Нейромедиатором по струнам души

Дон

Это так блядски странно… Сидеть напротив, обсыхая после душа, в одних лишь штанах, босыми и полуголыми. Касаться ногами, вот так под столом, чувствовать его пальцы на подъёме, как накрывает ступней, чуть щекотно проводит и смотрит… Смотрит так сука пристально, молча смотрит, скользя глазами по моему лицу и шее, по плечам и груди, словно никогда не видел раньше. Но видел же… И я помню каждую его сраную родинку, каждый изгиб проработанных мышц, то что его грудь вообще без единого волоса, а на животе они светлые и тонкие, почти незаметные, зато тёмные на руках. Руках… с вечно вздутыми венами, что как грёбаные провода натягивают кожу предплечий и оплетают запястья… Красиво. Красиво пиздец. Никогда не трогало. Теперь понимаю, что его руки соблазняют. Теперь его руки обещают подарить самые приятные ощущения. Его руки тянутся ко мне и это заводит. Это так блядски невыносимо… Реагировать на мелочи, что всегда были обыденными. Жадно смотреть как отпивает из кружки, а его губы становятся мокрыми и ароматными из-за чая, а на верхней, на самой кромке остаётся крошечная крошка от пирога. И я как под гипнозом на неё смотрю, потому что не могу даже сука моргать — приклеило намертво. И Уолт видит. Уолт всё усугубляет облизываясь. Уолт мерцанием, налившихся золотом глаз ослепляет. Я вижу как обостряется, как загустевает запах, а руки покрываются шерстью. Тёмной, почти чёрной. И острые когти проступают — ими же он по моей раскрывшейся для него ладони проводит. Самыми кончиками почти невесомо по центру. Альфа ко мне хочет, я его чувствую в этом касании. Голод зверя. Это так блядски возбуждающе… Смотреть за тем как Бушар моет посуду, убирая остатки в холодильник и оборачивается, вытирая руки. А я уже успел его спину вылизать взглядом. То как перекатывались под кожей мышцы. Представить собственные прикосновения к прогибу поясницы, как уткнулся бы носом и дышал этой мускусной пряностью. Реагирую. На всё реагирую, вообще на всё. Осознавая кристально чисто, признавая это и прекратив малейшее сопротивление — хочу, не просто хочу, горячо желаю. И желание это во мне разрастается с каждой дозой Уолта. Его близость удивительным образом меня успокаивает. Делает стабильнее, намного увереннее и реальность воспринимается иначе. Всё кажется внезапно преодолимым и немного проще, чем пока я самостоятельно рассматривал. Он — незаменимая часть меня самого. И мне плевать почему так вышло, из-за чего или для чего. Плевать, что без него я не до конца полноценен, что моя самодостаточность должна бы вместе с самолюбием пострадать. Плевать, что мы как два хулигана идём против правил… Притяжение намного сильнее страха, влечение аномальное, уничтожающее сопротивление, я понимаю как сильно мы рискуем, но глядя на то как оборачивается, поведя шеей, на застывшую каплю воды на его ключице — чувствую себя оголодавшим. Нуждающимся. Свихнувшимся нахрен. — Пойдём? — Спрашивает, вешая на крючок тонкое полотенце. Смотрит, вскинув бровь, на то как я хотел незаметно — да незаметно под его сканирующим взглядом хуй выходит — поправляю криво лежащий, успевший затвердеть член. А он как в замедленной съемке опускает свои глаза, прекрасно понимая, что делает рука, нырнувшая под стол. И взгляд его снова мерцает золотистыми искрами, черты заостряются, прищуривается, склонив голову набок, что ищет на моём лице — не знаю, но… если бы взглядом можно было обглодать до костей, Уолт этот трюк непременно проделал бы. — Я не усну рядом с тобой, — хрипло отвечаю спустя целую вечность этого слишком красноречивого контакта глаз громче слов обозначившего, что блять какой-то полный пиздец происходит и выдержки остались крупицы. — Раньше же спал, — спал и не только спал, мы делали огромное количество вещей вместе. И не смущала нагота, я видел каждого члена своей стаи голым и не по разу. Это норма для нашего вида. Норма, блять. Но теперь нагота и Уолт для меня ебейший соблазн. Теперь даже наличие на нём штанов и просто нахождение в одной комнате ебейший соблазн. Ебейший соблазн он весь, просто смотрящий в мою сторону, потому что фантазия дорисовывает желаемое, натягивая это на действительное, богатое воображение раскрашивает всё в яркие тона, тело напоминает каково это целовать его упругие губы и вдыхать в полную грудь тяжёлый мускусный запах. И я проваливаюсь в эти ощущения, не в силах отвлечься. В особенности наедине. В особенности понимая, что очень нескоро мы сможем вновь вот так побыть вместе, а в открытую нельзя. Мне придётся скоро уйти. И я уже сука начинаю по его близости, вот такой интимности скучать. — Можем не спать, — добавляет, продолжая удерживать расстояние. — Ты хочешь секса? — Блять, Уолт… — выдыхаю, будто придушило. Ну кто, мать его, такое спрашивает? Вот так в лоб? Дурак или что? — Что? — Сама сука простота, в съехавших ещё ниже свободных штанах. И какого хуя его мышцы так напряжены? Какого хуя я вижу эти блять вздувшиеся вены в самом низу, прекрасно понимая, что в паху они проступают сильнее?.. Зачем я туда вообще смотрю? Я же не соображаю, что с мужиком в постели делать. Я не держал никогда член во рту, и не пытался трахать в задницу. Одно дело трогать за хер, делаешь интуитивно и так как сделал бы себе, но что с остальным? Я даже близко не представляю какими будут ощущения, вспоминая, что в мою задницу не проникало ничего вплоть до клизм, из неё лишь дерьмо вылезало и надо сказать чувствовалось это нихуя не как «полный восторг». — Мы же оба понимаем, что это лишь вопрос времени. И в конечном итоге мы потрахаемся. — А мы не уже? — Или петтинг и кончать от рук друг друга, тереться голыми телами и прочее — у нас теперь обыденность? — Частично, — неопределённо взмахивает рукой. — Ты не хочешь большего? — А мне далеко не пятнадцать, но сука до чего же смущает об этом сейчас с ним говорить. Смущает до ахуя, у меня даже пульс ускоряется, а в горле скапливается ком. Напряжение нарастает. Он замечает. Конечно, замечает. — А ты? — Да, я отвечаю вопросом на вопрос и что? А что я могу ему сказать? Да, Уолт, я хочу что-нибудь попробовать, но я не знаю что? Ебаться в задницу мне кажется диким, ибо основываясь на личном опыте, единственное что происходило с моей дыркой — из неё вылезало, но внутрь не влезало, блять. И кайфа это не принесло, даже минимального, скорее дискомфорт. И я не представляю, что там нужно за фокусы совершать членом, чтобы подобное стало приятным в принимающей позиции. Понятно, что самому трахать будет просто отлично, ибо неразъёбанная дырка, тугая и узкая, обхватит до искр из глаз, это вам не кулак — жар чужого тела, непроизвольные сокращения и… Твою мать, у меня ещё больше встаёт просто от мысли, что мой член может в нём оказаться, что его тело будет совсем рядом и до предела раскалённым, что он подставит мне свой загривок в который я из-за невозможности поставить метку или вгрызаться, буду беспомощно лизать, целовать и царапать клыками, пока он принимает меня внутри. — А я? — Не переигрывай меня, блять, — с рычанием срывается. Хитрый пиздец, я вопрос и он вопрос. Я обсос и он обсос, ага… — Я не знаю, Уолт. — Поднимаю руки, капитулируя. — Я блять не знаю, понятно? — Не психуй, — улыбается, облизав свои потемневшие губы. — Хочешь потрогать меня? Просто потрогать. Везде. Вообще везде… Внутри, снаружи, руками, губами. Изучить. Неторопливо, без каких-то ожиданий продолжения и прочего. Просто познакомиться. — С чем? С твоим туловищем? Что я там не видел? — Видел всё, — соглашается, кивая. — Не касался после того как всё изменилось. Не считал своим. Не возбуждался… — Блять… — перебиваю, прикрывая глаза, откидываюсь затылком на стену, стучу башкой несколько раз, тру переносицу, громко сглатывая. С ним одновременно легко и сложно. Он спокойно и очень откровенно говорит о противоречивых вещах. Он смущает меня блять, он смущает меня так сильно, что мне хочется от него сбежать и спрятаться, но в тоже время притянуть к себе и заставить замолчать. Чтобы его рот покидали лишь хрипы, стоны… Стоны, твою мать. Меня сейчас просто разорвёт к херам. Это всё полнолуние? Или я просто на нём стремительно помешался? Подсадило с крошечной пробной дозы, ведь почти ничего не было, а я уже кажусь себе обезумевшим от желания, жаждущим его. — Мы можем делать всё аккуратно и в комфортном для тебя темпе. А можем просто потом случайно сорваться и ты начнёшь жалеть или морозиться, потому что мы поспешили на эмоциях. А ты — импульсивный придурок, что долго терпит, а потом начинается пиздец. — Почему мы всё время говорим обо мне? А твой «комфортный» темп какой? А ты чего хочешь? А ты не начнёшь жалеть? — Спрашиваю возмущённо. Стоит тут оплот стабильности волчьего мира, не пошатнуть, не разбить, не смутить, не выбить из колеи. — Потому что это тебя смущает происходящее, для тебя слишком и тебе нужно принять как факт нашу связь и твоё ко мне влечение. — А тебя не смущает? Тебе не слишком? Ты так быстро всё принял? — Я принял это задолго до того как твой альфа сорвался и начал одержимо метить, — вздёргивает бровь, смотрит прямо с тенью претензии. — Меня ничего не смущает, Дон. И для меня уже не существует «слишком», потому что это ты, с тобой «слишком» невозможно. Я хочу всё. Я хочу тебя в себе почувствовать, хочу тебя пробовать и мне не неудобно, не дискомфортно и не страшно. — «В себе», сука «в себе», он сказал, что хочет меня «в себе» почувствовать… Я сейчас просто сдохну. Просто сдохну на месте. А когда выйду из его дома прям на пороге меня разразит гром, потому что это что-то не просто сверхсмущающее, возбуждающее и убийственно звучащее, это как… Как цунами из эмоций, под которым я захлёбываюсь и не понимаю, что вообще можно на это ответить. — То есть ты… — То есть я… — Готов чтобы я тебя… — Да, чтобы ты меня трахал, если ты скажешь это вслух, у тебя не отвалится хер или голова, не ебанёт в мой дом молния, не разверзнется земля и мы не провалимся под неё в кипящий котёл на дне самого ада, чтобы нас «ебучих гомиков» наказали, — выдыхает, закатывая глаза. — Дон… Ну нам же не по двенадцать, чтобы пугливо трогать друг друга за член и краснеть при этом. Ты даже не замечаешь, когда прижимаешь к себе, целуешь и кусаешь, сколько в этом сдерживаемого желания пойти дальше. Я не уговариваю, не убеждаю и не вынуждаю. Просто по мере готовности — не тормози себя и делай то, что хочешь, потому что я не против, слышишь? Со мной можно всё, — выданный карт-бланш как врученный ствол с разрешением на использование, и не только для отстрела животных. Врученная же мне в руки ответственность, потому что, если вдруг он себя переоценил — последствия и вина будут на мне, как на том, кто понадеявшись на чужую осознанность — взял и рискнул. Умно и глупо одновременно. Взрослый подход, да. Но вместе с тем, Уолт освобождает себя от принятий решений, отдавая бразды мне, уничтожая равноправие, вставая в покорную позу, прогибаясь вот так. И, с одной стороны, это заводит до невменяемости, просто осознавать, что настолько сильное, грациозное, мощное животное, готово подставить мне свою шею и отдать себя. Это что-то абсолютно уникальное, удивительное, когда альфа, сильный альфа, гордый… но хочет так сильно, что готов позволить всё. И обладать таким — пиздец. Полный пиздец. С другой стороны, мне дико. Потому что альфа сам по себе безумно доминантен, у нас в крови желание быть лучшим, первым, главным, альфа не про покорность, только перед вожаком, потому что он по праву силы крови стоит выше, но даже его могут пожелать оттуда свергнуть и доказать своё превосходство. Альфа это про выебоны, про меряться силой, про постоянное желание обогнать, показать, прогнуть, подчинить. Не вот так отдать себя в руки другому, покоряясь его желаниям. И это честь его иметь или раскрывшаяся слабость Бушара… наша взаимная слабость, я не могу понять. Это сила, Дон. Несокрушимая сила. Это ощущение безопасности, уверенности. Абсолютное доверие и принятие. Это смелость. Смелость принять в своей заднице член? С сомнением спрашиваю альфу. Мне не кажется это смелым поступком. Скорее безрассудным и едва ли не самоуничтожающим. Осознанно становиться самкой, осознанно подставлять себя, осознанно принимать этот акт унижения. Смелость признать собственные желания. Смелость принять их без осуждения. Смелость доверять даже тогда, когда кажется, что тебя ведут по очень опасной тропе над обрывом. Нет ничего унизительного в том, чтобы раскрывать полноту образовавшейся связи. Как и нет ничего унизительного в том, что он, понимая твою непримиримость и упрямство, вот такие вбитые замшелые истины, не попросит от тебя того же. Сделает всё самое сложное за тебя. Это уже не просто смелость — самоотверженность и жертвенность, это любовь. Мне не нравится это. Тем не менее у тебя крепко стоит, когда ты представляешь насколько туго будет у него внутри. Тем не менее у меня не поднимется рука с ним это сделать, опуская таким образом, прогибая и… Я слишком его ценю и уважаю, чтобы допустить подобное. Он слишком мне дорог, чтобы возвышаться над ним. Он выразил свои желания, и будь это для него унизительно, сомневаюсь, что Уолт предложил бы вам стать ещё ближе физически. Не нужно за него решать. Я не решаю. Правда? Не ты ли считаешь секс с ним унизительным, потому что это его сделает «самкой» и потому тянешь резину, подпуская по дюйму? Или ты боишься, что начнёшь относиться к нему как к слабому и «самке»? Так дело в тебе или в нём? — Когда ты впадаешь в ступор — становится не по себе, — слышу Бушара, выныривая из диалога с альфой. Поднимаю расфокусированный взгляд. — Чутка не сошлись с альфой во мнениях. — Коротко хмыкаю, облизнувшись и сев ровнее. А ведь собирался вставать. Вижу как смотрит в ожидании, что я продолжу говорить. — Он считает, что мне не нужно решать за тебя, а прислушиваться и не считать, что… блять. — Не считать «что»?.. — Побуждает продолжить. — Не считать, что если ты согласен принять меня… — сука я сейчас похоже начну заикаться под его внимательным взглядом, — в себе, — с трудом заканчиваю фразу, нервно облизываясь, — то это тебя унизит и сделает «самкой». Не считать, что подобным я тебя как альфу… не знаю, опущу? Унижу? Оскверню? Я не могу нормально об этом разговаривать, чувствую себя идиотом. — Есть такое, — выдыхает слабо улыбнувшись. Подходит ближе, а я понимаю, что нервничаю ещё больше, чем минуту до. Опускается на колени, едва ли не с грохотом отодвигает одним чётким движением стол в сторону, там что солонки и сахарница сталкиваются своими боками. Звенят приборы. Я слышу плеск воды в пошатнувшейся вазе с цветами. А пульс подскакивает, потому что Уолт оказывается между моих ног, что разводит шире в стороны. Оказывается так блядски близко, буквально нос к носу. — Кого ты опустишь, Морин, если я всю жизнь перед тобой на коленях, с твоим членом внутри или нет? Чем ты меня унизишь, если я иду за тобой, потому что это мой выбор? Как ты осквернишь меня? Удовольствием? Своим запахом? Вкусом? А Лейлу ты оскверняешь собой, когда трахаешь? Унижаешь тем, что держишь за горло, натягивая на свой член? Опускаешь её, когда она стоя перед тобой на коленях сосёт тебе? — Она самка, Уолт, — тихо отвечаю, чувствуя дрожь от его близости. Смотрю в завихрения жидкого золота в глубоком тёмном взгляде, мерцающем и искрящемся для меня. А в ноздрях щекочет его запах. В груди рокочет, хочется утробно зарычать и сократить расстояние. Хочется эти дюймы между нами стереть за ненадобностью. — И? Или, по-твоему, быть самкой унижение? — Для альфы? Для альфы — да, Уолт, блять, да. Так наказывали, чтобы растоптать гордость. Так уничтожали чужую мужественность, кромсали личность на лоскуты, стирали самоуважение. Опускали до уровня ничтожной, никчёмной дырки, что позволяет себя иметь и использовать. Одно дело, когда ты вставляешь другому, доминируя на всех уровнях разом. А совершенно другое, когда вставляют тебе, показывая, что сейчас ты обслуживаешь и подчиняешься. — Это элементарные, прописные, простейшие, вложенные в нас истины. Помеченный альфа — не альфа больше, равно как и повязанный альфа — не мужик. Это позор, потеря чести и уважения. Потеря всего, себя в том числе. — И ты прав, так действительно наказывали, так действительно пытались принизить и унизить. Это был акт насилия, Дон. Акт показательной власти. Акт уничтожения. То, что между нами — другое. То, что я хочу тебя внутри — другое, и не надо вздрагивать при этом, потому что ты тоже этого хочешь — выебать меня как суку, заявить свои права, — мурашками его слова, дрожью… но не позволяет отвести взгляд. — Ты хочешь… — шепчет, проводит одной рукой по моему бедру, второй удерживая сзади за шею, фиксируя, чтобы я не отвернулся. — Хочешь, я же вижу твой взгляд, я же чувствую тебя… — рука скользит выше, накрывая стояк, что оттягивает тонкую ткань. Гладит с нажимом, заставляя рвано выдохнуть. — Хочешь быть во мне, представляешь как туго я приму тебя, как сожму внутри, — всматривается в мои глаза, а мне хочется опустить веки. Слишком откровенно. Слишком зашкаливающий уровень интимности. Слишком горячо, и его дыхание на моих губах — чёртова пытка. Его близость — пытка. Я тупо не соображаю, когда он вот так, когда он… Сука, а. — И в этом нет ничего унизительного, позорного или грязного. Моя гордость не пострадает, когда я буду стонать под тобой от кайфа, кончая, потому что это ты. Потому что я этого хочу. Потому что я сам предлагаю. И мой мир не перевернётся и не разрушится, как и нихуя не случится ни с самоуважением, ни с гордостью, ни с личностью, любимый, — тише последнее, а у меня кажется мурашки не просто под кожей, они по органам расползаются. В крови взрываются хмельные пузырьки, я в ахуе. Я в таком ахуе от его слов, что даже не пытаюсь это скрыть. Он будто дикого меня приручает. Будто я невменяемый, мягко гладит по шее, всматривается, подбирает слова, говорит вкрадчиво и тихо. Он обволакивает собой, соблазняет, приучает к настолько интимной близости. — Иди нахрен, Уолт, у меня сейчас сердце остановится, — выдыхаю напряжённо, тело в ахуе от остроты ощущений, каждое его слово меня сука просто насилует. Его взгляд меня сжёг нахуй, расплавил мою кожу и перемешал сраные органы, кровь просто выкипела уже в венах. У меня так стоит, что я сейчас взорвусь. Чувствую, как на виске пульсирует вздувшаяся вена. Чувствую, что просто не вывожу. Слишком много всего. Слишком всё… слишком в лоб, слишком прямо. Пугающе прямо. Никаких завуалированностей, никаких блядских намёков, Великая Мать, он просто ебашит мне в лицо. Просто ебашит мне… Ещё и трогает. А меня уже просто трясёт от него. Я думал, что на сегодня потрясений больше не будет, что его член в моей руке, эта пьяная напрочь совместная дрочка, что довела почти до обморока, станет очередным открытием и я буду это раскладывать в голове и бесконечно переваривать, пока не приму вариантом абсолютной нормы. Потому что было очень хорошо. Очень-очень хорошо, было просто ахуенно с ним. Но надо как-то дозировано, я не знаю, плавно, а не рывками, будто с обрыва и сразу в пропасть. — Не паникуй, — просит, ничего не делая, просто гладит по затылку, чуть массирует, проводит по шее, касаясь пальцами места биения пульса, спускает ладонь к груди, укладывая на само сердце. И без того ведь слышит как оно хуярит, что сумасшедшее в рёбра, проламывает мне грудину. Чувствует, что я на грани. Понять бы какой. Потому что возбуждение не стихает. Но мысли тоже. Вбитое, заученное наизусть, отпечатанное на скальпе, под самыми веками картинками чужих сломанных судеб, вложенное глубоко в мозг, вросшее в него — вот так одним разговором не стереть, не вычеркнуть и не вырвать. Для меня всё это по-прежнему дико. Для меня это всё равно полный пиздец и кого-то другого я бы осудил, более того испытал бы презрение, глядя свысока и считая хуже, ниже, грязнее, недостойнее. Я бы кому-то другому за подобное проломил череп, выпотрошил и отогнал подальше как прокажённого, чтобы не навевал на хуёвые мысли членов стаи, не портил атмосферу и воздух. Только глядя в глаза напротив, чувствуя как хочу его себе целиком, понимая, что его ласковые губы — мой сука наркотик, не могу позволить себе вот так раскалывать собственное сознание. Потому что это неправильно быть настолько предвзятым к другим в том чего желаю сам. — Тише-тише… — продолжает невесомо касаться, скользя ладонью по груди, словно само сердце гладит. Вторая рука исчезает с бедра, оказываясь рядом с ключицей. — Ну и чего? И зачем себя доводить? Тебя заставляют? Тебя принуждают к чему-то? Вынуждают? Тебя поставили в позу? Держат здесь в заложниках? — Спрашивает, обе руки сцепив у меня сзади на шее. — Если ты не хочешь, я могу не прикасаться к тебе больше. Никогда. Никакого подтекста, ничего кроме самых безобидных касаний. Слишком много? Хорошо, возвращаемся к прежней модели наших отношений… — осекается, хмурится, — нашей дружбы, — исправляется, убирая максимально все триггеры, заставляя меня напрячься, но совершенно в другом смысле. Я не хочу, чтобы всё выглядело, словно я отмахиваюсь, отрекаюсь или отталкиваю. Потому что это не так. Просто мне тяжело, я запутался уже в том что правильно, что вложено, и к чему тянет. Мне сложно перестраиваться. Мне сложно принимать в себе эти желания, что сводят с ума, я не могу им противостоять, не могу и отдаться, ныряя с головой как в омут. Мне так хорошо с ним в моменте, а после врубается ёбаный мозг. Альфе вон заебись, он ждёт своего часа, уже даже не намекая — прямо говоря, что собирается довести всё до конца, пока я трусливо отказываюсь. — Пойдём попробуем поспать, — не хочу я этих выяснений, объяснений, разговоров и прочего. Усталость накатывает. И не физическая, нет, вообще не она — усталость моральная, эмоций чересчур дохуя, как и чувств, мне нужно выдохнуть. Но у нас не будет возможности побыть вот так рядом в ближайшее время, потому проебать шанс и свалить, из-за того что загнался — тупо. Встаю, Уолт вместе со мной выпрямляется, спокойно двинувшись в комнату, а меня внезапно начинает подтачивать вина, пока смотрю на его прямую спину и короткостриженный затылок. Ну вот и что я сделал? Ходить целыми днями и думать лишь о том, как бы оказаться ближе. Ходить и изнывать как сука без прикосновений, жадно глядя на его рот как ёбаный путник на родниковую воду, что журчит, обтекая обточенные ей камни, ходить и беситься, потому что он не делает вообще ничего — ждёт, когда я перестану ебать свою голову и сделаю шаг ему навстречу. Не давит, не травит, не ставит ультиматумы, не провоцирует, не психует, не устраивает сцен. И я сам к нему пришёл, сам с порога протянул сраные руки, сам начал сжирать его рот, будто меня полжизни не кормили, сам… всё сам, никто не заставлял. А после вынес ему мозг, испортил настроение и дал понимание, что всё происходящее слишком. А дальше? А дальше, вместо того чтобы опровергнуть и объяснить, что я не хочу возвращать «как раньше», я хочу просто не спешить и мне нужно адаптироваться, многое переосмыслить и так далее — иду как дебил типа спать в одну постель с полураздетым… кем? Не друг он мне теперь, намного больше и хочу я его не как друга, совершенно. Хочу своим. До кровати молча. В кровать — тоже. Он всегда спит на боку, с детства Уолт из любого положения поворачивается набок и так может проспать всю ночь. На правую сторону. Я в курсе таких мелочей. Я спал с ним сотни, тысячи раз и в палатке, и на земле в траве, и на собственной или его кровати. И потому когда автоматически поворачивается, ложась ко мне спиной — не удивляюсь и уж точно не считаю, что это демонстрация его обиды. Тем не менее… я хочу ближе. Уверен, что не смогу уснуть сейчас, тело взбудоражено наравне с разумом. За окном уже рассвет. У нас всего лишь пара часов на близость. Ну какой сон, ёб вашу мать?.. Поспать я могу уйти домой, нырнуть в постель к Лейле и отключиться. Поспать мы могли бы с Бушаром, будь у нас много возможности вот так побыть наедине без свидетелей и больших рисков. Поспать… Как спать, когда кончики пальцев зудят, я вижу его позвонки, слышу биение сердца, и хочется уткнуться носом в эту ямку на затылке, провести по шее, закрыть глаза и вдыхать поглубже. Как спать, если хочется оплести его руками, хочется вжать в себя, чтобы чувствовал всем телом, всё одновременно чувствовал. Без слов. В слова у меня не получается пока что. Какое нахуй «возвращаемся к прежней модели наших отношений», я не смогу туда вернуться, даже если соглашусь. Всё, поздно, закоротило, сработало, сдетонировало чтобы там ни было. Я ведь не трус. Я сука вожак. Какого хуя тогда нерешительный и сомневающийся как идиот? Если в руки идёт, значит моё, а если моё… отдать? Отказаться? Я что дебил? Грубо сгрести в объятия я бы конечно мог. Не проблема дёрнуть к себе и сковать будто в капкане, прижать и не отпустить. И вжаться сам тоже мог бы, но он хотел чтобы я изучил его тело. Чтобы познакомился заново. Не обещаю, что буквально до дюйма и всё остальное сегодня, но… Кончиками пальцев по позвонкам, видя мгновенно рассыпавшиеся крошечные мурашки. Проводя по ним подушечками, видя как-то разглаживается кожа, то вновь прокатывает по нему волна дрожи от контакта. Красиво. Трогать его приятно. Скользить рукой от загривка по чёткой линии. Так медленно, будто у меня запястье несмазанное заклинило к херам. Так медленно, что к моменту, когда мои пальцы достигают его поясницы, он успевает сильнее прогнуться, но так ничего и не сказать. Ни слова от него. Ни слова от меня. Тишина. Дышать в унисон приятно. Заполнять себя изнутри нашим смешавшимся запахом, не останавливая себя от того, чтобы представить каким насыщенным, густым и тяжёлым он стал бы, если бы мы не просто находились рядом все эти часы — трахались. Действительно, трахались. С животными шлепками, вспотевшие, полыхающие от страсти, возбуждённые до крайности. Если бы мы вместе здесь задыхались, пропитывая собой простыни, втирая вкус друг друга в дёсна, дурея от накала, что не спадает. Хотел бы он этого? Чтобы я сжал его шею и притянул ближе, вдавил кадык, заставил запрокинуть голову, прикусил выгнувшееся в моей хватке горло, впечатал в его бок руку, впиваясь до отметин пальцами? Содрать с него чёртовы штаны, вжаться вот так сзади, тереться, чтобы член между упругих твёрдых ягодиц скользил. Хотел бы он, чтобы я вот так как животное вставил, потому что сорвался? Не выдержал и начал метить, брать своё, присваивать. Тяжесть. В животе словно захоронили несколько увесистых гирь. Свинцом низ наливается. У меня рядом с Уолтом неметафорично распухают яйца. Ожидал ли я подобного от своего тела после того поцелуя в лесу? Нет, блять. Хотел ли я стать таким же смелым как зверь, чтобы опрокинуть Бушара и вылизать начисто? Волк лизал член и узел, дырку и яйца, лизал всю морду и пиздец как хотел на этом не заканчивать. А я бы смог его вылизать? Человеком. Член и узел, яйца и дырку? Это звучит приемлемее попытки влезть в него хотя бы пальцами, вторгнуться в священный храм мощного тела. Вылизать его, чтобы прогибался и кайфовал — звучит прекрасно. А вот выдолбить как суку, выебать как он сказал… И в голове замыкание, от напряжение всё коротит, взрывается, загорается, сбоит. Ну не могу я это представить. Вернее, представить как раз могу, но воплотить?.. Тепло. Я чувствую его вот так с расстояния, как источает жар, что ко мне словно живой тянется. Как дым от костра, тепло какой-то особой аурой. Он как источник моего покоя, чтобы просто лежать и вдыхать его уверенность, а после собранным, залатанным, зализанным и цельным дальше двигаться. Он как недостающие крошечные кусочки что от меня отпали, сколы, паззлы, микрочастицы. Разной величины. И главное он одна из частей, из которых состоит моё сердце. Одна из самых важных. Хрип. Мне мало кончиков пальцев. На пояснице рука как цветок раскрывается, я укладываю на его тело всю ладонь, расставляя в стороны пальцы, и вот так веду по левой стороне. Так же неспешно как ранее к лопатке, слыша тихое хриплое дыхание, понимая что его сердце ускоряется. Моё подстраивается. Синхронизация. С его стороны лёгкое движение. И я ближе оказываюсь. Мы как два магнита, что сквозь сопротивление одного — всё равно притягиваемся. Ещё не склеились, но уже двигаемся. Не в разные стороны — друг к другу. А как иначе?.. Рукой по плечу провожу, чуть сжимаю, перехожу на руку, до локтя пальцами, по предплечью к запястью, по косточке и губами у загривка, носом у затылка, выдохом в его тело, чувствуя как сам сокращает считанные дюймы и в грудь мою вжимается. Запах. Дурманящее марево, застилающее опьянённый разум. Никогда не думал, что буду хмелеть от волчьего мускуса, от густоты воздуха, скопившегося вокруг нас, от его природной терпкости, но я не могу надышаться. Не могу остановиться. Я не хочу останавливаться. Проводя от загривка к шее губами, по плечу влажно и пиздец жарко, жадно. Страсть тихая, без громкого восторга, страсть без демонстрации, страсть вибрирующая дрожью в телах, влипающих друг в друга. Я чувствую его, чувствую настолько близко, настолько интимно, настолько откровенно впервые. И это сильнее обнажённой дрочки нос к носу, это сильнее того как он скользил своим членом по моему торсу, сильнее глубокого сладкого поцелуя. Потому что я потираюсь об его вжимающуюся в меня задницу, которой он чувствует насколько я не спокоен в данный момент. Это сильнее, потому что руки это одно. Руки… Руки как последний рубеж, руки всё же имеющаяся дистанция. Вести диалог телами?.. Вот это другой уровень. Это блядская прострация, в которую я впадаю, прекратив контролировать — начав смаковать ощущения. Ошибка ли, спешка ли, пожалею ли… хватит размышлений, как бы ни было — это уже будет позже. И лучше сделать, чем… Стон. Почти неуловимый, когда прикусываю его плечо, а рука по рёбрам скользит, по груди и в себя с силой. Вот так впечатываю. Медленно, но властно, медленно, без резких движений, без порывистости, но собственнически. — Ты мой, Уолт, какая нахуй дружба теперь, а? — Шёпотом у затылка, губами в шею, с усилием бёдрами вперёд, с нажимом и потираясь следом. Снова, снова и снова. В тягучем ритме, с сочной имитацией. Не секс, пока нет — демонстрация возможности, моделирование вероятной ситуации, обещание, если угодно. Будет. Вот так будет когда-то. Будет, но не надо слепо бросаться, не нужно нам послевкусие из вины или сожаления. Нужно чтобы правильно и с полным принятием. Сделать несложно — сложно потом с последствиями разобраться. Так-то, если подумать, я мог бы сейчас вцепиться клыками в его тело и заявить свои права. Поставить метку, что ощутил бы каждый. Я мог бы, я имею на это право, только после эйфории и кайфа последует наказание неподготовленной стаи. Сделать можно множество вещей, нужно ли — вот в чем вопрос, своевременно ли? Мне так нравится целовать его кожу. Горячую, чуть пряную, гладкую кожу, вкусную кожу. Нравится гладить его грудь, пока скольжу по шее губами, выдыхая у затылка, утопая лицом в его тело, снова целуя шею сзади, чуть покусывая и потираясь. Мне нравится двигать бёдрами, нравится вот так держать ритм, крайняя плоть сдвигается при каждом движении, лаская повлажневшую головку, от трения горит ствол, поджимаются яйца. Я мог бы развернуть его и повторить то, что мы делали ранее, но… Пропускаю одну руку ему под шею, поперёк груди к себе прижимая, второй живота касаясь. Чувствуя, как вздрагивает, а мышцы сильнее проступают. Пресс становится просто стальным. Мне нравится, что в моих руках он податливо прогибается, целует мои ладони, когда провожу рукой по его лицу, от груди, по ключицам, и почти в капкан, расставляя пальцы и вжимая. В себя ещё больше, чтобы запрокинул голову. Мне нравится, что поцелуями не ограничивается, всасывает пальцы. Он уже слизывал с них сперму, он уже показывал своё откровенное желание, он уже многообещающе кружил языком и манил, блядски манил, блядски упрашивал дать больше воли. И сейчас снова, вынуждает плавнее изогнуться, чтобы головка таки оголилась, крайняя плоть сдвинулась полностью. Чёртова ткань, чертовски мешающая полному контакту. А он будто читает мои мысли… Заводит руку за своё тело, приспускает мои штаны, приспускает и свои следом, чтобы вот так кожа к коже. Тело в тело. И прикосновение члена к его заднице — удар током, пронзающий меня сука насквозь и ощущениями, и смыслом происходящего. Потому что вот так тереться через два слоя, вот так на безопасном расстоянии сходить с ума и оставаться в рамках, и вжиматься в его кожу, оставляя влажный след смазки — такой пиздец… Такой пиздец, когда руку мою к своему члену спускает, лижет и сосёт пальцы правой, а левую на стояк себе укладывает, чтобы я оплел его, сжал в кулаке и начал ритмично, неспешно ласкать. В такт своим толчкам сзади, вот так в трении с обеих сторон. Я сука его собой натираю как долбаной волчьей наждачкой. Нравится, как же мне нравится, как сердце словно сумасшедшее шарашит. Член скользит по копчику, по ложбинке влажной головкой. Через ткань это конечно приятно, но нет такого скольжения, от которого внутри всё предвкушающе сжимается. Уолт мне в кулак толкается, сам приходя в движение, одной рукой впиваясь пальцами мне в бедро, тянет к себе, пусть я и не собираюсь отстраняться. Я горю, просто расплавляюсь, в этом идеальном трении, с проступающей всё больше влагой, хрипя задушено в его горячую кожу, оставляя следы поцелуев, царапая клыками. Член проходится между его ягодиц, под взаимный тихий полустон-полувыдох, проскальзывает вот так, по расщелине проходится. Снова. Снова… Снова, я теряю счёт времени, пока он трахает мой кулак, я то проскальзываю между его сжавшихся бёдер, по яйцам и к стояку, задевая узел, то между ягодиц, вот так до дрожи по поджавшейся дырке. И так блядски влажно, чем больше я повторяю — тем громче звук, тем обильнее подтекает с конца смазка, тем невыносимее процесс. Не секс — имитация. Но сука до чего же горячая, до чего же яркая, до чего же чувственная, до чего же безумной ощущается. Я так заведён, что кажется член скоро взорвётся. Я так заведён, что теряю контроль, теряю себя в этом идеальном трении, теряю выдержку к хренам, вставляя в его рот глубже пальцы, до самого горла, гладя язык, и щеки изнутри, проводя по губам с нажимом, оттягивая нижнюю. Заставляя его прогнуть шею и посмотреть мне в глаза. А его зрачки сожрали радужку. Чёрные. Не глаза — две пропасти страсти, две сука бездны, что смотрят на меня в ответ, и я в них проваливаюсь. Неудобно, я вижу как напрягается его шея, но продолжаю вот так тереться об его тело, продолжаю натирать и дырку и яйца, продолжаю натирать рукой его член и… целовать. Смазано, мокро. Лизать, громко дыша, лизать глядя в его глаза, закрыть их сейчас кажется преступлением. Лизать и дрожать взаимно. Он близок, я чувствую — я тоже, и хочется вот так в идеальной синхронизации. Почему-то важно вместе отлететь. Очень важно. — Кончи со мной, — шепчет в мои губы, выдыхает низко, хрипло, утробно, просяще. А я в этом невероятном контакте глаз утопаю. — Кончи со мной… — повторяет, проходясь чувственной лаской по моим нервным окончанием, на затылок мне руку укладывает и стонет, когда проведя по узлу, чуть помяв его пальцами, провожу до головки и в несколько резких движений довожу его до разрядки, вместе с ним начав на его задницу изливаться. Он продолжает в моём кулаке скользить, я мокрым от спермы членом между его ягодиц, по дырке и яйцам прохожусь ещё несколько раз. Мокро. Звуки пиздец. Мокро… И колотится судорожная мысль, что вот так трахать его по своей же сперме было бы ахуенно. Мокро… Моя рука со следами его удовольствия, а он берёт её и по телу своему размазывает, не отрывая от меня своего пьяного взгляда. — Если это не секс, Дон, тогда что это, а? — Спрашивает, с той же интонацией, что я говорил о дружбе, когда в него вжимался. Поворачивается лицом, а я в его рот влипаю со старта. Глубоко, так глубоко что до самой глотки, медленно, снова эта нежность, сплетающаяся со страстью. Осторожная, вкрадчивая, смакующая. С ним хочется вкусно лизаться, мычать, опрокидывая на лопатки, между разведённых бёдер оказываясь. У него всё ещё стоит, у меня тоже не упал и столкновение чувствительными членами — очередной удар тока. — Я же сказал, что не смогу рядом с тобой спать… — очень нахуй своевременно звучит, однако. Но у нас есть несколько часов. И я хочу нажраться. Им нажраться. И нет смысла бежать в душ, нет смысла бежать менять постельное бельё или проветривать комнату, нет смысла дёргаться. У нас есть несколько часов… И я хочу обкончаться. Тереться кожа к коже, целовать его до мозолей, чувствовать горячие сильные руки, что тянут к себе, крепко обнимая, пить его хриплые выдохи. И смотреть, пристально смотреть в поплывшие тёмные глаза, осознавая, что это наше первое полнолуние, но далеко не последнее и сама луна играет с нами, на нашей же стороне, усиливая каждое ощущение и наполняя тела магией. Сама Великая Мать будто поощряет и будь я каплю смелее, каплю рискованнее и безрассуднее, уже двигался бы внутри него, уже заполнял бы, метил и вязал, врывался, присваивая. С этим я могу помочь тебе с превеликим удовольствием, Дон, я могу твою участь облегчить и стать первооткрывателем. Я не уверен, что стоит. Не уверен, что сейчас. Я уверен, родной. Я уверен и я так его хочу, что готов за это право бороться. — Даже так? — Спрашивает Уолт, когда ещё десяток секунд назад над ним нависал я, вылизывая его рот, а теперь над ним альфа. Что ведет шеей, а после широко облизывается. Тихо рычит, чувствуя руки Бушара в своей шерсти. Как гладит за ушами, почёсывает под челюстью, а волк склоняется и облизывает его припухшие губы. — Так проще? Или альфа смелее? — Тень улыбки, внимательный взгляд, я вижу решимость напротив, вижу глазами альфы, что Уолт, мать его, готов сейчас едва ли не на всё. Или на всё вообще? Настолько возбуждён? Полная луна влияет? Магия, что растеклась вокруг нас так опьянила, что сорвала с тормозов последние оковы? Или он давно этого хотел, просто умеет ждать и дождался? Они оба дождались. Бушар и альфа. Шокирует ли? Нет. Но тем не менее я совру, если скажу, что не удивлён этому, пусть меня и будоражит происходящее. Ощущения волка обострены, он воспринимает реальность иначе, в нём играют инстинкты. Он резче, более голодный и жадный, потому не медлит — начинает вылизывать по дюйму горячую гладкую кожу, спускаясь от лица к шее, по ключицам к груди, заласкав, зализав соски, пока те не припухают твёрдыми горошинами, а Уолт не срывается на несколько хриплый стонов, прижимая волчью голову к себе ближе. Альфа внимателен, альфа изучает, альфа знакомиться с его телом, пересчитывая шершавым языком кубики, каждый обласкивает, в пупок языком ныряет, порыкивает рядом с бедренными костями и постоянно глубоко вдыхает густеющий ещё больше многослойный запах Уолта. Лижет живот, лижет ниже по коротким волоскам в паху, густым и немного колющимся. Лижет твёрдый ствол, смачивая головку, лижет узел и яйца, лижет под ними, а Бушар догадывается как облегчить ситуацию, поворачивается под ним, прогибается в пояснице, раскрывается — уничтожая меня открывшейся картинкой. Я в ахуе. Я в таком ахуе. Я настолько в ахуе, что у меня перехватывает дыхание. Откровенно наслаждаюсь каждой чёртовой секундой контакта, жадно следя за всем глазами альфы, облизываясь вместе с ним, вылизывая сведённые лопатки, проводя носом по скоплению мурашек, рассыпанных по спине Уолта. Языком по позвонкам, к пояснице, которую я сегодня уже оглаживал. Очень внимательно, крайне нежно, неспешно, обе ягодицы, до глянцевого блеска от слюны. По бёдрам буквально стекает. Слюны так много, что кожа, а особенно задница в полумраке комнаты просто блестит вся. И волк наконец делает то, что так отчаянно хотел всё это время. Он языком касается… там. С усилием по дырке, с наслаждением, которым его пронзает настолько, что у меня поджимаются пальцы, а возбуждение, первобытная жажда, совершенно животная похоть заполняют. Я в ахуе. Я в таком ахуе. Я настолько в ахуе, когда слышу протяжный несдержанный стон Уолта, что начинаю дрожать. И не один лишь я, альфа вторит. Мы сливаемся в идеальном симбиозе и усиливаем ощущения друг друга, отлетая до головокружения в этом плотном контакте. А зверь лижет, зверь голоден, зверь безумно хочет быть внутри этого мощного тела, зверю нужно присвоить, нужно немедленно. Но он медлит ради Уолта. Он медлит ради своего обожаемого альфы, он медлит, он так ждал и дождавшись, вкушает как лучшее из яств. Лижет, слюна стекает по яйцам и он облизывает и их, ныряет между разведённых бёдер и снова касается члена, что истекает смазкой — теперь и слюной. — Я не против, альфа, если ты хочешь — бери, — этот взгляд через плечо, совершенно чёрные глаза, бездонные, отъехавшие — вонзаются в меня контрольным выстрелом. Вонзаются в нас с альфой — в обоих разом и животное, ведомое инстинктами, получившее разрешение, возбуждённое до крика — пристраивается. А мне становится на секунду страшно до паники. Я буду осторожен. Отзывается альфа. Нежен, неспешен и очень уважителен, Дон. Просто почувствуй жар его тела и пойми, что все страхи в твоей голове — пустые. Да, существуют риски, но он стоит того. Согласен? Он стоит, родной, он стоит. А мне нечего ответить, я весь погружен в ощущение этого первого тугого проникновения. Когда всего ничего, вход в тело Уолта лишь слегка приоткрыт, стенки под давлением расходятся. Слюны много, альфа от души постарался и зализал его всего, умудряясь даже внутрь немного ввинчиваться. Дырка чувствительная и натёртая, легко тянется, впускает, Бушар тоже не зажимается, упрощая задачу. Это так медленно, что во мне посекундно реальность отпечатывается. Каждый крошечный толчок внутрь, как альфа очень аккуратно продвигается, позволяя Уолту адаптироваться без боли, с минимальным дискомфортом. Это так… так узко, так жарко, так… сука он просто шёлковый внутри, раскалённый, обжигающий. Я в ахуе. Я в таком ахуе. Я настолько в ахуе, когда Уолтер сам до конца вбирает, до узла заскальзывает на член, обхватывает, не зажимаясь, не сковывая себя напряжением, в свободном движении, какой-то до пиздецов раскованный, очевидно кайфующий и покрытый мурашками до самой макушки. Пока альфа замер, он чуть снимается с члена и снова насаживается. Один раз, другой, третий… Раскачивается, и с каждым толком становится всё проще двигаться, стенки привыкают подстраиваясь, но волк его тело покидает и припадает снова языком. Снова много слюны стекает между ягодиц, снова дырка вся обласкана, не успев до конца стянуться — язык в себя пропускает, альфа его ввинчивает практически целиком, вылизывая вот так и смачивая, чтобы после снова пристроиться сзади. И теперь вот так слитно одним движением войти. Они интуитивно подстраиваются друг под друга. Вот так навстречу, гипнотически, вводя меня в транс, который разрывает изнутри. Ощущений так много, ощущения полный пиздец, я утопаю в настолько насыщенном остром удовольствии, что кажется просто бесконечно кончаю внутри сильного тела, что охотно принимает. Я заворожен этим танцем, этой узостью и жаром, этим идеальным обхватом, этим трением… Великая Мать, я готов благодарить тебя за то что ты наделила нас настолько чувственными телами, способными испытывать подобное. Это пиздец… Кайф разламывает и заново скрепляет, плавит, заставляя растекаться и тонуть в этом, кайф уничтожает и возрождает, заполняя до краёв. Меня будто поместили в кисель, голого, возбуждённого, бьющегося в экстазе, переполненного до переизбытка эйфорией, что сочится из меня порами. Кайф в крови взрывается. Всего так много, а я так жадно запоминаю малейшие детали, что буду ещё очень и очень долго смаковать каждую секунду секса. Я буду смаковать, блять, я буду смаковать и дрочить на это. Чувствуешь его, Дон? И это, по-твоему, унижение? Посмотри, как ему хорошо, посмотри, как поёт его тело от удовольствия, посмотри, как он сам этого жаждет. Вслушайся в тонкую песнь его тихих, но таких искренних стонов, вслушайся в стук его сходящего с ума сердца, вслушайся в звук, с которым в него член проникает. Это блаженство, родной, это блаженство, не оскверняющее, нет, одаривающее. Я не хочу спорить. В данный момент всё воспринимается очень хорошо и не отторгает. Мне нравится. Мне безумно нравится. Рискнул бы я сам сделать подобное? Нет. Пока что нет, пока что для меня самого это чересчур и совершенно точно слишком. Я бы не подставил себя волку, как и не прогнулся в спине, чтобы дать себя трахать. Я бы не вставил и его волку. Я бы не вставил и ему самому. Не могу, не время… лишнее. Но будет. Будет я уверен. В особенности, когда меня едва не выключает от пережитого оргазма, что заставляет альфу зарычать, когда Уолт сжимает его узел внутри, неспешно двигаясь на нём, чувствуя как его заполняет спермой. Обильно. Горячо. С каждым движением члена выдавливая её из тела альфы, вытрахивая. Я в ахуе. Я в такое ахуе. Я настолько в ахуе, когда альфа решает вылизать его начисто после секса, и я вижу, что на простыни густые белёсые капли, ведь Бушар кончил тоже. И от этого мне становится очень хорошо. Очень хорошо от того, что волк заботится о нём, благодарно вычистив, благодарно словно целуя пройдясь языком и по рукам, и по шее, и по губам, нависая и вглядываясь в мерцающие глаза, когда Уолт поворачивается под ним, а альфа нависает и внимательно смотрит. — Хочешь побыть с альфой? — Спрашивает, снова запуская обе руки в густую шерсть, а когда видит отрицательное покачивание морды, понимает, что на сегодня хватит. Действительно хватит. — Хочешь уйти, чтобы сполоснуться в реке? Или помыть тебя в душе? А вот это отличная идея. Просто прекрасная и остаток времени нам придётся провести в принятии водных процедур. Сразу альфе. После уже мне. Чтобы убрать комнату после произошедшего и уйти. Как бы не хотелось задержаться. Уйти, потому что мы исчерпали свой лимит на сегодня, больше рисковать тупо не стоит. Получилось и без того настолько насыщено, а пищи для размышлений у меня так много, что не стоит нагружать ещё больше. Всех нас. Не стоит. Неразумно и лишнее. Но это мартовское полнолуние я запомню надолго. Навсегда запомню как ночь абсолютно прекрасных открытий, откровенности и полной капитуляции перед чувствами не только к волчицу — к волку. *** Часы с Уолтом показались мне путешествием в какое-то другое измерение, в параллельную вселенную, в другую сторону реальности, где допустимо и возможно попросту всё, где царит абсолютная свобода, без ограничений и правил, где ты можешь касаться луны и дотрагиваться кончиками пальцев до звёзд, а солнце не ослепляет. Состояние совершенно ненормальное. Пока я двигаюсь по улице в сторону собственного дома, с трудом выпинав себя за порог, ибо было блять просто невозможно отлипнуть и хотя бы просто не поцеловать в очередной раз… создаётся ощущение, что я не иду — парю над землёй, а эйфория, что изменила состав моей крови, распирает воспалённые, взбухшие вены. В голове каша. В теле сумасшедший, взбесившийся совершенно поток непрерывно курсирующей магии. Я переполнен, хотя должен быть после произошедшего истощён. Но нет… таким заряженным слишком давно не чувствовал себя, настолько выкрученным на максимум и до глупого растерянно… счастливым? У меня внезапно так много грёбаной радости внутри, что смешивается с шоком и непониманием, что я готов взорваться. Меня так ебашит, что хочется изолироваться, продышаться, протупить в стенку, и позволить себе переварить. Каждую секунду. Прокрутить. Несколько раз. Рассмотреть. Подетально. Пропустить сквозь себя каждое ощущение, заново это пережить, чтобы разложить на правильных местах, принять и успокоиться. Слишком ли это было? Шоковая терапия. И не важно совершенно, что впечатления сплошь приятные, что я в ебучем восторге от каждого мгновения, что во рту всё ещё его вкус, а на коже непроходящие фантомные касания сильных рук и жадных губ. Не важно, что я только ушёл, но уже хочу вернуться и повторить. Не важно, что меня распидорасило от чувства, что он принадлежит мне и ему это нужно до безумия сильно. Не важно, что взаимно. Это шок. Шок такой величины, что меня обязательно догонит и уебёт со всей дури, да так, что нокаутирует, начнётся откат эмоций и я протащусь как по щебню лицом, сдирая до крови все свои установки, потроша на живую внутренности, чтобы вырезать кривые, чужие, застарелые правила, мешающие мне расслабиться и сука дальше жить. У меня в голове очень много давно вросших, вживлённых в мозг вещей, которые напрямую противоречат моим желаниям и я должен с этим справиться. Я должен это как вирус излечить, чтобы не изуродовать зародившееся между мной и Бушаром. День проходит как во сне. Лейла делает попытку поговорить, но понимает, что я тупо не в состоянии это сделать, потому находится рядом, с чем-то помогает в быту, переплетает наши пальцы, пока мы прогуливаемся по лесу, сама готовит для нас ужин и долго, в молчании лежит после заката, гладя по волосам, пока я уткнувшись лицом в её всё больше округляющийся живот, пытаюсь расслабиться и восстановить пошатнувшееся ментальное здоровье. Мне пиздец. Я перебираю каждое прозвучавшее слово. Диалоги смешиваются с пережитыми эмоциями. Слова сплетаются с ощущениями. Вот я сижу и смотрю в тёмные глаза напротив, вот я уже кончаю от интенсивного трения об его тело, чувствуя как сердце проламывает мне грудную клетку. Вот я обнимаю его, нежно глажу по горячей коже, прикрыв глаза, просто наслаждаюсь близостью, вот я чувствую шелковистость, бархат его плоти на языке, погружаясь в транслируемые мне альфой ощущения. Мне такой пиздец… Я словно этой ночью оказался уничтожен, но всё ещё не возрождён или наоборот сейчас беспомощен как появившийся младенец совершенно другой личности, которая с чувствительной, только наросшей кожей, невероятно уязвима и восприимчива? Меня глубоко травмировало произошедшее. Да, так бывает, что даже замечательные, очень приятные вещи, способны оставить неизгладимый след, перевернуть всё внутри и послужить сильнейшим триггером для перезагрузки. И с одной стороны я очень сильно хочу увидеть Уолта, скучаю по его касаниям и взгляду, по близости, а в носу стоит насыщенный мускусный запах, мне физически больно от невозможности быть рядом без страха оказаться раскрытыми и я без шуток мечтаю, чтобы в один прекрасный день всё действительно кардинально изменилось и наши отношения не превратились в нечто осуждаемое, а наоборот возможное и приемлемое в чужих глазах, чтобы меня не страшили вероятные последствия и не бросало в холодный пот от перспективы потерять Уолта. С другой стороны, я не готов сталкиваться с ним. Пока что просто не готов, мне нужна передышка. Пауза, чтобы восстановиться, набраться моральных сил, отойти от шока и продолжить с того места, где мы условно остановились. О прекращении отношений не идёт речи, это исключено, я теперь его хуй отпущу и слушать не стану, если начнёт говорить о том, что нам лучше расстаться. Нихуя. Поздно. Он так глубоко внутри, Уолт настолько на нереальные уровни проник, заполняя, выворачивая, меняя, что теперь взять и закончить? Только через труп одного из нас, иначе это невозможно. Никак. И даже то, что меня всё ещё спустя сутки потряхивает и пролетевшие часы, кажутся минутами, потому что не стихает, не снижается градус, не успокаивается ни на каплю — не пугает уже. Накрыло. Плотно так, с головой накрыло. Но я справлюсь, я сука обязан с этим справиться, в конце концов я получаю, а не теряю, меня не разламывает от скорби, меня выворачивает от передоза кайфом. Просто было слишком много всего. Чересчур для одной ночи и утра. Стоило остановиться и попросить альфу не чудить. Стоило остановиться ещё на кухне, когда откровенность дошла до зашкаливающей глубины и каждое слово острыми иглами впивалось, прошивая меня, оставляя чёртовы стежки. И я не считаю себя слабым, не считаю, что должен намного быстрее и спокойнее переживать этот опыт. Не считаю это чем-то зазорным, потому что моя психика и без того за последние чуть больше, чем полгода, вывезла столько всего, что странно как я ещё не поехал крышей. Буквально летом у меня были рядом братья, отец, что давил и разбитое из-за Лейлы сердце. Ко мне липла Нэнси с её навязчивым желанием оказаться в стае и под меня лечь. Раздражал сраный Блэк, мелькал перед лицом Стив, и не предвиделось никаких сюрпризов и потрясений. А уже осенью я потерял сразу гамму, после семью — большую её часть, получив в руки стаю, в момент пока тонул в скорби, отвергнутым своей парой и казалось что целиком растоптанным. Зимой у меня появилась жена. Оказалось, что у нас будет ребёнок. Весной я узнал, что это чудо — омега. А за мгновение до меня ошарашили фактом связи с Уолтом. Не дохуя ли всего на меня одного за столь короткий срок?.. Сутки, а если быть точным, то уже практически двое, я слоняюсь будто во сне. Не отводя взгляд, когда вижу неподалёку Бушара, не пытаясь сбежать или закрыться от него, не прячась — награждая слабой, но искренней улыбкой, давая понимание, что всё в норме, просто мне надо выдохнуть и кажется он без слов понимает. Мать тоже не давит за что я ей благодарен. Лей просто рядом. Лей по факту со всеми приходящими к нам в дом членами стаи разбирается в одиночестве, я тупо не способен собрать свои расплывшиеся мозги. У меня нет на это сил. Пока что. Ей… вроде как в радость такое внимание и чужое уважение? Почтение даже. Девочка купается в этом, принимая любовь своей стаи, всё больше выпрямляясь и меняясь с каждой последующей встречей, словно распускается прекрасным цветком, наливаясь ярче и ярче краской. Я смотрю на неё полный восхищения, чувствуя, что выиграл так много, меня стольким наградили, что в меня просто не умещается это. Я должен до этого ещё дорасти, развиться, трансформироваться. Мне нужно провести огромную внутреннюю работу, помимо работы над отношениями теперь не только с женой, а ещё и с… я даже не понимаю как вообще мне называть Уолта? Хочется просто своим… Мой. И точка. Но мой «кто»? И я не знаю что ответить. Помню как на кухне, стоя между моих ног он тихо произнёс вынесшее меня к хренам «любимый». Помню как слышал его успокаивающий шёпот после их с альфой секса, когда в душе он намыливал сразу шерсть, а после мою кожу и волосы, пристально глядя в глаза и называя не просто «мой вожак» или «мой альфа», он на грани слышимости обронил «моя пьяная луна, насквозь пропитанная кайфом», звал «наркотиком» и признавался в том, что так давно от меня зависим, что это даже не смешно, но он смирился. И в тот момент я был настолько ошарашен произошедшим, настолько выебан морально, в этом переизбытке сразу всего, с кажется воспалившимся и распухшим сознанием, что всё воспринималось словно через вату, пусть и отпечатывалось внутри. И лишь спустя двое суток в меня по крупицам возвращаются подобные детали, позволяющие рассмотреть это мгновение. Эту интимность, трепет сильных пальцев, мягкость интонаций, понимание во взгляде. Уолт будто извинялся без слов, прежде чем отпустить из объятий перед тем как мы попрощались. Уолт будто осознал, что мы переборщили и меня таки уебало. Уолт будто сам растерялся, словно не ожидал, что финал проведённых вместе часов окажется каким-то смазанным и тоскливым. А может его начало откатывать эмоционально раньше? Пока я ещё находился в вязкой эйфории, он уже был на фазе осознания? Или?.. Нет, он не мог жалеть, я не верю, что Бушар жалел, что позволил произошедшее. И я мог бы слоняться и дольше, но ко мне пришёл Кайл, глядя своими тёмными глазами, и с порога, не расшаркиваясь и не бродя кругами, попросил разрешения ему и матери улететь к брату. Долбаный Блэк. И это оказалось отрезвляюще. Потому что просил он не только для себя и Ханны, он просил ещё и о Сильвии, что пожелала встречи со Стивом, и для этого собиралась отправиться с ними. И это оказалось неприятным сюрпризом, потому что свою мать Уолт точно не отпустит в одиночестве, как и не позволит Нейлу или отцу её сопровождать. И я мог бы залупиться, сказать, что с предателями стаи им непозволительно встречаться, но хуйня в том, что никого никто из них не предавал. А Блэки имеют полное право видеть своего родственника. Как и Сильвию удерживать вдали от сына может только откровенный дебил. Я не могу отказать, да и не хочу отказывать. Понятно, что найти причины отсрочить их отлёт или и вовсе найти до чего доебаться и не отпустить можно. Я вожак. Моё слово — закон. Но я хочу быть вожаком в первую очередь адекватным. Во вторую — заботливым. А это подразумевает под собой содействие, а не попытку продавить и показать у кого в руках власть. Продавливать и показывать мне придётся ещё неоднократно. Зачем же со старта усугублять? И я бы дольше, гораздо дольше раскачивался, сходил бы с ума, сгорал вдали, скучая до ахуя, в бесконечных метаниях, куда погрузился, рассматривая те часы близости. Я бы позволил себе торчать глубоко внутри и со всем разбираться, никто ведь не подгонял и не вынуждал спешить, никто не обязывал решать как можно скорее, Уолт терпеливо наблюдал, прекрасно зная, что когда я буду готов — решусь подойти и мы поговорим или сделаем вид, что всё ровно и нет смысла обсуждать. Отложим. И я бы продолжил перебирать свои принципы, пересматривать отношение к вещам, отметать былые ошибочные установки, оценивать многое заново, но… Поездка-поездочка, нахуй. И я к ней оказываюсь вообще сука не готов, потому что осознаю внезапно, что если улетит Уолт, если он будет сопровождать Сильвию, даже выебнись я и поставь им конкретный срок, когда они обязаны вернуться — я как минимум неделю его не увижу. Неделю, а может и две-три, до следующего полнолуния. А ещё, он может вдруг вдали от стаи понять, что там ему проще и легче, вдохнуть в лёгкие свободы и не захотеть снова здесь быть. Уйти. Исчезнуть. Сбежать. Последовать примеру брата, вкусив те сраные изыски на стороне и сравнив — выбрать не Сквамиш. Он может оказаться в объятиях волчицы или вампира, он может пожелать попробовать теперь уже не девушку, не самку — мужчину, завалить какого-то парня, чтобы распробовать, что-то для себя решить, убедиться в том что я не единственный вот такой вкусный сука, есть вкусные ещё. И я со своими заёбами могу проиграть. А вдали связь способна стать более терпимой, не исчезнуть, но начать ослабевать… И у них же там ебучие колдуны, вон Лейле защиту давали, скрывали дитя, что если они отключат его чувства ко мне?.. Блять. Я в панике. И потому не дожидаясь момента, когда Бушар сам придёт и озвучит очевидное, что скоро улетает — поджидаю его, видя как он скрылся за дверью родительского дома. Стою в темноте, как долбаный вор, прижимаясь боком к дереву, что растёт на участке его семьи. Благо Рейна слишком занята детьми и бытом, и просто не замечает моего присутствия, а если и видела, как я мелькнул за окном, то решила не трогать, не показывать, что заметила, не влезать, прекрасно зная, что я жду не её, а Уолта. Я в панике. В бешенстве. В ужасе. А ещё пиздец как сильно скучаю. Моя сраная раскачка, переоценка и куча всего отодвигаются, надвигающейся личной катастрофой. Я не готов отпускать его, я не готов к разлуке, я без него ёбнусь. Ну какой сука Флом? Он нужен мне рядом. Всегда рядом. Я к этим сраным поездкам не готов. И вряд ли когда-либо стану. Я в панике. А его нет слишком долго и можно было бы завалиться к старшим Бушарам, никто не посмел бы сказать ни слова против, наоборот приняли бы со всем радушием. Это ведь честь. Сам вожак и в их доме. Я мог бы без зазрения совести огорошить своим появлением, а после и вовсе увести Уолта — имею полное право. Но это кажется лишним, более того истеричным и собственническим, неуместным. Я в панике… Паника лишь нарастает вместе с нетерпением. Я предупредил Лей, что пойду поговорить с ним, она подбодрила, сказав, что не нужно нервничать, это ведь Уолт… Какой смысл чего-то бояться или о чём-то париться, мы ведь всегда были близки, а значит сумеем прийти к решению, каким бы сложным оно не казалось. Это ведь Уолт… И он всегда был мой. Лей удивительна в своём принятии, удивительна своим теплом, которым окутывает, удивительна искрящимися чувствами глазами, опьяняющая взаимностью, мягкая и нежная, ласковая девочка, что прижимается расслабленно, целует сладко, пристально в мои глаза всматривается и прямо свои мысли говорит. Лей — чудо. Моё чудо. Восхитительное и если бы не она, я бы за эти несколько суток уже ёбнулся. Просто окончательно поехала крыша, и её не удалось бы после восстановить. Я без неё себя больше не представляю, она теперь ощущается моим абсолютным продолжением. Тёплая, осознанная, безусловно мне необходимая. Любимая моя девочка. Я бы без неё уже точно сотворил бы какую-то хуйню, просто не выдержал и сорвался бы — о чём мгновенно пожалел бы. В особенности, когда увидел взгляд Сары в сторону Бушара, то как она прожигала его затылок. А у меня бежали реактивные мурашки, разбухшие от бешенства, потому что чувствовать себя конкурентом, сука видеть в ней соперницу… полный пиздец. — Хэй, — тихо зову, когда вижу наконец-то Уолта, подходящего к своему дому. Вряд ли он меня видел — тупо не мог, но стоит позвать — безошибочно находит взглядом, пусть и выглядит удивлённым, но сразу же двигается в мою сторону, с немым вопросом, что отпечатывается на его лице. — Что-то случилось? Ты чего прячешься? Зашёл бы в дом, тебя бы впустила Рей… — не успевает договорить — прерываю. Вжимаю в холодную стену его собственного дома и без промедлений вжимаюсь в тёплые губы, сухие, твёрдые, но мгновенно расслабляющиеся, когда приникаю в поцелуе. — Пойдём хотя бы в лес, что за спешка, что за срочность, Дон? — Шёпотом, когда на несколько долгих секунд от него отлипаю. — Я не могу без причины этого сделать? — Хрипло спрашиваю, рассматривая его лицо в полумраке ночи. Облизываюсь, задевая языком его губы. Сука я так соскучился всего за несколько суток, словно не видел и не касался год. Руки сами проникают под куртку, под водолазку… и вот так кожа к коже — кайфово пиздец. Гладить, покрывающиеся мурашками бока, прижиматься ближе, вдыхать его запах, глядя сквозь ресницы. Пьянит… Как же близость пьянит, я вмазанный за сраную минуту. В сопли нахуй. — Ты можешь всё, вопрос в разумности, — цыкает, повернувшись в сторону, а я вижу как его глаза скользят по местности. — Пойдём, — мягко, но отталкивает и сразу же ныряет в сторону, к задней части двора. Очевидно направляясь к черте леса. — С каких пор ты — рискованный идиот? — Коротко обернувшись, окидывает меня взглядом и осуждающе покачивает головой. — Рано или поздно всё равно станет известно, — да, я идиот. Да, я несу чушь. Да, у меня не работает сука мозг, когда его застилает желанием увидеть и прикоснуться к нему. Да, я в панике, что он скоро улетит, а я не смогу удержать — у меня не получится, потому что как бы не шипел, как бы не угрожал, что свяжу не отпущу — всё равно сделает по-своему, раз убеждён в целесообразности. Потому что упрямых здесь двое, пусть и уступает чаще всего он. — Зачем ты пришёл на самом деле? — Мы ещё не в лесу, только подходим к нему, и дёргать к себе и тем более трогать его — лишнее, но меня бесит, что я не могу этого сделать. Меня бесят ограничения. Меня раздражают эти ебучие рамки. Я ненавижу это ёбаное «нельзя». В смысле мне «нельзя», блять? Он мне принадлежит, сама Великая Мать так решила, какого хуя я должен прятаться или оправдываться вообще перед кем-то? Мой. Точка. Так почему я оглядываюсь, скрываюсь и стремаюсь, будто делаю непозволительное? И кто мне не позволит? — Психуешь чего? — Ведёт носом, нахмурившись, смотрит на меня снова, чуть тормозит сравниваясь и оказываясь плечом к плечу. — Мне казалось тебе нужно время, больше времени чем пара суток. И объективно ты не в порядке, но почему-то здесь. Зачем? — А нет причин? — Смотреть ему я должен в глаза — смотрю на губы. Дебил? Дебил. Или мы оба дебилы, потому что я не знаю, что именно произойдёт сейчас в лесу. Окей, для начала я буду возмущаться, что он надумал от меня улететь. А после? А после, похоже, пиздец. — А есть причины? — Приподнимает бровь, парируя вопросом вопрос. — Вот зайдём в лес — расскажу. — И что за ненужная интрига, для чего нагнетаешь? — Недовольный, хотя скорее непонимающий. А может он ожидал подобного, но не так быстро. Или не сейчас, а уже по возвращении. Что сразу я отпущу, потому что в раздрае, а пока мы будем порознь как раз в себе разберусь и выебу его в голову по прилёту. Если он прилетит вообще обратно… — Никакой интриги, Уолт, просто ты ахуел, раз думаешь, что я так просто отпущу тебя в сраную Норвегию. И я всё понимаю, туда рвётся твоя мать, но какого хуя ко мне просить пришёл младший Блэк, а тебя я не наблюдал на пороге? Какого хуя ты летишь с ней, а я об этом узнаю от кого? От ёбаной беты, от брата того мудака, что вытрепал мне все нервы. — Спасительный лес — не спасает однако от мгновенного воспламенения. Поворачиваюсь к нему, напирая всем телом, заставляя понемногу пятиться, заходя всё глубже. Знает, что не упадёт, даже если зацепится за корни — не позволю. Смотрит пристально, оценивает моё состояние, не спешит тараторить или оправдываться. — У меня в запасе ещё несколько дней, я бы пришёл, чего ты злишься? — Примирительно, вместе с блеснувшим золотом взглядом. — Я не могу её одну отпустить, ты же понимаешь. Отцу там делать точно нечего. Нейлу тоже. — Ты не полетишь, я блять не отпускал тебя, — рычу, даже не пытаясь проглотить рвущийся изнутри протест. — Ты сука не спрашивал, что я по этому поводу думаю! — Удерживаю, когда таки запинается, а я подхватываю, вжимая сильнее необходимого пальцы в его плечи, а после и вовсе припираю к широкому стволу дерева. — Ты ахуел? Нет, мне правда интересно, ты ахуел?! Тебя кто отпускал, блять? С чего ты взял, что я возьму и спокойно отпущу тебя мало того, что к предателю стаи, что спелся с убийцей нашего шамана, нанёсшего непоправимый урон коммуне, так ещё и к своре вампиров? И ладно бы в Ванкувер, тут полтора-два часа дороги и я буду на месте, так ты мать твою собрался в Норвегию! Блять, Норвегию!!! Больше семи сраных тысяч километров между нами! Сутки пути, если не больше. Ты в своём уме? — Это уникальная возможность увидеться со Стивом. По сути, нет разницы, лететь в Париж или во Флом, примерно то же расстояние, Дон, — выдыхает, не пытается меня трогать, и это раздражает лишь сильнее. Я скучал. А он?.. Нет? То есть не тянутся руки и одного меня ебашит со всей дури от близости? — Кайл предложил, сказал, что вместе будет безопаснее как минимум. Неизвестно останутся они подольше или мы после вернемся. Мать извелась без Стива, она достойна увидеть, что он в порядке. Познакомиться с его парой, быть может тогда на нашей стороне будет не только Лоуэлл, но и Сильвия, а это уже много. Для начала нужно донести до семьи природу наших изменившихся отношений, а уже после думать о большем. По крупицам в верном направлении. — И он прав. Как всегда блядски прав. Блядски рассудителен, рационален и далее по списку. Но… — Ты не полетишь, — а я как всегда упрям. И даже если неправ, даже если не нужно залупаться, меня колотит от понимания сколько мы будем порознь. — Дон… — Ты не полетишь, я сказал, — сжимаю его горло в хватке, мог бы сильнее, мог бы прошить когтями, я так уже делал. Но нет, не причиняю боль, просто эмоции хлещут по мне плетями со стальными наконечниками. — Почему? — Одними губами, не трогает и не сопротивляется, я бешеный в его глазах сейчас. Не провоцирует, успокаивает, как с диким сука. А говорил, что я «любимый». К «любимым» ведь тянутся, верно? — Ты перебарщиваешь, в курсе? — Потому что насмотришься на своего сраного брата и застрянешь там, обнюхавшись свободы. — Я просто сопровождаю мать. У меня трое сыновей, я в любом случае вернусь, — сыновья… А я надо быть «пустым местом» стал? Ахуенно вообще. Ещё не улетел — уже отказался. — Тебя несёт, — мог бы — покачал бы головой, но я его шею удерживаю. — И только поэтому? — Агрессия прёт. Абсолютная ёбаная сублимация, страсть трансформируется, голод и тоска, перекачиваются в негатив. Я ищу за что зацепиться, чтобы выплеснуть изнутри злость на его решение. Вместо того чтобы признать, что просто в ахуе от мощи той волны, что поднялась внутри, от страха его потерять, от страха, что ко мне не вернётся, от страха, что попробует кого-то ещё, раньше трахал волчиц — что помешает теперь натянуть крепких мужских задниц? И похуй что вампирских, его они похоже перестали смущать. Я ревную, мне плохо, больно и жутко. Я скучаю, я в раздрае, мне пиздец. И с ним, и без него. Мне в принципе пиздец. И пока я нестабилен, мне нужен он рядом, а когда я стану стабильнее и решительнее станет нужен вдвойне. А он, сволочь, планирует так невовремя смотаться подальше. Чтобы я тут ополоумел окончательно. Нормально вообще? — Вернусь к тебе, — смягчается и я наконец-то чувствую его руки, что ныряют под худи и майку, касаются кожи. Тянет ближе, смотрит внимательно, чуть сведя брови. — Чего ты бесишься? У тебя будет время всё обдумать, разложить, принять, переосмыслить. Наоборот ведь хорошо, я не стану тебя торопить или как-то провоцировать, успеешь соскучиться, может что-то решишь. Ну чего ты? — Горячими ладонями по бокам водит, гладит по спине, как зверя приручает. — Успею? Я даже рядом с тобой по тебе же тоскую, придурок, — шиплю недовольно, дернулся бы, чтобы он убрал руки, просто так — из вредности, но я слишком в этом нуждаюсь, слишком сильно. — Я разорву тебя на куски, если тебя хотя бы кто-то коснётся. Если ты даже просто подумаешь о том, чтобы… — Тише… — к моим губам прижимается палец. — Тише, безумный, — продолжает шёпотом, гладя по самой кромке, но не тянется целовать и к себе за затылок не притягивает. Блять, почему?.. — Сумасшедший со своим собственническим инстинктом. Что ты себе успел накрутить? Что я полечу и выебу половину Норвегии? Повскрываю людские, вампирские и прочие задницы? Серьёзно? — Серьёзно. Только в ответ молчу и плевать насколько идиотом выгляжу в его глазах. — Ты не хочешь отпускать, потому что ревнуешь? — Откуда я могу знать чем ты собираешься заниматься рядом с теми, кому глубоко похуй на любые из правил? Вдруг тебе захочется восстановить свою мужественность и ты решишь вот так отыграться на других мужиках, а там втянешься, а? Может я распаковал в твоём теле какие-то доселе неведомые функции и желания и теперь тебе сука нужно кому-то срочно вставить? И не с вагиной. — Об этом я не могу громко орать, пусть и понимаю, что шанс быть услышанными у нас практически нулевой. Всё равно слова вытекают яростным шёпотом. — Я лечу увидеть брата, а не ебаться, словно вырвался из клетки и мне очень надо насытиться. Что в твоей голове? Зачем ты сводишь себя с ума? Для чего? Я бы позвал тебя с собой, но так долго отсутствовать ты не имеешь права. — В том и дело! Я не могу полететь с тобой, блять! — Рычу громче, от злости врезаясь рукой в ствол дерева. Костяшки взрываются болью. Лопается кожа, проступает кровь. Кора это вам не мягкая перина, она слишком легко травмирует. — Я не отпущу её одну, я не имею права так поступить. — Она будет там не одна, твою мать, — недовольно цежу. — Пусть Стив сам прилетает, раз ему нужно увидеться. Не проблема, я даже не буду призывать его к ответу, если он какое-то время будет ошиваться в лесу. Разрешу несколько раз непродолжительно посетить отчий дом. Я сука пойду на невиданные уступки. Но ты не полетишь. — Ты бы отпустил меня, если бы между нами всё не изменилось? — Правильный вопрос, ответ на который он прекрасно знает. Отлично всё видит в моих глазах. — Неужели ты думаешь, что если я хочу тебя, то это автоматически означает, что я захочу кого-то другого своего пола? Такое разве было раньше? Я был в подобном замечен? Ты мне не доверяешь? Настолько сильно? То, что произошло между нами у меня дома, должно было нас сблизить, а не плодить в тебе глупые страхи. — Глупые? — Да, я истерично цепляюсь. — Глупо бояться тебя потерять? Глупо быть в ужасе от мысли, что могу тебя лишиться? Причем здесь твоё сраное доверие, если меня колотит, когда я представляю какой невыносимой будет разлука и как тебе может понравиться быть там — вдали, без проблем и мозгоебли, без Сары, без давления, без меня, что сходит с ума, в попытке принять перемены? Я тобой не надышался, даже толком не начал, а ты перекрываешь кислород. — И зачем так драматизировать? Почему тебя всё бросает в панику? Вообще всё? Я хочу близости — ты паникуешь. Я предлагаю всё остановить, если тебе так тяжело — ты паникуешь. Я делаю элементарные, простейшие вещи, логичные и правильные — ты в ещё большей панике. Тебе нужно успокоиться, Дон. Даже если между нами не всё будет гладко или не будет вообще ничего, а подобный вариант в перспективе существует — твоя жизнь как принадлежала, так и будет принадлежать стае. Ты — вожак. Я просто не могу быть первостепенной важностью и настолько тебя дестабилизировать. Если это настолько тебя расшатывает и уничтожает, то мне тем более стоит на время оказаться как можно дальше, чтобы ты пришёл в порядок. — И я ненавижу его правоту. Его рациональность. Его умение включать голову. Потому что у меня не получается. Тупо не получается. Эмоции, чувства, ощущения… всё это лавинообразно накрывает меня и погребает под собой, отсекая мой разум от возможности трезво всё оценивать. И это проблема. Он прав. Он сука прав. И я понимаю как никогда в этот момент почему вожаки не могут следовать своему сердцу, потому что это поглощает, это отвлекает, это разрушает. Не всегда, Дон. Отзывается альфа. Не всегда, и это не правило, не факт, не единственное развитие. Да, чувства способны как вредить, так и созидать. Да, это настолько сильно, что не всегда получится сосредотачиваться и будут срывы. Но когда сердце не стонет от боли, когда ты полон счастья и имеешь всё, даже больше, чем мог бы мечтать, подуспокоившись, становишься несокрушимым, рядом с теми, кто безусловно поддерживает и дарит себя. Осознанно, любя, оберегая твоё сердце и душу. Это великий дар. Или проклятие и слабость. Уязвимость. Бессилие перед настолько сильными чувствами. И это даже не один человек. Меня Лейла уничтожила к хуям, я еле соскрёб себя, когда разметало от предательства. Теперь Уолт. Их двое, я мать его один. И это в два раза больше любви, Дон. Это бесконечный поток самых потрясающих чувств. Удовольствие. Контрасты. Ты счастливчик, а не жертва. Прекрати всё окрашивать в сплошь хуёвые оттенки, плюсов не менее много у этого, чем минусов. Из минусов самый весомый знаешь какой? Риск смерти. Нас обоих. Потому что мы блять альфы. Оба. Не драматизируй, Великая Мать знает для чего это делает, а значит — вы справитесь. Мы справимся. Насправлялись уже, сейчас улетит и я ёбнусь окончательно и что ты тогда скажешь? Скажу, что насильно удержав — ты сделаешь хуже вам обоим. Скучать нормально, Дон. Нормально не хотеть быть без него, тосковать и ревновать. Ненормально моделировать в голове кучу неадекватного дерьма, которое тебя разматывает до невменяемости и оскорбляет его. Ты подозреваешь беспочвенно. И злишься зря. Лучше бы целовал, урвав момент на близость, а не сжимал его шею и рычал как придурок. Тяжело вам обоим. Тебе пока разбираешься в себе, ему пока ты мечешься. Думал об этом? Думал, конечно. Конечно, я думал, как я мог не думать об этом? И даже понимая своё эгоистичное промедление, не мог прекратить тормозить и продолжать удерживать расстояние, чтобы собрать поплывшие мозги. Я всё понимаю. Но я не робот, у меня нет кнопки, что переключает режим. Ты не робот, но ты — вожак, а это значит, что должен уметь вырубать эмоции и принимать решения головой, анализировать, отодвигать чувства, в принципе убирать личное. Как будто это так просто… Ну вот на расстоянии учись. Иначе главной угрозой станет не чужая нетерпимость, а ты. — Я буду звонить тебе так часто, что ты устанешь заряжать свои девайсы. Забросаю фотками, сообщениями и всегда буду на связи. — Это не заменит твоё присутствие, — гаснет злость — накрывает отчаянием. Я могу запретить, разумеется, я могу. Но это будет неправильно. Умом понимаю. Сердце кричит. — Я всегда рядом, Дон, — проводит мне по шее, удерживает, чуть вжимая пальцы, вот так ниже затылка, когда отпускаю его, но не отхожу. — Семь тысяч километров между нами или семь дюймов, я рядом и я твой, — обнимает обеими руками за шею, притягивает ближе, замирая нос к носу. — Ну ты чего? Я не хочу вредить тебе, я не хочу быть причиной твоего дерьмового состояния, я не хочу чтобы тебе становилось хуже с каждым днём. Мне не нравится, что ты как безумный мечешься, накручиваешь себя, придумываешь несуществующие страхи, ныряешь в них с головой. Тревожный, беспокойный, дёрганный, нервный. Да, мы вынуждены скрывать нашу связь, но всё не настолько плохо, насколько ты рисуешь. Всему своё время и наше тоже наступит, однажды ты вспомнишь свои истерики и сгоришь от стыда, а я буду рядом, чтобы подъёбывать тебя… — Трётся носом об мой нос. Тактильный, зараза… А мне хочется ещё ближе. И не в лесу. В постели. Мешает одежда. Мешают условия. Мешает всё. — Пойдём к водопаду, — тихо предлагает. И я понимаю, что скрыто в прозвучавшем. Сильно больше простых трёх слов. Вода многое способна скрыть, в том числе запах. Не целиком, но значительно его приглушить. — Раз уж мы оказались здесь, и ты весь вибрируешь от близости, я не могу так просто тебя отпустить. Не только ты тоскуешь, Дон… Не только тебя выгибает от дистанции и невозможности прикоснуться лишний раз. Я так долго хотел тебя попробовать, попробовав лишь разросся аппетит. — Почему тогда не пришёл, раз нуждался? И не говори снова про отсутствие давления, понимание и прочую дичь. Если ты скучал так сильно — мог просто подловить меня или постучать в дверь — тебя, именно тебя все из домочадцев впустили бы. Ты же знаешь. — Знаю, — кивает. — Как и знаю то, что это лишь усугубило бы твою нестабильность. Нам некуда спешить. После того как я был вынужден тонуть в твоей ненависти, обиде и злости бесконечное количество дней — потерпеть немного, зная, что после будет все хорошо у нас несложно. Я привык ждать. Я в ожидании провожу большую часть своей жизни. Тебе ли не знать каково это? — О, да. Я в курсе, что это такое. Лейла меня от души накормила, до самой глотки, подпирало до тошноты. Я в курсе, только от этого не легче… — Мы можем выехать за сутки до самолета, провести вместе время в Ванкувере, придумать что-то, или сказать как есть моей матери, вряд ли её это удивит. А по прилёту обратно — встретишь меня и мы снова останемся с тобой на день или два в отеле. Только вдвоём. Без страха быть найденными, не боясь издать достаточно громкие звуки или оставить друг на друге запах. Трагедии не случилось, никакой катастрофы, ты даже не заметишь как пролетит время. — Не замечу как же… — ворчливо тяну, нахмурившись. Вариант с тем, чтобы побыть вдвоём в Ванкувере мне пиздец нравится. Не нравится промежуток между первой и второй встречей в номере отеля. — Я сдохну без тебя. Пока ты будешь там любоваться фьордами — я сожру собственный мозг, обглодаю выдержку и сведу всех с ума. — Лейла не позволит, — хмыкает, улыбнувшись. А я смотрю на крошечные лучики морщин в уголках его глаз. — Ты ведь будешь не один. Рядом семья, рядом стая, будешь заходить в гости к Рей, развлечёшься с моими пацанами, они постоянно просятся к вам прийти. Лоуэлл тоже зазывает. У тебя может быть такая же насыщенная жизнь как и с моим нахождением поблизости. Зачем доводить себя? — Блять, Уолт… ты что не понимаешь? — Понимаю, я прекрасно, просто замечательно тебя понимаю, — снова гладит по шее, снова по лицу моему скользит взглядом. — Я понимаю тебя как никто другой. И всё, через что ты проходишь в том числе. И то как тебя ломает от противоречий. И то как не оторваться, а глаза всегда ищут в толпе. Я знаю… Но мы не имеем права настолько растворяться в этом. Это неправильно. Какими бы сильными ни были чувства. Это патологично и опасно. — И мне мгновенно стало легче после твоих слов, — фыркаю. И без того тяжело, ещё сука сверху добавляет. — Легче стать и не должно, но мы ведь говорим прямо и откровенно. Так? — Так, — нехотя соглашаюсь. — Я люблю тебя, — и вот так глаза в глаза, в считанных дюймах, оседая на моих губах клубами дыхания, это звучит очень по-особенному. — Я люблю тебя — вожака, люблю тебя — друга, люблю тебя — очень близкого человека и люблю тебя — волка, я люблю тебя как своего мужчину, как любовника, как занозу в заднице и испытание для нервной системы. Я люблю тебя всего и я принимаю то каким невыносимым ты можешь быть. И я не позволю тебе из-за меня и вспыхнувших так ярко чувств всё похерить. Ты сам говорил, что нужно правильно, комфортно, неспешно, постепенно и далее по списку. И сам же начал чудить. Я слетаю во Флом, увижусь с братом, порадую мать, сам прочищу голову после всех событий и вернусь к тебе. Не существует варианта, в котором я не окажусь снова рядом с тобой. Потому что я хочу наконец ощутить тебя внутри, не волком — человеком, как бы альфа ни был хорош. Я хочу большего, я хочу всё до крупицы, я хочу и хотеть не перестану. Твоя паника беспочвенна. Более того ты этим лишь себе вредишь. Я-то твои психи впитаю, мне несложно тебя успокоить, а что будет с тобой от таких перепадов и срывов? А что будет со всеми в стае, с самой землёй? Если ты ходишь как наэлектризованный. Даже погода стала нестабильной, ну… — Попробуй завтра поговорить с Рейной, чтобы она с пацанами сходила к твоей матери или к своим, чтобы я смог прийти. И в Ванкувер отвезу лично. Заранее… Сейчас мне нужно домой, Лей ждёт. Торчать в лесу, тем более в ледяной воде — так себе перспектива. Ещё и опасно, — нехотя пытаюсь включить мозг, получается с трудом. — Или приходи завтра сам, что-нибудь придумаем. — Иди сюда, — тянет всё же, чтобы я сократил расстояние и целует. Мягко, неспешно, не пытаясь сразу же зализать до самой глотки, скользит одними губами, ласкается, притираясь ближе. — Как же хочется тебя то сожрать, то придушить, — лижет мои губы, смотрит мерцающими золотыми искрами глазами. — Меня твоя близость заставляет к чёрту расплавляться до состояния массы, — и это ахуенно. Это то что надо. Это… каждое слово — падает на благодатную почву растревоженного нутра. — Как же я хочу быть под тобой, чувствовать как вжимаешь всем телом, слышать этот безумный стук двух сердец, — губами об губы, снова, снова и снова. Кайф невъебенный. Кайф пиздец. — Мне тебя всегда так мало… а ты зачем-то ревнуешь и бесишься. — Так не подчиняйся лишь моим желаниям. Хочешь близости — получи её. Ты не обязан быть подо мной всегда, Уолт, если мы пара, то мы равны. А значит ты смело можешь просить того же, что сам даёшь мне. — Как бы дико в некотором роде это не звучало. — Я — импульсивный, психованный идиот, что после кучи дерьма в жизни, до паники боится тебя потерять. Я только получил Лейлу, только осознал, что стану отцом, всё только начало налаживаться. И чем больше я получаю, тем страшнее мне становится, что я этого лишусь. Скорбь всё ещё жрёт изнутри и не утихает. Скорбеть я буду долго, как и тонуть в страхе, это так просто не искоренить. И сомневаюсь я не в том, что хочу быть с тобой или в наших… отношениях. Я сомневаюсь в той скорости, с которой у нас развитие отношений идёт. Я не хочу спешить, но я не могу отказаться от того чтобы пробовать. Я сам тянусь, сам соглашаюсь и сам же шокируюсь. Этого всего очень много за столь короткий срок. Моя психика истрёпана и не выдерживает. Ещё и этот твой отъезд… — Невовремя? Так совпало, Дон. Я же не специально хочу тебя расстраивать и злить. Подвернулась возможность, я ищу в этом свои плюсы. Ты видишь сплошь минусы. Взгляни с другой стороны. Я вернусь до полнолуния, обещаю. Даже если мать решит остаться подольше. Потом просто прилечу за ней, или попрошу Стива сопроводить. Всё будет хорошо, — верю ли я ему? А как я могу не верить? — Всё будет хорошо у тебя, у меня, у нас и между нами. Веришь? Сам сокращаю расстояние. Сам языком проникаю в его рот, сам же всем телом вжимаю, распластывая, выбивая из него тихий, хриплый стон, когда потираюсь ширинка к ширинке. Отрываюсь на секунду, чтобы встретить взгляд хмельных глаз, и снова губы к губам, язык к языку, обеими руками по рёбрам, по животу, чуть царапая. Мне так нравится его трогать, просто пиздец. Так нравится его целовать. Так нравится с минимального расстояния смотреть. Нравится его вкус, из груди вырывается рокот, утробно и жадно, от удовольствия. Нравится его запах, утыкаюсь носом в его щеку, с мычанием трусь рядом с ухом, пока гладит мой затылок, прогибая шею, позволяя себя ласкать вот так влажно, нежно, с нескрываемым желанием целуя натянувшуюся кожу на горле. Мне мало. Он прав. Мало стало после того, что было несколько суток назад. Когда кожа к коже, когда задыхаешься, кончая и глядя глаза в глаза, когда в ощущениях топит как в жидком наркотике, а мыслей нет… в голове вязко и горячо, стоять и просто целоваться в лесу у дерева — мало, не просто мало — не хватает контакта до крика, внутри истерично бьётся требовательное желание. Хочется ближе, хочется полнее, хочется… Слишком хочется. — Не дай мне проебаться, Уолт, — лбом в его лоб утыкаюсь. — Ты — мой зов разума, моё сердце, часть меня, вероятно, та самая — разумная. Потому что я себя неадекватным чувствую. Во мне столько всего сейчас, что это меня уничтожает. Я как младенец, меня будто перепрошило изнутри, всё изменилось в мгновение. Жизнь казалась сложной, но понятной. А после такое мощное потрясение. Я не справлюсь без тебя. — Без меня и не надо, — и его спокойствие как прохладная вода для разгорячённого тела. Его спокойствие и уверенность заражают и меня, проникая порами. Напитываюсь вот так стоя в критической близости, напитываюсь им нагло, жадно, вбирая его в лёгкие, заполняясь им. Снова сокращая расстояние и целуя. Не могу оторвать надолго, примагничивает обратно. Не могу отстраниться, пусть и понимаю, что надо возвращаться, надо… — Прости за сегодня, — я мог и не говорить этого, не произносить вслух, он всё равно сделал бы это. Слишком давно меня изучил. Он понял бы, именно он всегда. — В следующий раз просто заткни меня, ладно? Чтобы я не наговорил кучу хуйни, о которой буду жалеть после. — Выговорился — стало легче. Это лучше, чем молча носить всё в себе, пока оно в конечном итоге не выбурлит, что будет ещё хуже. Всё в порядке, к твоему характеру я слишком давно привык. — Но сейчас всё иначе, — не соглашаюсь с ним. Другу можно вывалить как на духу любое дерьмо, послать его нахуй, толкнуть или сорвать на нём напряжение, выплеснуть в хорошей стычке. Друга можно не бояться задеть за живое, с ним не станешь ничего сглаживать и стараться. С Уолтом хочется стать лучше и вернуть ему с лихвой всё, что он уже успел дать мне. В особенности заботу, внимание, терпение, ласку. Он заслуживает намного больше, чем получает. — Я хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. Чтобы ты расслабился, доверился, отдохнул сердцем после стольких лет боли из-за Сары. После того как подавлял в себе чувства ко мне. После длительного ожидания. И всё, что в моих силах я хочу для тебя сделать. Пусть и не сразу, но дать тот максимум, что у меня есть. Ты только дождись меня, хорошо?.. Я разберусь со всем, обещаю, переосмыслю, рассмотрю и приму, пойму. Мне просто нужно немного времени. Перестроиться и не ёбнуться окончательно. — Не ёбнешься, я не позволю, Лей не позволит, Лоуэлл тоже. Мне хорошо с тобой, я не подгоняю, не прошу большего мгновенно. Я понимаю, не виню, не давлю и не требую. Мы справимся со всем. Всегда справлялись. Я никуда от тебя не денусь. — Ага, только съебёшься на херову тысячу лет в Норвегию, — вздыхаю, видя как закатывает глаза, но молчит, вместо ответа притягивая, чтобы я лучше его ещё раз поцеловал, а не повторял как заезженная пластинка. Выяснили ведь уже. Всё выяснили, а меня всё равно взъёбывает. — Я от тебя даже на тот свет не смог съебаться, ты же не отпустишь, к чему тогда паника, дурак?.. — Одновременно больно и нежно. Напоминает об очередном страхе, при этом его «дурак» с тёплой интонацией и полный чувств взгляд, вместе с вкрадчивым шёпотом — заставляют среагировать, тихо зарычав и прижав к себе, не позволяя сделать даже вдох. Сковать в клетке своего тела. Чтобы сердце к сердцу стучало. Ну, дурак, и что? Чувства всегда делают нас в разы менее адекватными. Меня так подавно. Чувства для меня больная тема. Много ёбаных лет. И сердце к хренам изношено. С чувствами мне всегда было сложно. Я с ними боролся, их ненавидел, то принимал, то пытался выдрать изнутри. В чувства меня продолжает настойчиво окунать, меняя оттенки, погружая максимально, бросая в блядскую бездну, заставляя терять себя по пути, в этом бесконечном полете. Я чувствами заполнен до отвала. И сила это моя или слабость — все никак не могу определиться, но одно понимаю, что стопроцентно, после того как вкусил взаимность, отказываться от них не готов, не хочу и не буду. Быть может чувства как раз самое ценное, что мне досталось? Ценнее власти, признания, мощи внутри. Быть может я самый избалованный вожак из всех, кто открыл все скрытые опции, умудрился опуститься на дополнительные уровни и забрать самое ахуенное вознаграждение? Быть может я самый счастливый ублюдок из всех, просто пока не осознал это и не прочувствовал в полную силу? У меня есть гамма, альфа и вскоре родится омега — идеальное комбо из наилучших подарков от Великой Матери. Главное, чтобы цену я уже заплатил. В полной мере. Главное, чтобы молчаливые взгляды матери не означали, что впереди ещё ебанёт, да так, что содрогнёмся и пойдём трещинами. Главное, чтобы нам хватило сил всё преодолеть и пережить.