленные заранее билеты. Организаторы разгневаны. Одна-единственная вспышка ярости и я без работы на продолжительный промежуток времени. — У всех нас бывают непростые времена и хуёвые дни. Кто не совершает ошибок? — Ты. — Это вряд ли, Алехандро, я ошибки совершаю осознанно и зачастую ещё и с удовольствием, после встречая последствия собственных решений. Иногда жалею, иногда не очень. Идеально, выглажено и правильно — скучно жить. — Мне в отличие от него не пьётся. Который день к ряду ком в горле. Без Стива так пусто, словно меня вытрусили всего как копилку, достав всё изнутри. Я так привык к тому, что он постоянно рядом, к его близости, касаниям, жару ароматного тела и давящему меня мускусу. Я так привык к его жадности и страсти, что несколько дней… и меня уничтожает без него. Так сильно скучаю, что хочется разнести всё к хренам, просто выкорчевать каждый корень в Бергене, пробить стоящие десятки, сотни лет стены. Без него всё не так и не то. Без него стало недостаточно и пресно. Лишь познав каково это, когда он рядом и взаимен, я понял насколько неполно существовал до. И это лишь демо-версия, мы только начали, всё будет набирать обороты я уверен, впереди так много всего… впереди наша вечность. Я не хочу без него. Ни минуты. А он просто взял и уехал искать себя. На меня, блять, не нашлось билета… — Ты обеспокоен. И я даже знаю причину. Но меня так раздражает то, что ты никого не видишь кроме своего волка, что хочется оторвать его бедовую голову и не прикручивать обратно к шее как можно дольше, чтобы он не восстановил свою демоническую сущность. Не склеил. — Проницательный. Не к месту. Обсуждать Стива я не хочу. Ни с кем. Даже с Гектором и сыном. Я не чёртова жертва и не сплетница, чтобы перемывать его кости. Да, он принял решение и поехал искать себя, да, я скучаю и мне дерьмово, но я уважаю его достаточно сильно, чтобы не раздувать из этого проблему. Ему нужно моё терпение и понимание? Он их получит. — Ещё больше раздражает, что Банги кажется на его стороне. Снюхался с ублюдком, что тебе навредил, просто простил ему это. Я не могу простить. И Джес не может. — Но её здесь нет, никого из них. — Мы… это даже смешно, — фыркает, остановив себя. Смотрит за тем как я стягиваю перчатку, чтобы подкурить. — Не смешно, если задевает тебя. На меня ты обижен по понятной причине. А на неё? — Пока ты возишься со своим «любимым», что стал центром вселенной и единственно необходимым жизненно важным элементом, она носится как чёртова куропатка с яйцом, с немым пиздёнышем. — Арин? — О, ты даже помнишь его имя? — Непривычно слышать нотки ревности в его голосе, но тем не менее, я их слышу и вопросительно вздёргиваю бровь, побуждая его объясниться. — Он не вампир — крыса, что просочившись в замок, где нашла много злачных мест, теперь хуй оттуда свалит. Строит из себя жертву, манерно хлопает ресницами, весь из себя утончённый, гибкий, нежный, покорный. И голову склонит, и улыбнётся, и испуганно расширит свои и без того огромные глаза. Но я чувствую гниль у него внутри, что спрятана за множеством масок. Я чувствую, что он пропитан чужой болью и пока пытается убедить в том, что это над ним издевались и ему нужна чужая забота и сочувствие, он сам просто мелкий омерзительный монстр, успевший сотворить какое-то абсолютно отвратительное дерьмо. Я чую его. Но я не могу это объяснить. А Джесси обвинила меня в том, что я просто ревную к тому, что распылилось её внимание. Назвала меня эгоистичной «дивой» и отправила плакаться отцу в жилетку, потому что в нашей семье ты мастер в жалости к себе, эгоизме и требовательности к остальным, при этом не желая ничего давать взамен. — Джесси-и-и, — тихо тяну, хмыкнув, выдыхаю дым, на секунду прикрыв глаза. Джесси — сука, вообще не новость уже много, очень много лет. Сколько раз мы сталкивались с ней не на жизнь, а на смерть? Конечно же, с её глубоко лучшими намерениями. Она ведь так заботлива. Она ведь так любит нашу семью. Она ведь всегда знает как лучше и идеальнее. Для каждого. Озлобленная, отвергнутая, с пустой утробой и ровно настолько же пустым ядом, что не в силах никого превратить. Завистливая и несчастная, а ещё безответно любящая своего старшего брата. Джесси, что никогда не сумеет получить Абаанги в своё единоличное обладание. Потому что Банги — свобода и движение. Вне рамок, которые очерчивает Джесс. Категоричная, строптивая, злая и глубоко травмированная. Я люблю свою сестру. Но она никого не слышит, кроме себя, матери и… немного Банги. Изредка соглашаясь с Малой, но это скорее в качестве исключения. А Алехандро заместил бреши в её жизни, она заполнила им всё, что только сумела, затолкала как вату в зияющие внутри дыры и посвятила себя его жизни. Пестовала и выпестовала. Логично вполне. Ещё логичнее то как остро он реагирует на её переключившееся внимание. — Воспользуйся моментом и отдохни от её удушающего контроля и ровно настолько же удушающей заботы. — Я и пользуюсь — сбежав к тебе. Только тебе не до меня, очевидно. Тебе не до кого, у тебя есть лишь Стив. — Вздыхаю, слыша его слова. Смотрю на него молча. Курю. Он прав. Но от этого не легче. Я виноват. Только ничего с этим не сделаю. Стив перевешивает любую из чаш весов. Я смогу жить без каждого, пусть и станет тяжело, я не смогу без Бушара. Исключено. И без Гектора, что давно в меня просочился и обитает и в сердце, и под кожей. Так вышло. — Но сейчас я с тобой. — Потому что его рядом нет, — фыркает. — Как удачно я прилетел, как удобно могу отвлечь тебя от мыслей о съебавшемся волке. — Тебе не идёт злость, Ал, совершенно не красит. Ты ревнуешь, я понимаю. Но бросаясь на меня ты не сделаешь лучше, лишь себя ещё больше изранишь. — Он просто в одночасье лишился отца и условной матери, что всегда были рядом. Плевать сколько сотен лет он прожил на земле, если так и не сумел в некотором смысле созреть, оставаясь молодым мальчиком, на красоту которого слетелись ублюдки и осквернили, изничтожили, но не смогли добить. Часть его так и осталась там на Парижской улочке в зловонии рядом с помойкой. Часть его никогда не вернуть, быть может он так и не смог никого к себе подпустить именно по этой причине. Больше не молчит — выражает свои чувства, но мы к этому очень долго шли. И теперь Джесси занята Арином, попутно бегая за Банги, а я утонул в Стиве и проблемах, что меня окружили. Алехандро остался один и оказалось, что он не готов к этому. По сей день не готов быть без нашего контроля, заботы и внимания. Травмированный ребёнок. И глубоко похуй сколько сотен лет прожил. — А что мне идёт? — Улыбка, — склоняю голову, подаю пример, растянув губы в улыбке. Тепло и искренне. Я люблю его, очень сильно люблю. И я не хочу, чтобы ему было больно и он чувствовал себя брошенным. — Оставайся со мной столько, сколько пожелаешь, я никогда не гнал тебя прочь, это ты летел словно ветер в другие стороны. — В Бергене? В Норвегии? Это место фьордов и буйства природы, мне танцевать для гор и деревьев? — Здесь есть прекрасные заведения, где могли бы понадобиться твои невероятные таланты, чтобы развлекать туристов. — Пожимаю плечами. — И вряд ли мы здесь надолго задержимся, существует вероятность, что вернёмся во Францию, которую ты горячо любишь. Поближе к клану или и вовсе в замок. Просто не сейчас, Ал, сейчас не время останавливаться. Тебе плевать на проблемы моей пары, и это нормально. Но не плевать мне. И чем раньше он станет стабильным, тем быстрее мы сможем обрести стабильность и начать что-то долговечное строить. — Я танцую лишь на большой сцене, перед аудиторией в тысячи человек, никак не в маленьком зале для избранных. Исключение лишь родина и выступления для членов клана. — Значит, просто отдохни от всего. И всех. А я буду рядом. — И я буду. Отчего же мне не быть с ним? — Пока не вернётся Стив? — Со скепсисом, раздражённо и задето. Вероятно, иначе пока что никак. — Ты ревнуешь меня как родителя? Потому что всё моё время посвящено ему? Или ты ревнуешь меня как мужчину, Алехандро? — Подобного раньше не было. Ал видел моих любовников. Он спокойно принял Гектора. Его не трогало то, что я близок с Банги. Совершенно ровно — всегда — относился к мелькающим пассиям. Но не спросить я не могу, не спросить вот так откровенно и прямо, в лоб, будет неправильно. — Я не знаю, Ясы, — выдыхает растерянно, выглядит болезненно, резко затухает, так же внезапно воспламенившись до этого. — Я просто… Если Джес теперь всегда будет с Арином, от которого меня воротит. А в промежутках будет безрезультативно пытаться задеть собственного старшего брата, который выборочно реагирует и даёт ей как оголодавшей птице пару зёрен внимания. А ты всегда со Стивом, глядя на него как на лучшее в собственной жизни, а я подобного от тебя раньше никогда не видел… То, что… кто останется мне? Вы всегда у меня были. А теперь на меня набросилось словно дикое одиночество, и я начинаю срываться. Сам же испортил себе ближайшие несколько месяцев, травмировав солистку. Я теряю контроль, теряю покой. — Ты чувствуешь и это хорошо, куда хуже, когда прожив много лет, ты теряешь этот навык, сын, — тянусь к нему через стол, беру его ладонь в свою и сжимаю. Переплетаю наши пальцы. — Я рядом, я никуда не делся, Ал. Моя любовь к Стиву никак не преуменьшает моей любви к тебе. А Джесси просто сублимирует свою нерастраченную материнскую энергию в почти патологическую и помешанную заботу о ком-то другом. Она одержимо бросается спасать. Ты ведь знаешь насколько это больная для неё тема. Скоро поутихнет и она снова будет душить тебя своим присутствием. Не думай, что так легко от неё избавился. — Лучше так, чем ощущать пустоту без вас двоих, словно я в моменте потерял ценность в глазах самых важных для меня людей. — Никогда, — уверенно, глядя в его светлые глаза. Мой чувственный, особенный, ранимый мальчик. Дитя искусства. Безупречное тренированное тело, умение показывать им намного больше, чем говорить вслух. Исключительно талантливый и оттого остро чувствующий. Обидчивый, меланхоличный, порывистый временами. Не истеричная Джесси, но… Порой капризы хуже скандальных криков сестры. Мы проводим вместе много времени. Сразу просидев не один час в ресторане, в котором были со Стивом, и да, я неслучайно именно сюда привожу его. А после двигаемся вдоль набережной по узким улочкам, то затихая на долгие минуты в комфортном молчании, то снова обсуждая семью или несущественные мелочи. Я чувствую как сильно он по мне скучал, пусть мы в Париже и виделись, только там я был целиком утонувшим в Стиве и мне было не до кого. Истина. Мать урвала свою дозу внимания, Алехандро так сильно не повезло. Чувствую ли я вину? И нет, и да. С одной стороны, я тоже хочу жить для себя, слишком долго проведя времени в поиске любви, наконец её обретя, желаю насладиться. Я тоже хочу вкусить счастья. Сугубо личного. Вот так эгоистично думать о себе. Но. Алехандро мой сын, что во мне нуждается. Я приютил его, подобрал на помойке как котёнка. Выходил, вылечил, привязал к себе и бросить? Непозволительно. Бросать его я и не хочу. Зачем мне от близких отказываться? Никто этого и не требует. И мне неприятно, что ему плохо. Мне неприятно, что он разобран и расстроен. Я хочу видеть его очаровательную улыбку, чтобы пухлые губы соблазняли, а яркий взгляд прошивал насквозь, хочу чтобы все слепли от его великолепия и невероятной харизмы, засматривались, оборачиваясь, видя его безупречное тело и ровно настолько же идеальную осанку. Стать. Походку. Гибкость. Он манкий, почти сладкий, влекущий к себе. Не подпускающий только, это да. Берген на удивление быстро заканчивается. Мы исследуем его, бездумно шаримся весь день и весь вечер, а с наступлением ночи, Ал цепляет в переулке случайного туриста, выпивая его практически досуха, пока я со скучающим видом курю, глядя в тёмное небо и задаваясь вопросом: «Думает ли в этот момент обо мне Стив? Вспоминает ли? Как себя чувствует? Тоскливо ли ему как и мне? И почему у меня внутри что-то необъяснимо сильное ворочается, странное, почти жуткое?..». Я хочу чтобы он рвался ко мне. Чтобы через сны к себе звал. Чтобы тянулся в ответ. Я не могу без него, это ужасно. Но есть ли выбор?.. Выбора нет. *** Хочется оказаться внезапно найденным в постели. Хочется, чтобы транслируемое под опущенными веками было не одними лишь грёзами и нестерпимыми желаниями. Хочется, чтобы в носу стоял далеко не фантомный запах, насилующий своей терпкостью мускус, что забивается в лёгкие и присваивает. Хочется, чтобы им пахла ещё и постель, в которой я беззастенчиво разваливаюсь абсолютно голым, набросив на себя лишь тонкую простыню. Мне не нужен сон, но тёмными ночами, я упорно ложусь и позволяю себе погрузиться в пучину воспоминаний и будущих совместных планов. Я позволяю себе утонуть в создаваемых иллюзиях и обмануться, что всё ещё рядом с ним. Я позволяю себе зациклиться, закрыться, отстраниться от реальности, потому что иначе моя психика просто не выдержит. Сердце и без того в тотальной панике дрожит. Я не хочу думать о том, что Стив просто исчез и это самые типичные отговорки. Не хочу думать о том, что с ним мог сделать Гектор, чтобы за мою смерть отомстить. Не хочу представлять через что возможно проходит Бушар виноватый без вины. Я говорил Лавуа о своей просьбе, говорил, что упорно добивался произошедшего и злиться на Стива бессмысленно, он и без того слишком долго на мой взгляд сопротивлялся и отказывался. Только разве Гектора что-то способно достаточно сильно убедить, если он уверен в обратном? Я не хочу думать о том, что Стив решил, что есть вещи важнее меня, есть вещи которых он хочет достичь, к которым приблизиться, на которых сосредоточиться… и для меня места рядом нет. Что на пути достижения я не могу быть с ним и двигаться плечом к плечу. Что я в его глазах бесполезен, когда дело касается его становления. Что от меня есть польза лишь в постели. Меня глубоко задевает то, что он отказывается впустить глубже, пойти со мной дальше, не видя моей готовности. Меня травмирует то, что у нас было всего лишь несколько недель, просто потрясающих, удивительных, счастливых недель, полных такого сильного удовольствия, что если это единственное, что между нами было и останется, то я пронесу это с собой и не сумею никогда забыть. Мне больно и одиноко. Меня обижает его молчание. Очень сильно. Как бы я не убеждал себя в том, что ему просто нужно время. Он проходит через то, что никто из нас не в силах понять и потому — возможно — не сможет помочь. Я даже близко не представляю с чем Стив сталкивается и насколько это невероятно сложно. Только не позволяет же проникнуться, не позволяет подставить плечо, доверяя очень выборочно, откровенничая и того меньше. Крупицами. Крохами. А мне бы хотелось в него целиком погрузиться. С головой занырнуть и выискать каждую мелочь, подсветить все до единого тёмные углы его души. Уже неважно кому принадлежит она. Плевать, что у него блондинистая сука хозяином стала. Насрать. Пусть так. Если это помогло Стиву выжить, я справлюсь и приму как факт подобное условие. А мне бы хотелось в его неспокойную голову. Чтобы до оттенка эмоции через себя пропустить. Рассмотреть разбросанные цветными снимками мысли, увидеть всё его глазами, прочувствовать, осмыслить. А мне бы хотелось его понять, стать для него идеальным, поддержать, дать сил пусть и не физических — моральных, чтобы он смог со всем справиться. Без него никак. Без него мне перманентно неспокойно. Внутри подрагивает. А сердце на одной ноте скулит. Утонув в очередной веренице безрадостных мыслей, упускаю момент, когда оказываюсь в комнате не один. Позволяю себе увязнуть настолько глубоко, что далеко не с первого прикосновения осознаю, что по мне порхают невесомой лаской чужие кончики пальцев. От лодыжек к бёдрам, кожа к коже, россыпью мурашек. Тело включается в игру мгновенно — всё портит спазмирующий от обилия анализа разум, которому не позволяют отдохнуть хотя бы немного, постоянно насилуя одним и тем же. По заговорённому ёбаному кругу. Бесит. Мне бы хотелось обмануться тем, что рядом Стив. Что это он сейчас заставляет меня превратиться в одну огромную колкую мурашку, завибрировать от лёгкой щекотки и чуть прогнуться в пояснице, когда по ней словно капли дождя стекают прикосновения, устремляясь к лопаткам. Мне бы хотелось обмануть себя тем, что это он. Приехал. Не выдержал. Сорвался. Соскучился до такой степени, оголодал и сошёл с ума, что стало неважным всё побочное — остался лишь я. Глубоко внутри, в каждой клетке и особенно в сердце. Что его тело горит от напряжения и меня требует. Мне бы хотелось, чтобы он накрыл собой словно пологом, а после тяжело вдавил, сковывая в клетку своего мощного тела, распластывая и вгрызаясь мне в загривок. Без промедлений насухую с кровью и болью вставил, запуская руку в волосы, стискивая до вопящих корней в кулаке и заставляя запрокинуть голову. Мне бы хотелось подохнуть под ним от кайфа. Жёсткого, звериного, обжигающего как раскалённые угли. Мне бы хотелось… Только щекочут лопатки шелковистые кончики волос. Не давит на лёгкие аромат дыма и кожи, не насилует мускус, не зудит чужая терпкость, не дразнит рецепторы. Гектор… Губами мне между лопаток, как и всегда чувственно, правильно, ласково, привычно со мной нежно. Он может быть грубым и жестоким с другими, но ко мне приходит настолько идеально мягким и топящим в удовольствии без микронюансов в виде боли, что порой хочется его из себя намеренно вывести и спровоцировать, чтобы не угождал — насладился мной. Не одним лишь фактом обладания. По полной. Губами по плечам. Клыками по чувствительной коже. С узнаваемым трепетом убирает кудри в сторону, открывая для себя мою шею. Касается поцелуем. Приятно. Тягуче. Как и всегда с ним. — Какое прелестное создание в моей постели, — шепчет, скользя по мочке губами. — Безупречное. — Тихо, низко, вибрирующе. В его голосе звенит сила, которой он как и пальцами ласкает. Гладит мою задницу. Слегка с нажимом между ягодиц, массирует дырку, заставляя прилить к ней кровь. — Восхитительно красивый мальчик, — носом мне за ухом, хрипло выдыхает, опускается грудью на мою спину, позволяя ощутить жар его тела, что вдавливает меня в кровать. Это хорошо. Это очень хорошо. Почти идеально. И не будь внутри так много тоски, я бы отдался этому ощущению целиком. Но отсутствие Стива как чёртов осадок всегда внутри. Отравляет. Моя реальность без него имеет иной привкус. — Который так некрасиво грустит… Возвращается обратно. Прослеживая каждый позвонок губами. Неспешно, но без ненужных пауз. Невесомо и чувственно, влажно целуя, оглаживая мои бока, спускаясь к пояснице, чтобы задеть копчик клыками и тихо заурчать. Он наслаждается мной. Всегда так откровенно. Чем подкупает. Он обожает меня каждым касанием. Всегда так искренне. Чем покоряет. Он смакует, сколько бы лет не прошло, сколько бы раз он не оказывался рядом с моим обнажённым телом — Гектор смакует каждый миг, словно каждый наш раз внезапно может оказаться последним и потому он вычерпывает из возможности всё. До крупицы. Сгибаю правую ногу, подняв её выше, раскрывшись для него, когда чувствую россыпь поцелуев на заднице. Я хочу, чтобы он меня вылизал. Так жадно и голодно как лишь он умел. Так нестерпимо и всегда по-особенному требовательно. Словно даже принадлежа ему по всем канонам, всё равно до конца не принадлежу, и он всё пытается покорить окончательно, впечатляет как будто впервые. Картинка наслаивается. В этой же позе Стив лизал мне в Париже. Запретив двигаться, не позволив ни повернуться к нему лицом, ни прогнуться в пояснице, встав на четыре кости. Приказав стонать так громко, чтобы дрожали ебучие стены, и с ровно каждой ветки на близлежащих деревьях сорвались испуганные птицы, а сраные вампиры оглохли от моего удовольствия. Он рычал в мою кожу, что я обязан кричать под ним, срывая до хрипа голос. Кричать и кончать. Картинка смазывается. Горячие губы касаются поджавшегося кольца мышц. Растёртое умелыми пальцами, оно слегка пульсирует от прилившей крови и немного горит. Чувствительное. Оттого я не сдерживаю стона, покрываясь чувственной дрожью, когда по кругу гибко скользит язык, самым кончиком. Легко и дразняще. Стив сжирал меня всегда так жадно, что казалось сейчас начнёт отрывать целые куски и глотать не пережёвывая. Гектор с нажимом, но неспешно, с нажимом, но ласково, с нажимом, но нежно лижет. Широкими мазками, обильно смачивая слюной, громко и не менее голодно, просто совершенно иначе. Гектор знает меня, очень давно изучил и до встречи со Стивом я подобное обожал, признавая, что мой муж идеальнейший из любовников, что умеет сделать всё настолько правильно до деталей, что не остаётся сомнений в том, насколько сильно он хочет, чтобы мне было хорошо. И я люблю размеренность, люблю, когда со вкусом и долго, когда погружаясь постепенно, доходишь до точки кипения и сходишь с ума от нужды, но не ускоряешься, застреваешь на пике как можно дольше. Только это не позволяет мне обмануться. Не позволяет мне мысленно притянуть к нам третьего. Картинка дрожит как и мои нервные окончания, когда с незначительной, едва уловимой болью Гектор прошивает клыком натёртое его языком кольцо, пускает яд, громко и сочно целует, чтобы следом продолжить с неприкрытым кайфом вылизывать мой зад. — Тебе вкусно? — Спрашиваю со стоном, когда жадно сжимает обеими руками ягодицы и тянет их в стороны, раскрывая меня для себя сильнее. — Безумно, Ясы, — выдыхает в мою кожу, целует мошонку, вбирает в рот, пропускает под меня одну руку, прикасаясь к истекающему смазкой члену. Приподнимает меня немного, вжимает в своё лицо. А я смотрю на него через плечо. Наслаждаюсь картинкой. Встречаю тёмный взгляд, когда поднимает свои глаза, отрываясь от жадных ласк моего тела, почувствовав, что наблюдаю. Картинка резко перескакивает, вышибая из моей груди воздух. Я вижу звериный оскал, сверкнувшие тьмой почти чёрные глаза, что внезапно заливает полуночными оттенками. Слышу волчий рык, а в нос ударяет фантомный запах мускуса, стискивает мне в хватке глотку. Перекрывает поток кислорода. Подчиняет, вжимая лицом в постель, заставляя задохнуться от горячей волны острейшего возбуждения что по мне проходится и утрамбовывает. Стива нет рядом, это невозможно, но я чувствую его присутствие. Вижу его. Осознаю, что Гектор погружает в иллюзию, считывая мои желания как свои. Всегда. И это так блядски ценно, но вместе с тем так блядски нечестно по отношению к нему… Всё смешивается. Нежность со страстью. Голод с размеренностью. Резкость движений, хаотичность и бешеные, болезненные касания с лаской влажных губ и чувственностью умелых пальцев. Смешивается… Во мне будто одновременно двигаются двое. Влажно проникает внутрь член, без ненужной боли, так привычно с Гектором, а после резким шлепком до упора как делал Стив. Боже… Прогибает под ним, из стиснутой ощущениями глотки выскальзывает словно влажный, протяжный стон удовольствия. Я впиваюсь в простыни пальцами, стискиваю в кулаках и приподнимаю задницу, принимая в себе целиком, чувствуя, что нет узла… что не он, но за спиной вибрирует, пробивая мне лопатки волчье сердце. А я не понимаю как это возможно, как иллюзия настолько реальна по ощущениям в моей абсолютной осознанности оказывается. — Сильнее, — хриплю, когда медленно из меня выскальзывает. — Сильнее, — требовательно, облизываю пересохшие губы. Хочется хныкать и умолять. Потому что мне много, но мало. Мне хорошо, но нужно ещё. Я склеиваю воедино две противоположности и меня блядски ведёт. Накрывает плотно. Сладчайше. Пьяно пиздец. У загривка острые клыки, утробный рык и вспышка боли. Меня выгибает от кайфа. Ощущение присутствия одного и яд с клыков другого, словно одновременно кусают двое. Словно это рука Бушара так присваивающе стискивает моё горло, вдавливая кадык, пока он работает за моей спиной бёдрами. Словно это он сейчас идеально скользит в чётком ритме в моей заднице. Словно это его рычание я чувствую собственной кожей. Только внутри всё от яда горит. Которым он не обладает. Гектор снова делает невозможное. Дарит мне присутствие сразу двоих. Хотя мог бы этого не делать. Гектор снова чертовски понимающий, блядски идеальный, почти раздражающий этим. Гектор снова в моё сердце проникает, ещё глубже, дальше, вонзается словно заноза. Я и без того чувствам сдался и признал, что люблю его, пусть казалось иначе ещё совсем недавно. Гектор — уникальное чудовище, что не оставляет шансов, исполняя трюки, неподвластные никому. Совсем. Что заставляет им восхищаться ещё больше. Хотя казалось куда уже? Он трахает то так похоже на себя, растягивая каждый миг, смакуя посекундно, выцеловывая и облизывая каждый дюйм, чувственно лаская и горячим дыханием и влажной лаской горячих губ. То внезапно становясь другим: резче, по-звериному, жадно, подавляя, прогибая, вжимая собой, властно скользя руками по моему телу, клеймя. Со мной будто и правда двое. Будто — что невозможно — их в одного человека объединяет, награждая идеальным, взаимодополняющим сочетанием черт, что само по себе нереально. Но даже просто представив… Вот так на физическом уровне благодаря иллюзии ощутив — меня выносит без шансов. Я кончаю под ним, выгнувшись словно пронзило насквозь. Захлёбываясь стонами, закатывая от кайфа глаза, словно безумный повторяя сотни раз требовательное: «ещё». Мне хочется, чтобы это не заканчивалось, чтобы я под ним свихнулся от кайфа, чтобы экстаз длился вечно, а иллюзия оказалась нескончаемой, погрузила в себя до конца моих дней. Это слишком хорошо. Настолько хорошо, что выныривать из неё оказывается практически больно. Когда начинает стихать шум в голове, стабилизируется дыхание, а рядом снова не Стив и даже не оба — Гектор, обнимающий поперёк груди, и прижимающий к своему телу. Переворачивает нас на бок, уплотняя контакт и давая мне больше пространства, прекратив собой вдавливать. — Тебе нужно питаться, любовь моя, — выдыхает мне в волосы, а я вспоминаю, что последний раз пил как раз Стива, перед тем как он исчез. Гектор же не давил. Хотя он умеет. Не заставлял, а мог бы. Снисходительный и терпеливый в мою сторону ждал. — Так и скажи, что просто хочешь мои клыки в своём теле, — поворачиваюсь к нему лицом, оказываясь нос к носу. Смотрю в полупрозрачные глаза. Красивые, словно морское стекло. Тянусь и целую, обвивая его шею руками, закидывая на его бедро ногу, прижимая к себе сильнее. — Хочу тебя всего всегда. Безумно, Ясы, ты же знаешь, — шепчет, когда выпускаю его губы из плена. Он говорит — я их лижу, чувствуя каждое движение. Как и то что расплывается в улыбке. — Почему ты грустишь, мой мальчик? Почему в твоих глазах снова боль? — Гладит по затылку, в глаза мои всматривается. — Я просто скучаю, это нормально, Гектор, — не хочу врать. Пусть и говорить о Стиве, пока мы в постели, кажется лишним. Он и без того многое спускает и терпит, с учётом насколько ревнивый и мог бы устроить пиздец. Тем не менее принимает изменившуюся действительность, благодарит за чувства каждым прикосновением, а я не хочу задевать его. — Просто у меня ощущение, что меня снова бросили. — Тебя никто не бросал, — сразу же обрывает меня. Серьёзный, спокойный, стабильный. Не то что я. — Ему просто нужно научиться контролю. Ничего сложного. Немного времени и он вернётся. — Он будто от меня отказался в свою пользу. Эгоистично и правильно с одной стороны. С другой же… больно. Просто сбежал, даже не предупредил. — Иначе Стив не смог бы уехать, ты бы просил остаться или рвался с ним. — Ты защищаешь его? С каких пор? — Приподнимаю бровь, искренне удивляясь тому, что он не пытается в очередной раз принизить Стива до уровня примитивного животного, а наоборот успокаивает меня и убеждает в том, что всё скоротечно и надо немного потерпеть. — А ты сомневаешься в своей исключительности и неотразимости? От тебя никто в своём уме никогда не уйдёт. От тебя невозможно уйти, Ясы. Можно попробовать сопротивляться влечению, бороться с притяжением, заниматься отрицанием или подавлять эту тягу внутри, но всё равно рано или поздно приложит так, что сдашься. Шансов противостоять тебе нет, мой мальчик. — Он всегда находит для меня правильные слова. Всегда. Уже даже не шокирует. — Я люблю тебя, — просто выдыхаю в ответ и снова втягиваю в поцелуй, в итоге опрокидывая его на спину и оказываясь сверху. Вокруг нас рассыпаются мои кудри. Руки Гектора порхают по телу, успевая быть одновременно везде, то жадно стискивая и к себе прижимая, то невесомо лаская, дразня, нежа. — Пей, любовь моя, — прогибает шею, подставляясь. Тихо хрипло стонет, когда влажно целую перед тем как укусить, а после впрыскиваю в его тело яд. — Глубже, Ясы, — шепчет и я чувствую как по его телу прокатывается словно вибрация дрожь, стоит лишь мне запустить в его тело до упора клыки и потянуть кровь. — Вот так, мой мальчик — вжимает в себя за затылок, второй рукой гладя влажные от его спермы края моей дырки. — Натяни свою идеальную задницу на мой стояк, — просит, потираясь член к члену. Возбуждённый, горячий, нуждающийся. А меня вставляет его кровь как сверхмощный наркотик. Сопротивляться? Я не способен. У меня нет на это ни желания, ни сил. Особенно когда слышу словно эхо в своей голове требовательно и вместе с тем умоляюще: «трахни себя об моё тело, сука моя, трахни себя, трахни» и с болью резко насаживаюсь. Разум играет со мной. Тьма играет, ласкает словно родная, чего раньше не было. Гектор играет, снова наслаивая. Я схожу с ума и от кайфа, и от нереальности происходящего, и от вкуса, невероятного вкуса мощнейшей крови, что густо стекает по моей глотке и вибрирует силой внутри. Невозможное удовольствие, наркотически прекрасное, несравнимое. «Скачи на мне, не киса, скачи и кричи, чтобы задрожали и мои перепонки, и ёбаные стены». Гектор не может знать дословно что Стив мне говорил, он просто не может сделать иллюзию настолько плотной, живой и реальной. Чтобы совершить подобный трюк, нужно слышать до интонации какой Бушар со мной во время секса. Ту дикость, что в нём сквозит, звериность черт, рваность движений. Улавливать его особый ритм, как гибко двигается, как с силой вбивает своим телом. Для этого нужно неоднократно, десятки, а то и сотни раз быть с ним, чтобы до микронюансов знать как Стив двигает бёдрами. Нужно быть под ним и видеть этот тёмный, опаляющий, клеймящий взгляд, полный почти одержимой похоти. То какой он раскрепощённый, всегда жадный, бесстыже кайфующий и готовый сожрать до крупицы. Это не подделать, если не знаешь. Это не придумать, не вообразить. И потому я проваливаюсь в иллюзию действительно позволяя себе обмануться присутствием Стива, потому что всё слишком реально, слишком идеально сошедшейся в моменте картинкой, слишком, просто слишком. И я не понимаю почему Гектор вместо того чтобы насладиться нашим уединением, притягивает к нам Бушара. Как бы сильно я этого не хотел. Как бы мне это не было необходимо. Мне странно. Почти жутко от деталей, что есть у моего мужа в голове. А их быть не должно там. Всё заканчивается до обидного быстро, пусть я и подозреваю, что в реальности достаточно долго. Мы проводим в постели всю ночь, прерываясь на разговоры, а после снова утопая друг в друге. Нас двое, я всё пытаюсь себе напомнить, что нас чёрт побери двое, но кажется, что всё это время втроём. Гектор на удивление спокоен, обещает мне, что если Стив попробует свалить, он найдёт его и даже из-под земли ко мне притащит. Уверяет в том, что причин для беспокойства нет. И нет, Стиву не больно, его там никто не разрывает на части, не скармливает диким животным, не заставляет проходить испытания не на жизнь, а на смерть. Убеждает и в том, что Бушар достаточно вынослив и силён, пусть и ведёт себя как капризная, вечно ноющая, не верящая в себя и эгоистичная трусливая пиздёнка. Что услышать от Гектора — редкость и потому заставляет меня неслабо удивиться. Но при всём этом я не чувствую от мужа негатива или злости, пусть мне и казалось, что после произошедшего он должен Стива как минимум выебать морально, а как максимум отомстить, ведь тот посмел меня убить. — Скажи честно… он жив? Или ты погрузил меня в иллюзию, красиво играешь, а сам уже закопал или сжёг его тело за то что произошло между нами в тот день? Ты ведь знаешь, что я попросил. Ты видел всё своими глазами пока меня пил. Он сопротивлялся мне не один раз, отказываясь, хотя я предлагал. Я умолял его. Я хотел этого. Просто в тот момент его оказалось легче продавить и он поддался. — Ты ведь чувствуешь его, Ясы. — У меня сегодня ощущение, что нас всегда трое. Я улавливаю его запах на твоей коже, картинка расслаивается, во мне звучит его голос, ощущения будто распухают и удваиваются. — Так работает связь, — спокойно отвечает, а я смотрю в его почти бесцветные глаза, с мелькающими тёмными всполохами тьмы и думаю: может ли он мне врать? А если врёт, то зачем ему это? Не могу объяснить нарастающую внутри тревогу, но что-то происходит. Что-то чего я не понимаю или не замечаю. Что-то у меня под носом. Интуиция буквально орёт в голос. — И нет, я не закапывал, не сжигал и не пытал его, чтобы проучить. Что было бы полезно в его случае, ибо он раздражающе медлителен, когда дело касается обучения. — Ему очень тяжело. — И это, по моему мнению, преуменьшение. На самом деле Стиву почти невыносимо после пробуждения. Просто он не жалуется — молчит. А мне бы хотелось, чтобы открылся. — Не тяжелее чем тебе. У каждого свой путь, мой мальчик, только кто-то выбирает пройти его достойно, а кто-то тонет в жалости к себе. — Даже если он жалеет себя — так делает каждый. Это нормально. При всём этом он ни о чём не просит, пытается сам со всём разобраться, не ждёт ничьей помощи, не жалуется — молчит. Ему невыносимо, но он держится. Прошло ведь совсем мало времени, а вся его жизнь изменилась. Он очень достойно это принимает, не срываясь на истерики, не крушит ничего вокруг, не обвиняет. Пытается жить. Я восхищаюсь тем как он справляется. — В тебе говорят чувства. Если посмотреть на него незамыленными глазами, без налёта ебейшей привязанности, то он трусливый, заносчивый, давно потерявший границы и с отсутствующим пониманием реальности. Тонет в страхе, рефлексии и бесконечном ненужном анализе, лишь замедляя себя и дестабилизируя. Тупой и посредственный. — Теперь он звучит похожим на себя, а то мне начало казаться, что Гектора подменили. — Однако, возможно, это максимум для пса, — добавляет, безразлично пожав плечами. Смотрит мне в глаза. — На мгновение мне показалось, что твоё отношение к нему изменилось. — Моё отношение к нему давно сформировано и вряд ли примет иные формы. Некоторые вещи не изменить, даже если стараться. Некоторые не предотвратить, даже если пытаться. Некоторые настигнут, как бы ты не избегал их. Сколько бы у нас не было контроля, силы или власти, всё не предусмотришь. На всё не повлияешь. Всего не исключишь как возможный итог. Часть нашей реальности всегда лотерея. Видимо даже сильнейшим не избежать игр чёртовой судьбы. — Пространно, не до конца понятно, но я не хочу сушить себе мозги, мне просто хорошо в его руках. Хорошо и не до размышлений о чём-то сложном. — Ты хотя бы попробуешь быть с ним немного помягче? Мне бы очень хотелось, чтобы мы смогли все вместе существовать без непримиримости и конфликтов. Я люблю вас обоих. Вы любите меня. Всё кажется довольно простым. Уравнение с тремя переменными. Он не так плох, как ты его рисуешь. С красивым умелым телом, сильными жадными руками. Я уверен, что ты перепробовал многих, но даже в скоплении этих тел, он бы сумел тебя удивить. — Вряд ли, — хмыкает с сомнением. — Вряд ли он покажет мне что-то из того, чего я никогда не встречал на своём пути. — Ты — пресыщенный древний сноб, — закатываю глаза, чувствуя как подрагивает, беззвучно посмеиваясь. — Ты ведь не пробовал его полноценно чтобы понимать о чём вообще речь, — смотрю на то как морщится, словно ему в рот прыснули лимонного сока. — Чего я только не пробовал, Ясы. Большинство лишь на словах уникальны. — А я очень стараюсь не вспоминать о том, кто конкретно входит в «большинство». Например, сраный демон. И не только лишь он. У Гектора было несметное количество любовников и думать об этом я отказываюсь. Не хватало ещё утопиться в ревности, помимо тоски по Стиву. Алехандро и без того терпит моё дурное настроение, а ведь прилетел точно не для этого. — Он не нравится тебе больше чем Банги? — А это особая шкала измерения моего отношения к кому-либо? Ты ждёшь, что я скажу что-то вроде, он бесит меня на десять Банги из десяти? — Гектор другой сегодня. Я давно не видел его одновременно довольным, задумчивым и беспокойным. В одну минуту его глаза искрятся весельем, в другую резко становятся холодными. Он словно пытается делать вид, что абсолютно в порядке, при этом его что-то сильно тревожит внутри. А меня так и подмывает спросить в чём же причина, но пробраться к нему поглубже и выскрести хотя бы один незначительный секрет почти невозможно. Да и стоит ли? Когда он готов откровенничать — сам это делает. По крайней мере ещё ни один вопрос не остался без ответа, стоило мне прямо спросить. — А он бесит тебя до такой степени? Всё настолько плачевно? То есть ты и правда согласился помочь ему только ради меня и ничего кроме? Не будь я настолько растерян и расстроен, ты бросил бы всё на самотёк и спокойно смотрел как его сносит течением совершенно новых обстоятельств в усложнившейся жизни? Он ведь не выбирал быть отравленным тьмой, не просил заменить его начинку на нечто иное и перевернуть всё, поставить вверх дном, вынудив адаптироваться, за неимением иных вариантов решения проблемы. — Это жестоко. Но Гектор жесток с другими — не новость. Его равнодушие к чужой беде давно стало для меня привычным. Как-то давно, ещё на заре наших отношений, он прямо и очень доходчиво объяснил мне, что не является благородным насекомым, что рвётся опылить как можно больше цветов и спасти те от гибели. Он может едва ли не всё, очень многое и способен оказать помощь такого уровня, что смертным, да и бессмертным не снилось. Но он не станет. Потому что во всём должен быть баланс сил и он не собирается растрачивать себя впустую. Чтобы получить что-то от него, нужно что-то иметь дабы отплатить. Бесплатно мы можем сделать единственное — умереть, даже рождаемся с заведомо уплаченным авансом каждой из матерей. Его слова звучали логично. И если исходить из его логики — помогать Стиву ему ни к чему. Слишком затратно по всем параметрам и принесло с собой проблемы во множествах сфер его жизни. И сбросить всё на то, что ради меня он готов совершить даже невозможное, отчего-то не выходит. Да, он любит и любовь его в моём отношении безусловна. Он любит и ничего не просит взамен, заботясь, опекая, укрывая собой, одаривая сверх меры. Но Стив не дар. И Стив его бесит. А Гектор ничего не делает себе в ущерб, даже для и ради меня. Я ожидал, что он согласится помочь, но я не ожидал, что всё настолько далеко зайдёт. Гектор буквально поделился собой, чтобы вытащить Бушара с той стороны, обратился к демонам, дёрнул за все возможные нити разом и лишь ему известно чем именно за это заплатил. Только в чём его выгода? Если мой фокус сместился и он оказывается отодвинут, пусть и не отвергнут целиком. В чём профит? Моё условное счастье? Я бы не выкладывался на две сотни процентов ради пассии Стива как бы сильно и одержимо его не любил. Ради него — да. Ради той же Эмили будь она его парой? Нет. Меня бы разрывало от ревности и невозможности до конца любимого получить. Меня бы уничтожало понимание, что есть тот, кто важнее меня и это обусловлено особой связью. Даже не столько личным выбором. Меня бы извело. Изводит ли его? Не показывает ведь. Нет больше того надрыва, что он позволил однажды увидеть в Сквамише, вручая мне кол, что стал бы финалом его жизни. Нет надрыва, но внезапно есть что-то ещё. Нерв, который оказался оголённым, открытым, незащищённым и мучающим его. Нерв, а я не вижу его источник. Я не чувствую откуда ждать подвох. Я не понимаю как правильно сформулировать то, что от него в меня перетекает. Поток информации, который на уровне ощущений и оттенков эмоций щекочет нервные окончания и будоражит интуицию. Что-то происходит, блять. Что-то определённо происходит. Только что?.. — Его рефлексия передалась тебе половым путём, любовь моя? С каких пор ты с таким невероятным упорством сношаешь собственный мозг? Иногда ответы просто не нужны, Ясы, — тише добавляет последнее. Проводит кончиками пальцев мне по скулам. Гладит нежно. Заправляет буйные кудри за уши, смотрит пристально, в глазах моих ответы находит. Своими ни черта не транслирует. А я хочу понять, что происходит, но я не знаю как именно спросить, что. — Он не бесит меня. Разочаровывает. С теми данными, что у него есть, с новым исходником Стив способен вознестись и стать воистину уникальнейшим из населяющих землю существ, со временем даже получив своё место в совете, в виду собственной исключительности. Перед ним могут открыться множество дверей, расчиститься пути, а в руки попасть редчайшие из имеющихся в доступе ресурсов. Но вместо того, чтобы переломить внутреннее сопротивление, справиться со страхом перемен, отодвинуть от себя панику и начать прилагать усилия — он выбрал тонуть в жалости к себе рядом с тем, кто в своей безусловности спустит ему каждую мелочь, да и не только их. Ты всё сведёшь к незначительности, пока Стиву больно. Ты его чувства, ощущения и эмоции вознёс на пьедестал и пестуешь. Этим же вредишь. — Он остался один. Совершенно один во всём мире. Непонятый даже тем, с кем провёл всю жизнь бок о бок и бежал рядом не одно полнолуние. Нет семьи. Нет поддержки. Нет ничего. Только альфа и я. Этого мало чтобы ощущать стабильность и уверенность. Этого мало чтобы комфортно существовать, Гектор. Нам легко рассуждать имея клан и друг друга. Имея близких, что рядом более тысячи лет. Мы во многом уже давным-давно пресыщены. Он же многое даже банально не пробовал. Он и не жил толком. — Ты оправдываешь его как мать, что носится с первенцем, понимая, что стала бесплодна. — Покачивает головой. — Гиперопека ещё более губительна чем безразличие в чью-либо сторону. Она уродует и делает опекаемого неспособным, ленивым, тревожным, ноющим инвалидом. Что знает лишь жалость, переставая пытаться, пробовать, стараться и как следствие двигаться к необходимому результату. Стиву нельзя останавливаться, он сейчас младенец с гибкими неокрепшими костями, стремительно развивающийся и набирающийся сил. Это далеко не тот максимум, что в нём может уместиться, Ясы. — Но младенец не может с первого же дня, как появился на свет, встать и самостоятельно пойти. — И потому его нужно направлять и за ним же следить, что мы и делаем с момента его пробуждения. Такого количество нянек не было ни у одного из земных смертных детей, уверяю. — Фыркает, запуская обе руки в мои кудри и с удовольствием сжимает их, смотрит с неприкрытым восторгом. — Сейчас каждая мелочь важна как никогда. Напутствие и поддержка тоже могут быть разными. Это как неправильно выкладывать в первые месяцы, позволяя младенцу спать лишь на спине или левом боку, игнорируя то как меняется строение его черепа, искривляясь и костенея. Лёгкое пренебрежение, жалость и слабость, ведь маленький плачет, когда меняешь его положение, ему неудобно или не нравится, и в итоге на всю жизнь последствия в виде неправильной формы головы. Что никак уже не исправить. Понимаешь? — Стив не младенец, не в буквальном смысле и его черепу определённо нихуя не грозит, но аналогия очень понятна. Понятнее некуда. И я не хочу мешать, не хочу своим вниманием вредить, не хочу уродовать рождённую сущность своей гиперзаботой. Только как это всё правильно распределить? И дать достаточно, но не лишнее?.. Дать правильно? Дать всё, что необходимо, но не навредить? Не усугубить? — Я просто хочу, чтобы он знал, что он не один. — Он знает, Ясы. Как и ты знаешь, что Стив будет в порядке. Всему своё время. Сейчас нужно действовать на опережение, чтобы не упустить момент, когда всё станет сильно сложнее. И если сейчас, когда относительно легко учиться в виду его гибкости, он ноет и жалеет себя — не действует. То стоит лишь начать меняться реальности — вовсе опустит руки. И будет криво сросшееся нечто, нестабильное, неуправляемое, опасное. Дефектное, мальчик мой, а дефектных и потенциально опасных я убираю. — Я помню, — сложно забыть о том, что рядом главный ликвидатор совета, когда он регулярно занимается своими обязанностями. Я — одно из его заданий, что он отстоял и защитил. Моя жизнь буквально в его властных руках. Жизнь всей моей семьи. И клана. Теперь, выходит, что и Стив. — Никто не любит неизученных индивидуумов. Это лотерея, любовь моя. То, во что он в конечном итоге вызреет и насколько чудовищным окажется результат, а следовательно и последствия. Совет любит стабильность и чёткое понимание границ возможности. Чтобы контролировать кого-то или что-то как явление, нужно понимать и осознавать, что из себя представляет экземпляр. Его силу и уязвимость. Его вменяемость, внушаемость, управляемость. Неподконтрольное нечто, каким бы уникальным оно не было, они решат просто устранить, чтобы снизить риски и не ради смертных, даже не ради других, ради собственного же спокойствия. Ты ведь всё и без меня знаешь. — Знаю. Но я об этом не думал, если быть до конца честным. Так глубоко я не смотрел. — Прекрасно то, что не установлены даже самые размытые сроки. А у меня карт-бланш. Я выбил себе право лично заниматься уникальным случаем и при необходимости обязан его ликвидировать. Дороти — мой каприз и неоценимая помощь, ведь она является сильнейшей ведующей, что не понаслышке знает о тонкостях работы с демонами и энергией, которой те наделяют. Она умеет управлять ей, наполненная, но не изменившаяся изнутри. Дороти — идеальный бутыль и соратник, если понравиться ей. А еще крайне неприятный враг, если дорогу не там где стоило бы перейти. — Он так вспыльчив, что если в твоё отсутствие будет огрызаться достаточно сильно для того, чтобы безумную старуху разозлить? — С ним его хозяин, и у Стива есть мозги, которыми он изредка, но пользуется. Помимо прочего насильно никто не удерживает, он зашёл туда по своей воле, и не оказывал сопротивления. — Не видел иного выбора? — А выбор был, Ясы. — Должно бы успокоить, но не успокаивает. Пока я не услышу это напрямую от Стива, мне сложно поверить в то, что всё настолько идеально складывается и ему действительно оказывают помощь на высочайшем уровне. — Так Ронове откликнулся? Я знаю, что Стив пытался с ним связаться после принесённых жертв, но он игнорировал его зов из раза в раз. Казалось, что демон просто его кинул на произвол судьбы. — Демон был занят, — я знаю это, но слышать подтверждение оказываюсь не готов. И снова вспыхивает внутри остро, обжигающе, перечно. Ревность — хлыст, что разрывает ткани. Вспарывает грудину и пускает кровь. — А ещё он по моей просьбе дал Стиву время попробовать найти ответы лично. Не слишком рассчитывал на подобный исход, но видимо веря в него больше, чем он сам, тем не менее. — Ты и ёбаный Бен… — скривившись тяну, сверкая ревниво глазами, видя тень улыбки на губах напротив. — Очень долгая история, Ясы, настолько долгая, что ты даже не был рождён, а мы уже успели расстаться с ним. Не забивай свою очаровательную голову тем, чем не стоит. Как и отбрось ревность. Я здесь, и я безумно люблю тебя. Если бы хотел, то был бы рядом с ним. — Почему между вами всё прекратилось? — Это даже не любопытство — необходимость узнать детали, чтобы стало спокойнее. Хотя бы немного. — Он давил, а я не люблю давление. Хотел контроля, который не смог бы получить. Хотел обладания и слишком любил свои сучьи игры, провокации и соперничество. Бен — прекрасный командный игрок, союзник, товарищ, единомышленник, любовник, но не партнёр. Некоторые просто не созданы для любого вида отношений. А ещё некоторые своими чувствами способны лишь вредить, уродуя само понятие любви, ведь не все опять же способны её ощутить. Он — демон, а демонам не стоит спускаться до смертного уровня и погружаться в перипетии взаимоотношений, теряя собственную силу. Чувства для демона — слабость, Ясы. За чувства в нижнем мире могут просто убить, ведь видят твою уязвимость. — Ты любил его? — Я прожил слишком долго, чтобы позволить себе обмануть тебя тем, что ты единственный, кто стал для меня безусловным и это впервые, мой мальчик. Это неизбежно — встречать хозяина своего сердца на долгом пути. И как у бессмертного, имеющего далеко не первое воплощение, как и меняющуюся суть, хозяин был далеко не один. — И всё же? — Любил, — не врёт, а мог бы. — И предвосхищая твой вопрос, почему тогда всё оказалось разрушено, ведь по главе угла стоят чувства. Скажу так — я ушел, чтобы убрать взаимную уязвимость, устав от вечной внутренней борьбы, где сплетались вложенные понятия, личный кодекс правил и принципы с нуждой в том, чтобы совершенно иначе из-за чувств поступить. Мы были вместе не одну тысячу лет. Нажили себе много врагов. Озлобили многих, ведь оказались неуправляемы и неприлично в паре сильны. Пришлось выбирать, кто именно покинет нижний мир, чтобы второй смог спокойно жить. Таким было условие. Я вызвался уйти, переродился смертным, а после был ритуально обращён, чтобы мгновение позднее Бен эгоистично пробудил мою демоническую суть, вынудив вспомнить каждый прожитый до этого воплощения миг. Мой разум обязан был быть как чистый лист. А в итоге я узнал, что моя мать — бывший в моём подчинении демон, отправленный на землю заранее, чтобы принять меня и повести по верной тропе. А сестра — одна из соратниц, что много тысяч лет была той, кто всегда оставался на моей стороне. Это очень сложная, старая как сам мир история, часть которой я предпочёл бы забыть. Но Бен не позволил. — А он тебя любил? — В каком-то смысле он считает, что до сих пор любит. Только он ошибается, Ясы. — Хмыкает, отвлекая своими ласковыми руками, что скользят по моему телу. Лежать вот так на нём и слушать — придаёт разговору интимности, но вместе с тем дразнит. Близость дразнит. — Я тот, кто заставляет его чувствовать, но чувствовать можно заставить каждого, при желании, вопрос в том что. Его влечёт, он злится, что я ускользнул, он ко мне слишком привык, и он меня знает. А я знаю его. Вероятно, я единственный из существ, кто знает какой он на самом деле, потому и удерживаю этот незримый поводок. — Теперь я ревную лишь сильнее, — честно признаюсь. Мне приятно, что он рассказывает настолько далекие, и бесконечно личные, никак не касающиеся меня вещи. Откровенен, как и всегда, стоит лишь правильно спросить. Я ценю его искренность. Но это не отменяет того факта, что меня скручивает до спазма от осознания, что я не единственная ценность в его жизни и есть тот, кто способен посоперничать. Их история длится так долго… — У тебя есть Абаанги, что во многом стал первым, навсегда завладев частью твоего сердца и его с этого пьедестала никому никогда не сместить. У нас у обоих есть опыт, любовь моя. Есть прошлое. Моё чуть более насыщенное, чем твоё. Тем не менее это никак не умаляет безусловности моих чувств к тебе. Я люблю тебя не потому, что ты чей-то навязанный выбор или связь, которая мучит, предназначение, неизбежность. Я люблю тебя до безумия, бесконечно сильно — потому что хочу этого. Осознанно. И это самое великолепное из всего, что было в моей жизни. И земной, и задолго до. — Ты смог от него отказаться. А от меня? Навсегда уйти и переродиться? — Ты задаёшь очень сложные вопросы, мой мальчик. Очень сложные, у каждого из которых просто обязаны быть особые, поставленные условия. Я бы не ушёл, если бы это был чей-то каприз, если бы меня вынуждали от тебя отказаться, в угоду чьим-то желаниям, если бы строили козни на пути или угрожали. — Удивительно ярко горят его глаза, в момент, когда он говорит о том, что коснулось его напрямую. И я понимаю, что в его жизни было нечто подобное. Что-то, что оставило внутри шрамы, те самые следы, что никогда не исчезнут. — Я бы ушёл лишь в одном случае — если бы ты об этом попросил и я понимал, что нет иного выхода. Что всё равно не означало что я бы окончательно сдался. Я не умею любить вполсилы, Ясы. Если я впускаю кого-то достаточно глубоко, и позволяю ему жить внутри, то не прекращу бороться, сколько бы не пришлось потратить времени и сил, сколько бы не было провальных попыток. Меня никогда не пугали сложности. — Относится ли это к тебе и Бену? — Нет. Потому что я от него отказался осознанно, понимая невозможность этой связи и тому было множество причин. Я ушёл, потому что не хотел продолжать вариться в этом глубоко абьюзивном, токсичном, болезненном, во многом утомительном, пусть и ярком союзе. Это пора было прекратить. А ещё мне нестерпимо хотелось попробовать что-то новое, а ты знаешь мою тягу к открытиям и информации. Перевоплотиться, чтобы начать исследовать мир смертных? Идеальный шанс совместить сразу несколько вещей разом. — Жалеешь о том, что Ронове вернул тебе память и демоническую суть пробудил, сделав тебя не просто вампиром, а химерой? Злишься, что он нарушил твой план, эгоистично дал о себе знать и окончательно не отпускает? — Я никогда не жалею о том, что произошло в моей жизни. И совершенно неважно оказали влияния мои или чужие решения. В этом нет смысла. — А мне бы хотелось, чтобы он сказал, что жалеет, что в его жизни в принципе Бен был. Что это ошибка, вероятно, роковая. Огромная. Чудовищная ошибка. Что он с удовольствием вычеркнул бы это существо. Стёр, словно никогда и не было. Выдрал исписанные чернилами судьбы листы собственной истории. Сжёг их к чёртовой матери. Но во мне говорит ревность — в нём опыт и мудрость. Он отпустил это. И мне стоит. Только как? Если страх потери настолько близкого для меня человека, настолько особенного и важного ярчайше горит? — Твоя ревность — лакомство, любовь моя, — рокочет, опрокидывая меня на лопатки, нависая сверху, смотрит потемневшим взглядом удивительно красивых глаз. — Насколько бы ни было патологичным само по себе это чувство, меня так остро, болезненно, но оттого приятно колет отдачей, что я от тебя чувствую… Твой страх лишиться меня как медовые соты. Сладко. Так сладко, что хочется до капли испить. Люби меня, мой безупречный мальчик, люби, это так вкусно, что не устоять, безумно хочется вкусить, — склоняется и сразу же глубоко проникает в мой рот. Влажно, откровенно, чувственно целует, так сочно и горячо, что у меня внутри прокатывается жаркая волна, подхватывая и раскаляя в секунды. Не яд. Не магическое влияние. Не иллюзия. Искреннее желание, естественное, правильное. И ровно настолько же естественно, желанно и правильно спустя мгновение я принимаю его внутри, не прерывая поцелуя, впиваясь ногтями в горячую повлажневшую от выступившей крови кожу, оплетая ногами, вжимая в себя пятками, чтобы ощутить максимально глубоко. С ним хорошо. Комфортно, будто меня укачивают бархатные волны, нежат и окутывают, насыщая каждый дюйм, что стонет от удовольствия. С ним размазывает, так тягуче, словно патока, плавно и неспешно, заставляя полыхать всем своим существом и тянуться, чтобы получить больше, чтобы ощутить полно, чтобы не позволить этому прекратиться. Я безумно скучаю по Стиву и невероятно сильно хочу, чтобы он был рядом. Но не признать то, что в Гекторе я нуждаюсь ни разу не меньше нельзя. Они как две острые грани одной огромной нужды. Необходимости, в разные моменты по-разному важные, временами как чаши весов в одну из сторон перевешивающие. Иногда хочется в руках любимого сгореть, оказаться затраханным до смерти, впитать до крупицы боль и исчезнуть от силы безумного кайфа. Иногда хочется в руках любимого растечься, словно растаявшая сладость, карамелью по простыням, вязко и липко, гибко, пластично. Чтобы вкусно и пьяно горело всё тело, и ни капли боли, одни лишь невероятные по силе приятные ощущение и чужой нестерпимый голод. Впитывать это. Позволять пировать собой. Позволять собой наслаждаться. Купаться в этом обожании. Как прекрасно что любимых рук далеко не две. Как замечательно что необходимых мне мужчин далеко не один, и каждый из них насыщает совершенно разными оттенками. Я скучаю по Стиву, мне его пиздец не хватает, а тревога лишь нарастает. Но я прогибаюсь, громко постанывая на каждый толчок, вжимая в себя собственного мужа и искренне с ним занимаюсь любовью, в моменте бесконечно счастливый, что имею возможность подобное вкусить. А где-то вдали, за тысячи километров мой первый и в чём-то единственный, особой острой специей, и невероятным принятием, воспитавший и заботящийся, ограждающий и посвятивший себя мне, всегда безусловно выбирающий Абаанги продолжает и не принятым, и не отвергнутым жить. В моей копилке не одно сердце. И кто-то скажет, что я — эгоистичная сука, жадная тварь, что спешит присвоить как можно больше, упивается властью над мужиками, что пали под чарами, которыми меня по какой-то причине наградило по факту рождения. Я же лишь улыбнусь на эти слова, ведь позволяю себе быть просто счастливым. *** Несколько минут разговора по телефону — лучше чем ничего, но мне чудовищно мало и потому, когда обрывается связь, я чувствую лишь досаду и раздражение. Внутри так много всего разом вспыхивает, что хочется выдрать каждую эмоцию кровавым ошмётком и отшвырнуть подальше. Гектор уверяет, что ждать придётся не слишком долго, что в сравнении с тем, сколько всего пришлось пройти на пути возвращения Стива из-за грани, те месяцы отчаянной тяжёлой борьбы, а до этого годы ожидания, без особой надежды на совместное будущее — пара тройка недель ничто. Гектор утверждает, что остановиться сейчас — совершить огромную ошибку. А поддерживать связь — замедляться. Я психованно спрашиваю и чем же моя блять близость может так сильно навредить, если наоборот расслабит, ведь у Бушара всё ещё гон и я ему нужен? Но мой муж упрямо молчит. Упрямо веря, что знает как лучше. Упрямо запрещает сорваться к Стиву и наведаться к Дороти. Упрямо сверкает алеющими от эмоций глазами, напоминая, что там Бен, для которого я как красная тряпка — сплошь провокация, кудрявый триггер, пусть и блядски прекрасный и не нужно делать всё хуже, чем уже есть. Гектор говорит, что сейчас будто шаткая конструкция установилось подобие стабильности и Стив уже начинает достигать определённых результатов. Нужно время. Немного или много… вдали или вскоре рядом, но я должен взять себя в руки. Если не ради себя, то ради Бушара. Легко говорить, когда самому глубоко похуй. Что я бросаю ему в лицо и сваливаю. И вот уже который день зализываю раны, только глупо отсиживаться в лаборатории, решаю провести вечер, плавно перетекающий в ночь на вершине горы, где построен небольшой ресторан. Со мной Алехандро, как молчаливый страж почти растерянного спокойствия. Слепо следует, куда бы я не захотел его завести. Прячет за улыбкой беспокойство, не лезет с расспросами, но видно, что переполнен волнением за меня. Сыну страшно и я его понимаю. Страшно и мне, потому что Гектор — очевидно — что-то не договаривает. Многое на самом деле и раньше это не смущало. В конце концов специфика его деятельности обязывает держать рот закрытым, а многие тайны и вовсе подкреплены ритуалом о неразглашении. Подписываются магические контракты, вынуждающие скрывать истинное положение вещей ото всех, кроме посвящённого узкого круга. И раньше действительно не цепляло. Даже то, что гений и его лунный срываются куда-то в неизвестном мне направлении, в новое место якобы постоянного проживания. Гектор нашел им стаю и очевидно она далеко не кошачья, не Суринам с его свободой нравов. В Норвегии на моей памяти ничего подобного не было ранее. А значит он устроил их или в новой стае, где уже начали вводить куда более современные правила, расширяя границы допустимого. Либо в очень старой и достаточно особенной, чтобы они приняли однополую пару с уникальными данными и сильной кровью, и исключительно гениальным разумом. Хочу ли я узнать подробности? Естественно. Гектор приучил меня к тому, что даже мелочь — то самое знание, что может пригодиться в крайне неожиданный момент. И быть подкованным стоит категорически во всём. В знании — сила. Много её. А ещё в знании — власть, рычаги управления. Чем больше ты знаешь, тем больше контролируешь. Иронично, но в данный момент я не знаю блять ничего. Вообще ничего. У меня глаза будто и вовсе закрыты. Меня кормят обещаниями, состоящими из незначительных крох. Ресторан прекрасен. Пусть зал и не настолько раскошен, как я привык, давно избалованный самыми люксовыми местами, по которым меня водил муж, да и члены семьи вместе с кланом. Это не банкетная часть замка в Париже, определённо не что-то неприлично богатое, но обставлено со вкусом. Сделано довольно прилично. Уровень пусть и не запредельно высок, но всё окупается открывающимся видом, что с лихвой покрывает все недостатки этого места. Мы почти весь вечер молча пьём вино. Ал успокаивается, видя, что я куда более стабилен, чем был до. Спрашивает что-то незначительное, рассказывает о посетивших его мыслях касаемо будущей программы. Описывает сценарий, что возник в его голове. Подробно, в красках, с мерцающими, ярко горящими глазами, вдохновленный то ли моей близостью, то ли местом, что сразу ему не слишком понравилось, но позднее он таки проникся им. Алехандро настолько нуждается в том, чтобы проявляться как творческая единица, что стоит лишь слегка приглушить его уникальное сияние — начинает меркнуть, затухать, предаваться меланхолии, а после и вовсе впадать в глубокую яму депрессии, опускаясь до самобичевания и бесцельности. Я видел его таким несколько раз за сотни лет и повторять этот опыт вновь не хотелось бы. Алехандро очень от моего настроения и состояния зависим и было ожидаемо, что этот год на него рано или поздно повлияет. Мы отдалились. Я месяцами торчал рядом со Стивом, абсолютно разобранный и забивший и на всех, и на всё. Хорошо, что до меня нет дела совету, ведь Гектор как и всегда со всем разберётся и закроет собой. Я могу посвятить время себе и личным проблемам. Следовало посвящать время ещё и семье, ведь ответственность никуда не исчезает, как бы плохо не было. Моральное состояние, ментальное здоровье, стабильность психики никак не соприкасаются с тем, что ты на себя осознанно берёшь, в момент когда даёшь другому человеку понимание, что отныне он является твоим приоритетом. Я превратил его и обязан был продолжать вперёд вести, прекрасно зная, что если другие стали самостоятельными и спокойно живут без моего надзора и протекции, выстраивая отношения внутри клана, да и за его пределами. То Алехандро так и не сепарировался окончательно. И виновата в этом опекающая Джес, или ровно настолько же не отпускающий его я? Кто знает. Тем не менее видя сына, понимаю, что был не прав, и пока ещё не успел крупно проебаться, но стремительно скатывался в эту пропасть и начал вредить собственному отпрыску. Весь вечер меня не покидает ощущение, что меня поместили в нужные определённо точно не мне декорации и заставили участвовать в постановке, закрывая глаза на реальность происходящего. Истина прикрыта ширмами. Информация ко мне попадает дозировано. Я посвящён, но я же отодвинут подальше. Тайны, вокруг чёртовы тайны, вокруг долбаный гнёт. Лиам торчит в лаборатории, с задумчивым почти безразличным видом ковыряется, то пополняя уже давно отсеиваемые вслепую сыворотки, с разработанным им составом. То бездумно портя листы в блокноте, исписывая формулами. А на вопрос: над чем конкретно он работает — довольно долго мнётся, а после отвечает, что не уверен имеет ли право разглашать детали, заставляя меня осатанеть, пусть и не показать виду, что зацепило. Задело хорошо так. Глубоко проникло. Весь вечер я всё пытаюсь насильно втиснуть себя в неподходящую мне сейчас роль родителя, упорно втискивая себя и эмоционально, и мысленно, в давно сложившийся слегка эгоистичный образ. Привычный для Алехандро, ставший для меня далёким за последние месяцы. Весь вечер я проигрываю себе же, потому что играть с кем-то близким кажется откровенно дерьмовой идеей, ведь он заслуживает лучшего. Он заслуживает моей участливости. Отдачи. Погружённости. Поглощённости и образами, что старательно рисует и озвученными мыслями. Это нечестно. Неправильно и пиздец насколько некрасиво, но меня куда больше интересует молчание Стива и очередное отсутствие Гектора, которого не видно уже несколько дней. Не ново, он мог пропадать месяцами, но тогда наши отношения были немного… иными? Мне казалось, что всё изменилось, и оно изменилось… наверное, но сейчас он молчит. Бушар не нашёл возможность связаться? Или не захотел? Может ли быть так, что за это время он просто от меня отвык? Отвлекло что-то достаточно сильно? Погрузило? Рядом его ебучий демон-хозяин? Возможен ли вариант, что в отместку мне, он решит Стива присвоить не только душевно и служением, но и телом?.. Сердцем?.. Ревность проходится раскалённым прутом по внутренностям, словно меня сама мысль об этом вскрыла и развернула грудину. Чтобы обжечь сталью. Больно. Мне так больно, что не сумев себя сдержать, переламываю напополам прибор, сжав сильнее необходимого, прокручивая в пальцах десертную ложку. Алехандро реагирует мгновенно, выдернув вторую часть из моей сжавшейся ладони, с беспокойством всматриваясь в глаза, сильно хмурясь и наконец замолкая. А мне бы испытывать вину. А я не могу. Мне просто оглушающе, ослепляюще, невыносимо больно даже просто представить, чтобы Стив оказался в предельной близости к Ронове. К этой яркой блондинистой суке, что уже оставила свои блядские следы на Гекторе. Я помню, как меня потряхивало, едва ли не выворачивая наизнанку, стоило увидеть этот полный требовательной жажды взгляд в сторону моего мужа. Я помню, как осознал, что потерять Лавуа будет непростительной ошибкой, огромной, чудовищной. Что потерять его страшно. Очень страшно. Я не умею без него жить. Я не хочу этому учиться. Он нужен мне. Он часть меня. И ревность тогда оказалась шокирующей. Открытием, которого я не хотел. Однако при мыслях о том, чтобы чёртов Бен и Стив… — Ты шипишь, — Ал не просто удивлён, я вижу, как его глаза неметафорически округляются. — Ясы, если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь сказать мне. Не нужно скрывать, беречь или считать, что твои чувства и эмоции не важны. Ты важен. Весь. И если тебе плохо, больно, некомфортно, тебя что-то мучит и ты не находишь покоя, бесконечно прокручивая это в голове, проваривая до состояния каши… то можешь просто рассказать. Мне. Зачем ты терпишь? Зачем снова в одиночестве со всем борешься? Зачем делаешь вид, что в порядке? — Блять, — встряхиваю ладонью, несколько капель крови срывается с пальцев. Был бы в перчатке — не было бы подобной проблемы. Плевать уже. В голове так ярко перещелкиваются возможные кадры, а воображение заходит всё дальше, что я просто молча встаю и спустя секунду оказываюсь на террасе, нервно подкуривая, прикрыв глаза, выпуская из лёгких дым. Я не хочу исповедоваться. Никому. Мои чувства — мои чувства. Мои страхи — мои страхи. Мои рефлексия и нестабильность — мои рефлексия и нестабильность. И дело не в том, что это стыдно или неудобно, что Стив раздражает Алехандро, как и всю мою семью, даже Банг каким бы ни был лояльным, что бы они с Бушаром не делали на пару и каким бы ахуенным не был тот секс в стенах ночного Парижского клуба, всё равно не купается в восторге от Стива. Ревнует, считает, что я достоин лучшего — его, естественно и далее по длинному списку. Мать, не смирилась, не поняла мой выбор, не приняла, но пошла навстречу. Мала? К ней чуть больше вопросов, но вместе с тем я уверен, что у неё тоже претензии к Стиву имеются. И много. О Джес просто молчу, как и о Гекторе. Стив — моя пара, мой каприз, моя боль, мой страх, моя рефлексия и моя же нестабильность, даже с полученной взаимностью. Стив — триггер для моей нервной системы и всё, что касается его моментально проникает на особые, самые глубокие уровни. Впивается. Пускает кровь. И мучит. Он весь такой. И мне кажется я скоро свихнусь от тоски. — Ясы? — Я в порядке. — Вместо так и рвущегося изнутри: «всё заебись и лучше всех» как любит отвечать Стив, отказываясь впускать внутрь, закрываясь намеренно. Я понимаю в этот самый момент как много оттенков характера начал неосознанно перенимать от него. Как изменился за столь короткое время, превратившись в губку, что впитывала и адаптировалась под новую реальность. От меня настоящего хотя бы что-то осталось? Или Бушар как кислота растворил сотни налипших на моё лицо масок, что за более чем тысячу лет я собрал? Он словно сорвал с меня фальшь как саван, оголил в мгновение ока сделав настолько уязвимым, каким я никогда не был. И сердце моё будто выдрано из груди и на всеобщее обозрение бьётся вне тела. Кровавый измученный любовью ошмёток. Ошмёток, поглощенный безумием. Такой сильной одержимостью, что пробыв без него каких-то пару десятков дней, я теряю окончательно адекватность. Требовательность до него лишь нарастает. Нужда, будто он стал чем-то базовым для выживания, неизменным параметром. Без него больше никак. Совсем никак. И незачем. И вот это не пугало раньше — сейчас пугает. Сила моих чувств пугает. Перемены во мне, в моей жизни, перемены, что словно скрывались от моего взора. Я всегда эгоистично выбирал самое лучшее для себя. Получал желаемое. Использовал. Мне позволяли и баловали. Но получается, что теперь без Стива поблизости я не нужен даже себе? Как это произошло? В какой момент? Что с этим делать? Смогу ли я вообще? Если я не хочу. Сама мысль вызывает отторжение. У меня ощущение, словно я был рождён лишь для того, чтобы быть его сукой, той самой сладкой, на всё согласной, удобной безотказной сукой. И блять звучащее внутри не смущает, а должно бы. — Ты врёшь. — Ал может делать вид, что слеп, но он не глуп. — Вру. — Намного проще сказать правду, когда раздражён. Когда несколько буквы слетает с языка, вместе с сизым дымом на который я смотрю, будто под гипнозом. Даже вкус сигарет стал чёткой ассоциацией со Стивом. Горечь его губ. Вместе с нестерпимым жадным жаром требовательного рта, который приносил так много удовольствия… концентрированного, острого, невыносимо сильного. И я просто не понимаю как умудрился этого лишиться, я не понимаю как он посмел лишить меня себя. Почему? Просто чтобы найти выход из той клетки, в которую он заточён глубоко внутри? Я мог бы его ношу облегчить, я бы путь вытаптывал для него голыми стопами, не жалея себя, я бы сделал для него всё. А он просто уехал, даже не попрощавшись лично и всего несколько минут на диалог-звонок выделил за это время. — Почему? — Логичный вопрос. Только ответ на него Алехандро не устроит, скорее обидит. Почему? Почему что? Почему я скрываю свои переживания и боль? Чтобы не слушать какой Стив дерьмовый, я уже успел наслушаться этого за несколько лет. Только никто из них в упор не видит, что мне плевать насколько он в их глазах плох. Потому что мне он нужен любым. Даже если решит истребить весь долбаный мир. Просто поглотить. Даже если в конечном итоге он прикончит и меня в том числе. Оставит на десерт свою главную жертву. Почему? Почему я не откровенничаю? Потому что я не хочу слушать о том, что мне стоит плюнуть на неблагодарного дефектного оборотня, на сраную недостойную меня псину, ведь я весь такой особенный и сверкающий достоин лишь «самого лучшего». Почему? Потому что ахуеннее идеального «самого лучшего» — для меня как раз он. Без приписанных регалий, без шкалы умений и способностей, без зашкаливающих показателей и абсолютной незаменимости или невъебенности. Даже будь он самым обыкновенным смертным или только обращенным вампиром, потому что я бы не смог отпустить его в лапы увядания, и не отдал старости, и как следствие смерти — Стив всё равно в моих глазах перевесит решительно всех и все. Мне будет мучительно и невозможно без Гектора, потому что он умудрился проникнуть слишком глубоко. Но как бы это не звучало… я бы попробовал выжить без него. Я бы решился. Со Стивом. Но без Бушара… даже в объятиях мужа… разве что в непрекращающейся иллюзии. Иначе лишь безумие и отсутствие мотивации жить. — Потому что никто из вас, задающих этот простой вопрос, ответ попросту не поймёт. — Глубоко философские… страдания настигли тебя, любовь моя? — Я настолько позорно вздрагиваю от прозвучавшего совсем рядом с моей шеей голоса Гектора, что роняю недокуренную сигарету, из вмиг ослабевшей руки, а сигарета пикирует с высоты и гаснет в чернильной тьме ночи. Мы высоко. Огонёк просто гибнет от потоков ветра, пока летит с горы. Огонёк как воплощение моей выдержки, что сука догорает до крупицы. Огонёк как шкала измерения моего внутреннего ресурса, что к херам исчерпан в ожидании. — Где. Ты. Был? — Каждое слово выдыхаю, словно моё горло сжато властной рукой, перекрывая поток кислорода. Но на шее нет ничего, кроме гуляющего по ней прохладного воздуха, после влажного прикосновения губ. — А где по твоему мнению я должен был быть? — Не позволяет забыть простейший и давным-давно очевидный факт — мой муж самая изворотливая тварь во вселенной. Вместо того чтобы взять и прямо ответить, он филигранно прощупывает насколько всё плачевно, а после настолько же филигранно начнёт ликвидировать вероятно уже нанесённый урон. Я прожил больше тысячи лет, но тягаться с ним?.. Невозможно. — Рядом. — Я никогда не требовал его близости. Как раз наоборот большую часть времени снисходительно принимал его ласку и чувства, видел, насколько он во мне нуждается и подпускал, порой даже нехотя. Однако всё изменилось. А с учётом, что Стива всё ещё нет в доступе, я всё нерастраченное сливаю в собственного мужа. Почему я должен провариваться в одиночестве имея двух мужиков? Разве смысл не в том, что даже при занятости одного всегда рядом будет другой? Очевидно ведь? Особенно зная насколько я сейчас не в порядке пока Бушар блять бродит в поисках пути к самому себе. Без меня. — Я рядом, — выдыхает спокойно, а я втягиваю носом воздух и даже не пытаюсь скрыть дрожь, что густо словно гель покрывает моё тело. Проникает внутрь и окутывает каждый орган. Мускус… волчий мускус, насыщенный дымный запах кожи Стива, те самые горчащие терпкие нотки, которыми я забивал себе лёгкие. Я готов молиться на его запах, он настоящий наркотик, невыносимо прекрасный, кроющий с первого же вдоха. Только сейчас им пахну не я. Пахнет мой муж и меня внезапно скручивает от тоски, желания, обиды и растерянности. Столько всего намешивается, что хочется сразу обвинить и наорать, сказать, что стопроцентно во всём его вина, ведь Бушара он сразу послал нахуй, после рокового секса в лаборатории, когда Стив свернул мне шею. А после отвёз к Дороти, которая точно не пример стабильности и дружелюбия — славится своим невыносимым характером и любовью к изощрённым опытам. Извращённым даже. Гектор просто утащил мой наркотик, мою одержимость, мою зависимость, мою любовь, страсть и жажду. Отобрал его у меня. И сам не спешит заполнить бреши, навещая раз в несколько дней в лучшем случае. И пахнет им. Он пахнет им. Почему так сильно и густо? Я понимаю что запах у Стива настолько концентрирован, что подолгу чувствуется в помещении, оседает даже если мимолётно коснуться. Но до такой степени? Так насыщенно именно я пах этим ахуительным мускусом, пах после того как не один десяток минут сгорал в раскалённых тисках безжалостных рук. Он кожей втирал свой запах в меня. Втирал губами и сильными пальцами. И Гектор пахнет Стивом. Благоухает по полной как откупоренный бутыль с духами. Так насыщенно, что дразнит рецепторы. Почти до боли. У меня голова идёт кругом. Тело сходит с ума. Я вжимаюсь в его грудь лопатками лишь сильнее, откидывая затылок на плечо и выгибаю под очередным поцелуем шею. Мне так пьяно, будто я в газовой камере, где всё заполнено Стивом. Только им. Похуй что мы на улице и мои кудри насилует наглый ветер. Я чувствую запах того по кому скучаю… оглушительно и нестерпимо. Я чувствую его. Внезапно сильно. Вот так на расстоянии, но словно он приближается и оказывается за моей спиной. И вот так сердце к сердцу, что с его груди ударяет мне между лопаток, отзывается сокрушительной дрожью. Я просто с ума схожу. Окончательно с ума. И если он не вернётся в ближайшее время — мне пиздец. Мне итак пиздец, но я скоро дойду до той самой грани, что насрав на чужие решения, просто найду его, достану даже из-под земли и любого другого измерения и пространства. И больше ни на дюйм от себя не отпущу. Намертво к нему прилипну. Прирасту. Приплавлюсь кожей к коже. — Прекратите бросать меня. Оба. — Тебя нельзя оставить на несколько дней? С каких пор твоя нужда во мне обострилась? — С тех самых, когда я понял, что люблю и без тебя дальше жить не планирую, даже имея рядом Стива, — раздражённо отвечаю. Внутри разгорается. И у огня этого, в его ярком пламени, каждый мерцающий оттенок имеет свою эмоцию. — Ты был всё это время с ним? — Нет. А должен? Я не нянька для твоего питомца. — Пока я нестабильным подрагивающим проводом в его руках прогибаюсь, он уравновешеннее самого понятия «уравновешенность». Ощущается настолько в балансе с самим собой и собственными чувствами, что меня зависть берёт. И я понимаю — транслирует лишь то, что желает показать, а скрыть для него не проблема. Но… — У меня достаточно много обязанностей, Ясы. Я не могу уделять большую часть свободного времени личной жизни. — Почему я не могу быть рядом с ним? — Потому что это замедлит процесс и будет иметь последствия. — Почему я не могу быть рядом с тобой? — Потому что есть достаточно деликатные вопросы, что мне нужно решать лично и без чьего-либо присутствия. Уровень секретности довольно высок. Ты — член совета, но не ко всему имеешь доступ. — И я знаю это. И раньше мне было тотально похуй. Раньше. А раньше — это не «сейчас». — Мальчик мой, — шепчет, а я слышу, как его губы громко и сочно, оставляют влажный след на моей коже. Чувствую, как выдыхает за ухом, как утопает лицом в кудрях, трётся об них. — Я безумно люблю тебя и ровно каждая моя мысль пропитана тобой, но я не могу прилипнуть к тебе как смола и не отходить ни на шаг. — И это логично. Это правильно. Так и не нужно делать. Я знаю. Я согласен. Но мне хочется истерить, обвинять и выслушивать оправдания, одновременно с тем получая дозу ласки, потому что тело изголодало уже. Я так привык к аппетиту Стива, что не выпускал меня из рук долгие часы, что оставшись целиком и полностью без внимания — в абсолютном ахуе. Да, Лавуа скрашивает временами моё ожидание. Но этого мало. Очень и очень мало. Я слишком быстро привык к иным дозам кайфа… — Обещаю, что когда решу некоторые важные вопросы, мы обязательно проведём вместе как минимум несколько недель. Если хочешь только вдвоём, если получится — втроём. В любом месте, что ты выберешь. Я выброшу телефон и скрою ото всех куда направляюсь и буду принадлежать лишь тебе на всю сотню процентов. — Успокаивает. Убаюкивает мою тревогу и подозрительность, ласкает мягкостью интонации разбушевавшееся воспалённое нутро. Оплетает крепче руками. Сильно и нежно одновременно. — Я не хочу быть здесь один. Одно дело находиться рядом с семьёй в замке, а другое — торчать в Бергене, где нет никого кроме нестабильного гения и его психованного лунного, что нервирует меня гораздо чаще, чем развлекает хотя бы минимально. — К тебе прилетел Алехандро. — Твоих рук дело? — Нет. Так совпало, — не врёт. Ему тупо ни к чему. — Но именно по этой причине, помимо занятости и неотложных дел, я медлил с приездом. Я знал, что сейчас ты не один, а с сыном. У вас всегда было чем себя увлечь и как провести вместе время. Это ведь тоже важно, помимо прочего. — И я знаю, что он прав. Снова прав. Гектор прав всегда, забывать определённо не стоит. Он и не позволит это сделать. Раньше я бы бросил претензию в его сторону, что он крадёт отведённое время на семью, вклинивается во все слои моих взаимоотношений, на что не имеет права и нужно иметь совесть и соблюдать хотя бы какие-то границы. Раньше я бы закатывал глаза, намекая, что стоит не нервировать меня, иначе мой холод станет ещё более сильным и к себе я его долго не подпущу. Потому что могу. Мне даже нравилась эта власть над его сердцем. То как я мог управлять им. Диктовать условия. Манипулировать. Быть сукой. Настоящей сучьей сукой. Самой большой сукой из всех. Он позволял. Поощрял даже. Но сейчас… Неужели я растерял все свои качества? Моя личность вылиняла? С потерей ягуара я стал просто истеричной и требовательной блядью, которой на регулярной основе нужно внимание и член и ничего кроме? Чувства настолько выполоскали меня, словно отбеливатель? — Мне плохо, мне не просто плохо, мне хуёво и тебя нет рядом. Я могу на многое закрыть глаза, и даже проигнорировать как факт, что это ты утащил его разбираться с изменениями его сути. Но тогда компенсируй, а не добавляй сверху. — Беру его руку, что успокаивающе поглаживает мои ребра и опускаю сильно ниже, сдавливаю его ладонью собственный член через ткань, глажу крепнущий ствол, потираюсь без лишних намёков — тут всё прямым текстом. Прямейшим. — Просто дай мне то в чём я нуждаюсь, а не изводи голодом. — Мой требовательный мальчик настолько нетерпелив? Закончи ужин с Алехандро и отправимся в лучший отель в городе, где проведём с тобой ночь. Если хочешь несколько подряд, пока что у меня есть на это время. — Не убирает руку, сам поглаживает, прижимая к себе плотнее, горячо дышит рядом с моим ухом, тихо урчит. Я чувствую как откликается, в секунды разгораясь. Что хочет. Хочет сильно. Всегда на меня реагирует словно сдетонировавший динамит. — Я не хочу никуда идти. Я не хочу ждать. Мне нужно сейчас. — Безупречен даже раздражённый до крайности… — тихо шепчет, а я громко выдыхаю, чувствуя, как расстёгивает ширинку и касается обнажённой плоти кончиками пальцев, а после обхватывает и проходится по длине. — Я не хочу трахать тебя перед любопытными смертными. — А я хочу. — Стив бы так и сделал. Стив всегда говорил, что ему глубоко поебать кто видит нас в момент ебли, его это заводило лишь сильнее, потому что пусть завидуют какую суку он трахает. Стиву нравилось. А мне нравилось то, что в этих горячих картинках, что крутятся в его голове — я принимаю прямое участие. И никого кроме. Я важен. Я центр. Пусть и не движущая сила. Силой он был. Как же я скучаю… Как же не хватает его. Как же без него нестерпимо. Даже в любимых руках, что боготворят не одну сотню лет, изучив меня до микронюансов, зная лучше, чем знаю я сам. — Пытаешься наслоить и привить мне его вкусы? — Спрашивает, попадая с первого же вопроса четко в цель. — Спросил тот, кто выебал из меня всю душу благодаря иллюзии, где вы оба со мной были. А я не просил. — Но ты в этом нуждался. — К чему тогда сейчас задаёшь вопросы, чтобы охладить меня своей ревностью и заставить отказаться от идеи, дотерпеть до отеля и уже там воплотить желаемое? — В отличии от твоего пса, что любит хвастаться своей «сукой», я выставлять напоказ своего безупречного мальчика не хочу, считая, что они недостойны лицезреть твоё восхитительное тело в момент удовольствия и уж тем более не имеют никакого права взирать на картинку твоих потрясающих губ, что раскроются в громком крике, когда ты будешь кончать со мной. Я слишком жаден, а не расточителен. — А я слишком не понимаю как действительно отношусь к услышанному. С одной стороны он звучит так красиво, что ласкает меня изнутри. Мягко и бархатно. Поглаживает самооценку. С другой же… В нём снова скользит превосходство, он снова даёт мне контрасты, он снова выставляет барьеры, обозначив места, в которых они со Стивом различаются и что конкретно ему не по нраву. А я и согласен с ним, и нет. Блядство… — Любовь моя, всего мгновение, какие-то несколько десятков минут и ты утонешь в концентрате самого качественного кайфа. Я обеспечу тебе ярчайшую ночь удовольствия, где ты собьёшься со счета, сколько раз тебя изгибало от оргазма. Но не здесь. Ты бесценен. Исключителен. И абсолютно точно не для всех. Разве что ты хочешь, чтобы после я убил каждого, кто видел лишнюю полоску твоей обнажённой кожи. Или стёр память каждому, кто услышать твой страстный стон успел. — Убей, мне плевать, — срывается шёпотом. Он хочет убрать руку, я не позволяю, капризно прогнувшись в объятиях, толкнувшись в сжавшийся кулак. Возбуждение лихорадочное. — Как расточительно, Ясы, — тихий смешок. Он даёт то, что я прошу. Однако, как и всегда на своих условиях. Молниеносно переносит нас на односкатную кровельную крышу, укладывая меня на неё спиной, нависая сверху, обжигая тёмным взглядом, полным клубящейся тьмы. Угол наклона не настолько сильный, что играет нам на руку. Только с неба понемногу моросит. Я чувствую как на мне оседают словно чьи-то тоскливые слёзы крошечные капли, пусть Гектор и закрывает собой как живой горячий зонт. — Трахни меня, — удерживая его мерцающий, искрящийся кровью взгляд. Эмоции в нём бушуют. Возбуждение тоже. Что варится в его голове? Внезапно узнать очень хочется. Как и то почему снова уступает? Почему мне из раза в раз? Почему подчиняется моему желанию? Почему любит даже когда истерю и люблю не одного лишь его? Необъяснимо. — Разорви на мне одежду и пометь каждый дюйм не только губами — клыками прошей. Утопи в кайфе и боли под потемневшим небом. Покажи что хочешь так сильно, что готов ради этого практически убить. Изведи меня удовольствием, заставь кричать и прогибаться словно тело свело судорогой. Я хочу принадлежать тебе на не одну и даже не на две сотни процентов. Бесконечно. В эту секунду до крупицы. Забери, Гектор. Сожри. — Я вижу, как обостряются его черты. Я вижу что-то очень далёкое незнакомо-знакомое. Но я не могу понять, что это за оттенки. Я не понимаю почему сейчас от него так и веет чем-то звериным, словно он и правда впитал в себя каким-то мистическим образом часть характерных далеко не ему черт. Я смотрю на него и на секунду кажется, что вижу Стива. Задрожав, снова веду носом, вдыхая мускусность волчью, и жадно впиваюсь в бледную кожу его шеи, резко притянув к себе и влипая в приоткрывшиеся губы, вгрызаясь в его рот. Вкусно-вкусно-вкусно, внутри взрывается канонадой из обезумевших, падающих водопадом звёзд. Мне в нос забивается даже не воздух, и точно не один лишь Стива запах — каждое грозовое облако, что пощипывает и проникая глубже начинает вытрахивает мои лёгкие, чтобы со свистом покинуть. Я слышу, как хрипло дышу, насколько прерывисто, будто задыхаюсь. Мне воздух не нужен, я сука вампир, но в моменте… В моменте мне Гектор так нужен, что я ахуеваю. Я вижу его. Я понимаю, что он не погружает в иллюзию — играет мой собственный разум, или раскрывается установленная с Бушаром связь. Но я вижу своего мужа и вижу Стива одновременно. Словно картинка подёргивается. А запах лишь всё усложняет. Только я не хочу думать. Не хочу анализировать. Не хочу ничего кроме происходящего на крыше ресторана на горе в Бергене. — Для тебя всё что угодно, Ясы, всегда. Безумно, — между нашими губами оседает под громкий стон. И мой, и ниток, когда он рубашку на мне — как я и просил — разрывает. Балует. Снова. Заставляя расцветать с улыбкой, наслаждаясь тем, что хотя бы что-то я всё ещё могу контролировать. Моя капля стабильности — чужая мной одержимость. Восхитительное чувство собственной безупречности и абсолютной незаменимости для него. — Рви, рви её всю, — лихорадочно и требовательно. — На ошмётки. Сейчас же. — Приказывая и протяжно выстанывая, когда выполняет, а я наконец развожу бёдра шире, для него раскрываясь. Поведя по кругу под его возбуждённым тёмным взглядом. — Прекрати любоваться — целуй, — приподняв задницу, чтобы член качнулся. И вот так глаза в глаза, пока он склоняется лицом между моих ног, глаза в глаза, когда касается губами поблёскивающей головки, глаза в глаза, когда рывком в волосы запускаю руку, стискивая шелковистые пряди на затылке и буквально насаживая его глотку на собственный член. Глаза в глаза, даже когда позволяет мне самому задавать темп и двигаться в его горле. Глаза в глаза, пока я дрожу и постанываю, рвано и без чёткого ритма имея его. Глаза в глаза, когда отпускаю, а он свои покрасневшие губы облизывает, нависая, рассматривая с прищуром, а после атакуя поцелуем. Болезненным и непривычным. Не его. А мне хочется простонать: «Сти-и-и-ив». Прокричать в небо, потому что снова в каждом движении необъяснимо чувствую его и словно под ним же задыхаюсь от невероятной жадности каждого клеймящего касания. И Гектор словно специально не травит ядом. Просто кусает, пуская кровь и следом зализывает. Он словно догадывается, что мне не нужны между ними контрасты — как раз наоборот. Он снова уступает. И я за это ещё больше люблю его.