Нейромедиатором по струнам души

Стив

Кожа зудит. Стянуло до такой степени, что хочется расчесать когтями торс, проникнуть под верхние слои и драть со всей дури, потому что блять невыносимо терпеть. Только руки не слушаются — онемевшие лежат вдоль обездвиженного тела. Внутри зудит, органы словно в сыпи и по ним ползают мерзкие, прожорливые, раздражающие муравьи. В груди щекочет, а в глотке нереально першит. Хочется пить. Очень сильно. Я будто высох до самого пищевода, а язык не подчиняется — не могу банально облизнуться, тупо не выходит. Я парализован? Почему? Что послужило причиной? Что вообще произошло? Я помню как ехал от Гектора, но вместо лаборатории, выбрал противоположное направление, решив прокатиться вокруг города и проветрить голову, собраться с мыслями перед встречей со своей сукой, предполагая какой именно она будет и сколько нервных клеток сожрёт нам обоим, но бесконечно бегать по кругу утомляет — всё необходимо нахуй разрешить. Я не собираюсь выжидать или сдаваться. Мне нужны оба. Ревность, истерики, ультиматумы и прочее дерьмо не изменят моего мнения, я выбирать между ними отказываюсь. Категорически. Я помню как начала слепить луна, состояние стало каким-то мерзким, тошнотворным, дискомфортным, вязким, будто меня топят в каком-то дерьме с головой и вместе с тем до ахуя болезненным, а после — сплошная, тягучая как жвачка, враждебная словно стая диких вепрей, оголодавшая как течная нетраханная сука… тьма, что напала и утащила куда-то чересчур глубоко в своё ебучее логово. Помню как в глотке клокотало от горячей вскипающей крови, пугающее ощущение невесомости и потерю ощущения собственного тела, уплывающее к херам сознание и мощь Гектора рядом. Тихие слова, то ли внутри головы звучащие, то ли оседающие в моих ушах. Я помню его рядом, собственный запах на горячей коже, шею в которую меня вжали лицом, в странной попытке спрятать от всего мира. Помню как грызла боль и как плотно окутывало гудящей энергией, плотной, ощутимо покусывающей, бархатно скользящей по венам и не отпускающей из сознания, не позволяющей отключиться окончательно. Гектор возвращал меня с ебейшим упорством, с силой выдёргивал из чужих жадных рук, а мне хотелось возмутиться и выпросить забвение, из-за состояния настолько дерьмового, чудовищного, терпеть которое нереально. Как и что-либо говорить, горло заливало кровью и дышать не получалось, в груди по ощущениям торчал чёртов кол и каждое движение отзывалось острой обжигающей вспышкой пронзающей тело. Я помню холод металла под спиной. Полосующую острую боль, что лизнула по рёбрам, ощущение сквозняка внутри и тихий, почти неуловимый шёпот, перед тем как меня вышвырнуло из реальности окончательно, утягивая пиздец глубоко. Я помню многое, но кажется не помню вообще ничего. И это очень странное состояние. Возвращаться в очередной раз за последние месяцы, восставая мать его из мёртвых… заебало. Звуки в меня проникают нехотя. В голове сраный вакуум. Мысли расплавленные. Меня удерживает в коконе, тьма опутывает пульсирующей энергией паутиной, плотно спеленав и вибрируя, внутрь проникая дозировано и очень настойчиво. Переполняет. Энергии так много, что до сраного передоза. В венах потрескивает, потрескивает и под кожей, я наэлектризован, заряжен, забит под завязку. Гектором? Он удерживает, попутно собой же меня исцеляя? Латает бреши, тьма каждую микротрещинку собой заполняет, стягивает сломанные кости и порванные жилы. Тьма меня как глина собой облепила, не позволяя шевелиться, вероятно, заставляя ускоренно работать регенерацию и восстанавливать травмы, что я получил. Врезался во что-то, когда отключило? Интересно как долго он будет ебать мой мозг после, желчно бросая, что я настолько бездарная псина, что не успели мне вручить транспортное средство, как я успел и его, и себя разъебать? Ибо криворукий тупой дебил. Животное. Не сможет же не отметить, что меня нельзя пускать за руль и вообще доверять даже самые банальные и простые решения. Не промолчит же, стопроцентно не промолчит. Вдыхаю. Сквозь толщу густой концентрированной тьмы, пробивается аромат моей же крови, смешанный с запахом металла и уходовых средств Гектора, парфюм не кисы и что-то ещё, что разобрать сложнее. Вдыхаю. Тело онемевшее, в моих волосах чувственной лаской путаются чужие пальцы. Скользят по коже, выше брови и по виску, за ухо и к шее. Так меня никогда не касалась высокомерная тварь, а вот моя сука… моя сука могла купать в нежности. И если меня тут как конструктор собирали в четыре руки после аварии, то он очевидно рядом. Они помирились на почве произошедшего? Или ещё больше разосрались, ведь Лавуа появился со мной вместе и посыпались вопросы, начались выяснения и прочее дерьмо? Но они же разумные оба, наверное и подобное способно сплотить, верно? Или не в данном конкретном случае? Вдыхаю. Кончики пальцев покалывает, по рукам расползаются мурашки, чувствительность понемногу возвращается в тело. Медленно, постепенно, словно волной накрывает утерянный контроль. И пусть в голове мутно и пьяно, я похоже уже почти в порядке. И заслуга в этом высокомерной твари или моя обновившаяся суть? Кто его знает… Случившееся лишь подталкивает меня в который раз задуматься о том как мало я о себе новом знаю и это нужно исправлять, ибо… — Стив?.. — Тихо, вкрадчиво звучит вопрос. Шеи касаются невесомой лаской пальцы, вдоль вены пробегаются к волосам, по линии челюсти. Тиан, очевидно, что он. Выспался? Лениво интересуется альфа. Выглядит не сказать, что в духе, однако я его слышу — это радует. Луна — шакалья сука, вдарила так по мозгам, что почти разнесло на атомы. Давай мы в полнолуние не будем высовываться и подставляться под её хуеву ласку, мне не понравилось. Ты в порядке? Интересуюсь, пусть и чувствую, что всё вполне терпимо, пусть и неидеально. Лучше чем ты, меня хотя бы не переломало всего. Это хорошо. Вдыхаю. На пробу веду шеей в сторону, голова кажется неподъёмной и очень тяжёлой. Тело затёкшим и грузным, мышцы вместо того чтобы быть в напряжении — максимально расслаблены, и болят как после судороги. Неприятно, но некритично, бывало и хуже. Язык таки по губам проходится. Один раз, другой, третий. Смачивая слюной и убирая часть дискомфорта. И пить хочется просто невъебенно. — Воды? — Так же тихо и мягко рядом звучит. А я только промычать могу в ответ, ибо связки в протесте, горло мало того что пересохло, ещё и распухло к херам. А губ касается соломинка. Первые глотки — амброзия. Обласкивает зудящее нутро прохлада, влага стекает, увлажняя и оживляя, звуков становится больше, собственные глотки перестают оглушать, вакуумность в голове исчезает и я лениво поднимаю веки, на автомате прикрывая глаза взметнувшейся рукой, потому что надо мной огромная лампа, что слепит. — Блять, нахуй здесь этот сраный прожектор? — Хриплю и закашливаюсь. Свет надо мной исчезает, становится почти темно, полумрак рассеивает лишь небольшая настольная лампа в углу. — Извини, стоило сразу выключить как только Гектор закончил. — Закончил что? — Спрашиваю, находя Кристиана глазами, а он нависает надо мной, внимательный, расстроенный, виноватый. Всматривается в моё лицо, обеспокоено обводит черты глазами, прикасается к брови пальцами. — Операцию, — неопределённо отвечает, нахмурившись. — Ты попал в аварию, ему пришлось в ускоренном темпе вправлять твои кости и разбираться с многочисленными травмами. — Поговорили? — Уметь бы читать мысли — было бы пиздец насколько проще жить. Вычерпывать все ответы внутри чужой головы, чтобы не ковырять то, что может спровоцировать или стриггерить. — Собственные травмы тебя волнуют меньше? — Ну… их уже нет, какой смысл говорить об этом? — Приподнимаю бровь, ловлю его руку, переплетая наши пальцы в крепкий замок и притягиваю к себе ближе. — Так поговорили или нет? Сомневаюсь, что над моим телом развернулась битва и вы пытались ужалить друг друга словами. Больно и изощрённо, вообще нихуя неизящно, несмотря на то насколько вы оба утончённые, древние, неповторимые суки… — Поговорили, — не понимаю, что за эмоций растекается по его лицу. Что так плотно как маска налипает. Не понимаю, что чувствую сам. Гектор занимался мной, восстановил после аварии, был рядом, что очевидно, но сейчас его нет. Почему? Не волнует как я себя чувствую? Нашлось что-то важнее и приоритетнее? Или они всё же столкнулись из-за меня своими пафосными лбами? — И?.. — Ненавижу, когда нужно вытягивать по слову щипцами. Когда посвящать никто не спешит, а ведь определённо что-то да произошло. Но что? Разве эти две суки способны нормально ответить? — Я хочу извиниться, — ах вот чего он тянет как блядская малолетка, словно его разломает на части, стоит лишь признать, что вёл себя как истеричный придурок в ресторане и всё обосрал. Поспешил я с серьгой или нет, выяснять у персонала на сколько персон был организован ужин — долбоебизм. Мы либо доверяем друг другу, либо нет. А даже если есть с доверием проблемы, то настолько демонстративно колоть этим — лишь всё ещё больше ухудшить. Раз его так ебала эта тема, он мог бы после — без моего наличия рядом — спросить персонал. Нет? Но он предпочёл выёбываться по полной. Навыёбывался. — Что, на самом деле, делаю очень редко… — а без долгих пафосных подводок вампиры нынче не могут сказать простое «прости». Это же так неебически сложно открыть свой рот и признать, что ошибся. — И меня не оправдывает собственная ревность, обида и задетое самолюбие. Тот факт, что вы были без меня, связаны намного дольше, и это отодвигает меня, в каком-то роде обесценивает и… — Ты можешь просто сказать: Я зря выёбывался, Стив, мне жаль? — Перебиваю с рычанием. Бесит то как изгаляется. Бесит, что вместо прямого «прости», он перечисляет месиво из оправданий, наваливая сверху претензий, встав в позу жертвы и облачившись в костюм ущемлёнки. Обостряется, хмурится, глаза мерцают как две стервозные вишни, наливаются кровью и искрят. Ему не нравится мой тон — я в курсе, он может об этом даже не говорить и без того вижу. Ему не нравятся мои слова — понимаю, кому понравится, когда тебя ставят на место, а ты и без того почти признал вину? Ему не нравится, что будучи «жертвой» во всей этой ситуации, вместо двух пляшущих вокруг него дураков — получает не менее злых чем он партнёров, которые не прогибаются под каждое его «фу». И это нормально. Только никто никому ничем не обязан. За столько ёбаных лет он мог бы это уже уяснить. А то что Гектор его избаловал до самого потолка — точно не моя сраная проблема. Меня что-то никто нахуй баловать не спешит. — Мне не стоило доводить наш ужин до абсурда, я переборщил, — слова словно острые осколки успели изрезать его горло изнутри, и я уверен, не разъебись я на машине — нихера не услышал бы сейчас. Уж точно никаких извинений, он поимел бы меня и в мозг, и в саму душу, начав пытать истерикой, потому что я исчез на сутки и очевиднее некуда с кем именно был. Но Кристиан само долготерпение, вероятно лишь по той простой причине, что… — Я очень за тебя испугался, — а вот и ответ. Всё очень просто. Не разъебись я — тональность была бы другой. Абсолютно. Я так как в этом, ни в чём в своей сраной жизни не был уверен. — Понимать, что ты бессмертен, и видеть твою раскуроченную грудь, чувствовать твою боль как свою, видеть бледным и с безжизненным выражением лица, сломанными костями… Море проливающейся крови. — Представим что аварии не было. Что дальше, сука моя? Будешь иметь меня в мозг своей ревностью и допытывать, где я пропадал эти сутки? Облегчу тебе допрос — я был в отеле с Гектором. — Я знаю, он об этом сказал, — выдыхает, коротко облизав свои губы. — Он сказал больше, чем я ожидал услышать. Был довольно убедителен. Этого хватило, чтобы я почувствовал панический страх потерять вас обоих. — Достаёт из кармана измазанный в крови бархатный мешочек с цепочкой и кулоном. — Не знаю для кого и зачем ты его купил, но украшение очевидно принадлежит тебе, — хмурится и пытается вложить мне в руку, раскрыть мгновенно сжавшуюся в кулак ладонь. Хуй я стану играть в эти игры. — Для тебя. Ты же видишь, что он из того же комплекта, что серьги, — наблюдаю за ним крайне внимательно, отмечая, как сглатывает, пусть и всем своим видом показывает, что держится просто прекрасно. Сучий профиль, длинные ресницы, подкрученные, красивые. Глаза мерцают сотней самых разных эмоций. Красивый, всегда чертовски красивый, всегда яркий как пятно, слепящее, застилающее обзор, когда пересмотришь на солнце. И почему вот нельзя просто зрело подойти к ситуации? Зачем друг друга испытывать и мучить? — Я не заметил у Гектора новой серьги, как и у тебя. На нём нет твоей метки. — Почти извинение не убирает его желание поковыряться в происходящем. Не удивляет. Утомляет. Но нам нужно всё проговаривать, иначе это сгниёт внутри. — Ты не стал этого делать, чтобы не причинить боль мне? — Мы, — намеренно выделяю, сделав театральную паузу. Очень многозначительную. — Мы этого не сделали, чтобы не причинять боль тебе. Тебе интересно покупал ли я для него серьги? Нет. Есть ли похожий или идентичный кулон на длинной цепочке? Нет. Есть две пары колец, что мне понравились, и возможно, когда-то… они пригодятся. Но в тот ёбаный вечер, Тиан, я звал лишь тебя и лишь к тебе шёл с предложение вдеть парные серьги. Тебе, и если ты этого захочешь — мне. Ты сделал свой выбор. — Я ошибся, — кусает свои губы до крови, слизывает проступившие алые капли, так сильно хмурится, что кажется излом его бровей сейчас станет до ненормального острым. — Я ошибся, — поднимает свои глаза, встречая мой взгляд. А я впервые его таким вижу. Он был при мне отчаянным, замершим без движения и ушедшим глубоко в себя, злым, язвительным, уступчивым и молчаливым, был требовательным и послушным, был разным. Обиженным, стервозным, фонящим ревностью и жаждой, нуждой, любовью, голодом. Тиан был разным. Но настолько уязвимым и испуганным никогда. И я понимаю, не киса очень хочет это скрыть, только не получается. Боль как сучий нерв подёргивает, пульсируя в тёмном взгляде, он болью пропах. — Ревность многое искажает. Обида добавляет в этот костер горючего, и всё внутри разгорается. Адекватно мыслить не получается, Стив. Когда привык придерживаться определённой модели отношений, так быстро перестроиться не выходит. Меня избаловало то, что всегда ради меня старались — я никогда. Ты в этом плане очень выделился, со старта отталкивая и отказываясь принимать. С тобой я понял, что могу получить не всегда и не всё. Но даже тебя… даже тебя Гектор обещал вручить мне как подарок. Его такое простое, но всегда работающее: «Хочешь — будет», приучило к тому, что всё, на что я укажу пальцем — он для меня достанет, найдёт, принесёт и уронит мне в ноги. А сейчас, я впервые за сотни лет услышал от него, что он скорее сотрёт нам обоим память и исчезнет из наших жизней, чем просто откажется от шанса с тобой. Он готов уйти от обоих, оставаясь с изуродованным потерей сердцем. А меня это заставило впасть в панику. Ведь если он уйдёт — плохо будет всем нам. Троим. Гектор нужен тебе, — выдыхает, сосредоточенный и серьёзный. — Я давно разучился без него жить. Но быть с вами по отдельности, составлять абсурдные графики, растаскивать по кускам — глупо. Я не знаю, как это будет работать. Я не представляю даже близко как избавиться от этого ощущения внутри, как перестать травить себя тем, что сравниваю каждый ваш взгляд друг на друга, примеряя на себя, и после задыхаясь от ревности. Ведь мне кажется моя связь и с тобой, и с ним, меркнут на фоне того безумия, что между вами так давно существует. Но я боюсь потерять вас. Я не выживу без тебя, Стив, я не хочу без тебя жить, я не могу без тебя жить. Когда ты не рядом, когда исчезаешь — сердце отказывается биться. Я без тебя умираю. А без знания, что нужен ему — теряю почву под ногами. Это настолько разные чувства, что я не представляю как их совместить во что-то единое. И мне действительно жаль, что в слепой ревности я переборщил и вероятно стал причиной твоей аварии, ведь не поступи я как идиот, ты бы не сорвался к нему, а после не ехал бы из отеля, и… — Прекрати, — обрываю, потому что он начал хорошо, но скатился в какой-то безумный беспредел. — Никто не виноват. Просто меня ебёт луна, что стала враждебной. Тебя ебут чувства. Гектора вряд ли что-то слишком ебёт, у него подозреваю к потрясениям иммунитет, — хмыкаю, чувствуя, что хочу курить. Очень хочу курить. — Дай сигарету. — Жду, когда подкурит и вставит мне между губ, а сам ловлю его пальцы, чтобы был ещё ближе. — Где он? Всегда деловой, всегда занят? — Не знаю как мягче спросить, однохуйственно что так, что сяк, его заденет мой интерес к отсутствию Лавуа в комнате. — У Лиама сегодня ритуал по возвращению альфы из забвения, в котором он оказался. — А значит Кай в ахуе, пиздец нервничает, ещё и я очевидно добавил, если Гектор сказал ему по какой из причин он задержался. Добавлять другу сверху не хочется. Ситуация в целом мерзопакостная, ибо я вроде и не виноват, а вроде сглупил, ведь чувствовал, что что-то не так. Подзуживало, свербело внутри, жглась луна, клеймила, кусалась недружелюбной сукой и стоило быть осторожнее. Самонадеянно ступил, решил, что мне теперь всё можно, раз бессмертен. Или в глубине души, я хотел проверить, а что же будет, если размажусь паштетом по стенам? Гектор обещал вернуть. Вернул бы? Или помучил бы перед этим? Чтобы наказать за идиотизм. Тупое животное, хули тут сделаешь. Хмыкаю себе под нос — Тиан на свой счёт принимает. — Он ушёл, когда ты уже был стабилен, а до того момента лично вправил каждую твою кость, поддерживая энергетически, и… — Оправдываешь его? — Вздёргиваю бровь. Не понимаю что с ним. Не понимаю почему он так себя ведёт. Не понимаю решительно ничего. И я не хочу нихуя понимать сегодня. — Вы не хотели, чтобы мне было больно — я не хочу, чтобы было больно тебе. И пусть всё запутано и сложно, я так сильно тебя люблю… — Сюда иди, — перебиваю, потянув за руку, жду, когда нависнет надо мной, потому что я все ещё полуонемевший и попросту не смогу даже сесть как мне кажется. — Ниже и ближе, не киса, ниже и ближе, я не чувствую достаточно сильно своё тело, чтобы самому тебя завалить. Дай мне свой сучий рот, — выдыхаю вместе с дымом. Глядя, как склоняется, перебросив волосы за спину, одним выверенным жестом. — Ты — ебучий мазохист, — шепчу, когда замирает в считанных дюймах, скользит взглядом по моему лицу, скользит жадно, но не целует, и я не спешу нападать, пусть и попросил. — Мы оба, похоже. Потому что он меня мучит — я продолжаю к нему идти. И именно отношения или их подобие с ним, показали мне как никогда красочно каким откровенным дерьмом я с тобой был. Как тебя измочалило нахуй моё пренебрежение, жесткость и эгоизм. Я просто брал, ненавидя тебя за то, что меня тянуло до крика, я блять брал, обжирался и сдыхал в тебе от кайфа, но мне было проще тебя во всём обвинить, отбросить, оттолкнуть и унизить, чем признать, что взаимна наша общая друг от друга зависимость. Я был ублюдком с тобой. Он меня тем же блюдом накормил. И если меня с ним стянуло воедино нить связи, что создана хуй его знает кем, то тебя он выбирал осознанно, сука моя, тебя он выбирал сам. Без принуждения и чужих игр. Я же будто проигран вам обоим разом. Наказан или одарен — не знаю, но в чем-то когда-то, походу, так сильно согрешил, что меня уебало. И я не смогу выбрать. Я не хочу выбирать — мне проще уйти и где-то вдали загнивать. Перед тобой выбор никто не ставил. Гектор, насколько я понял, придерживается примерно той же линии поведения, что и я. И нам нужно это решить. Ревность, боль, задетое самолюбие, куча самого разного дерьма будут к нам липнуть. Но разве ты видишь другой выход? — Оправдываешь его? — Хрипло задает мой же вопрос, смотрит пронзительно, а я вижу какие влажные у него глаза. Чувствую, что он заполнен противоречиями, и они выкипают из него ревностью и болью. Но мы от правды не убежим, от неё убегать как и от себя бесполезно. — Я так хотел твоей любви, но когда получил, оказалось, что теперь твоё сердце разделено надвое и не одному лишь мне принадлежит. — А на сколько частей ты своё сердце раскроил? — Нечестно? Честно. И похуй, что больно. Если болит — ты жив. А он живёт так долго, что мог давно закостенеть. Душа умоется кровью, зато он почувствует вкус, и увидит смысл. Наверное. Больно и мне. Больно всегда. Боль стала синонимом к моему существованию, я всё никак не могу начать жить. То не получается, то не позволяют. — Я хочу, чтобы в твоём ухе была серьга, что будет кричать о том, что ты мой. Ты переборщил, но я не передумал, не киса. Я не передумал, ты не меньше ни разу нужен мне и наши чувства взаимны. Я не хочу твоей боли. — Гектору тоже больно, — неожиданно выдыхает, облизывается и снова сводит свои чёртовы брови. — Ты пробираешься слишком глубоко, отравляя без шансов. Я видел, как он на каждый твой хрип реагирует, как его переламывает и подчиняет это чувство. Я видел, как он сосредоточенно каждый дюйм твоего тела лично проверил, не доверяя никому, прося не мешать. Он отдал так много себя и энергии, что стал практически ледяным. Я знаю его так много лет… Но таким? Таким он со мной не был. Ты пронзаешь как стрела, сразу же насквозь. Острый, безжалостный, убийственный. И теперь мне кажется нечестным, что предлагая мне носить этот особый знак принадлежности, ты не позаботился о том, чтобы и ему подобное вручить. Не уверен, что заслужил сейчас это. Но уверен, что мой муж достоин залатать хотя бы одну рану на своём сердце, что пережило так много тёмных, бесконечно болезненных моментов. Он так долго без тебя был… Он так долго не получал от меня взаимности. Мне сейчас так стыдно перед вами, что хочется провалиться. — И кто тебя нахуй отпустит? — Спрашиваю, за затылок к себе притягивая, касаясь его тёплых губ, запуская пальцы в тугие, упругие кудри. — Кто тебя нахуй отпустит, сука моя? Ты мой. И я мечтаю, что он когда-то станет моим и воспримет прозвучавшие из моего рта слова не чем-то недопустимым, а желаемым им. Не знаю, что было в прошлом, он рассказывает крошечными дозами, незначительными, но там происходило стопроцентно что-то слишком травмирующее, иначе вряд ли он убрал бы это из моей памяти. Вряд ли вычистил бы до детали. А если что-то и озвучил тебе — то я уверен, запретил мне рассказывать, верно? — Я не могу. — Я знаю, я и не прошу, просто напоминаю, насколько всё нахуй переплетено и пропитано огромным количеством самого разного дерьма. Будет сложно, ты же понимаешь, но я готов бороться. Готов ли ты? Вместе. — Я хочу, но я не уверен, что у меня получится это принять и отсеять то, что поднимается как осадок с самого дна души. Это сложно, пиздец сложно и кажется невозможным. Но я попробую, ради тебя попробую. — А ради него? Не нужно выделять, просто чувствуй, не киса, чувствуй, провались в это и насладись, — снова к себе тяну, чтобы поцеловать, но слышу щелчок двери. — Копируешь мои же слова, пёс? — Совсем близко, потоком воздуха, мурашками, что по моему телу мгновенно рассыпаются. — Чувствительность вернулась? — Спрашивает, а Тиан выпрямляется, отступив на шаг, выглядя немного растерянно. — Частично, — делаю попытку согнуть ногу в колене — получается, но медленно и очень сложно. — Кости все правильно вправлены, — сосредоточенно пересчитывает мои рёбра, прослеживает до бедренных костей, прощупывает бёдра, вплоть до колена и резко вонзает выросший на трансформировавшейся руке коготь в икру — но я чувствую боль очень отдалённо. — Совсем ничего? — Приподнимает бровь, прошивая меня внимательными тёмными глазами. — Да нет, терпимо просто. Тело чужое, руки нормально двигаются, голова в принципе тоже, с остальным пока сложно сказать, ногу я согнул, но она будто слепленная из пластилина и онемевшая. — Нужно посадить тебя, — протягивает мне руку, помогает занять сидячее положение, свесить покалывающие ноги, что все в мерзких мурашках. — Можешь без поддержки сидеть? — Отпускает мою руку, а меня начинает клонить в сторону, голова идёт кругом. — Ясы, держи его, — подзывает не кису жестом, ждёт, когда он пристроится между моих ног, чтобы я оплёл его руками, уцепившись как за опору, уткнувшись в вырез рубашки лицом. А сам идёт мне за спину, начав исследовать позвонки. — Что-то не так? — Тиан нервничает, прекрасно слышно по голосу. — Очевидно, — задумчиво тянет Гектор, нажимает чуть ниже лопаток, а я ни черта не чувствую. Кожа под его пальцами откликается, внутри же словно провал пустоты. — Похоже у тебя раздроблены позвонки и перебиты нервные окончания. Здесь больно? — Скользит ещё ниже пальцами, а я чувствую как пощипывает кожа, немного жжётся как от царапин, но не более. — Жжение на коже есть, если речь о том что внутри, то нет, не больно. Нихуя вообще. — Хуй как раз есть, — фыркает тихо за моей спиной, заставляя меня расплыться в ухмылке. А следом вздрогнуть, когда вонзает глубже свои пальцы и что-то задевает, да так сука резко и больно, что я с рычанием неосознанно прогибаюсь. — Не дёргайся, Стив, — ещё и плечо сжимает смертельной, стальной хваткой. А я могу только шипеть, пока он что-то делает, по спине обильно струится кровь, которой так много, что она заливает поясницу и задницу, стекает к бёдрам и начинает капать на пол. — Потерпи, сейчас станет легче, — хватка на плече не становится слабее, а я понимаю, что вцепился в Кристиана так сильно, что трещит ткань, вероятно на его теле остаются следы. А он гладит меня по голове успокаивающе и молчит. Только вместе со мной подрагивает. — Так лучше? — Спрашивает, а я понимаю, что вся спина простреливает острой пульсирующей болью. Начинает сильнее мутить, голова идёт кругом. — Больно, — хрипло слетает сквозь сцепленные зубы. Прикусываю кончик языка, сглатывая кровь вместе со слюной. Дерьмо блять. — Вряд ли больнее, чем было у Дороти. — Я не сравниваю, мне просто нахуй больно, — с рычанием отвечаю, пытаясь адаптироваться к ощущениям. Злясь, что не могу терпеть с каменным лицом. Пусть это и не худшее из того, что мне пришлось испытать. — Чтобы не было больно, отныне передвигаешься на своих двоих, — отрезает безапелляционно. — Раз не научился управлять транспортным средством. Кто бы сука сомневался. — Не забудь добавить, что я — бездарное тупое животное и псам вообще не положено водить, — огрызаюсь, поморщившись, опуская веки и пытаясь продышаться. Чувствую его пальцы на спине, внезапно не продирающие себе путь внутрь, а скользящие лаской. Ладонь его чувствую, что прикладывает, тьму, опоясывающую, окружающую меня, снова покрывающую будто пленка. Чувствую, как боль вытекает по крупицам, просто просачивается в Гектора через приложенную руку, а я бы отдернулся, чтобы перестал вбирать мою боль, но Тиан крепко держит. — Прекрати. — Прекратить что? — Ниже звучит его голос, спокойнее, ровнее, а ладонь со спины не убирает. — Прекрати впитывать тот пиздец, что у меня внутри, у тебя уже ледяные руки, ты истощён, Гектор, к чему этот цирк? — Меня злит и одновременно с тем глубоко задевает. До самого нутра пробирает осознание, что он делает для меня. Я не просил. Я бы выдержал, вытерпел. Но… — Перестань, всё нормально, правда. Просто перестань, — спокойнее прошу, но находясь в ловушке между ними двумя ни черта не могу сделать. А Лавуа — высокомерная тварь с замашками всемогущего, тварь моя любимая, руку не убирает. — Перестану тогда, когда сам решу, пёс, — отзывается, а большой палец, что медитативно поглаживает, травмирует меня. Просто травмирует нахуй. Как и травмирует то что мысленно он молчит. Возможно, ему тяжело когда настолько просел энергетически, рыться ещё и в твоей голове. Отзывается альфа, а я об этом как-то даже не подумал. Ничего, сейчас он закончит и попьёт, всё будет в порядке. Не паникуй. Просто зачем себя растрачивать на мелочи? Ты не мелочь, очевидно, нет? И обычно он наоборот показывал то что я недостойный, ненужный, раздражающий. Только сейчас происходящее уёбывает контрастами. Его забота обо мне, и не просто принести стакан воды или укрыть одеялом, он даёт так много, что никто другой не сумел бы. Он даёт сам, без просьб или требований, без мольбы, он даёт, потому что хочет дать. Потому что взаимно, Стив, ты же слышал это от него совсем недавно. Потому что ему не всё равно, когда тебе больно, что он показал ещё в замке Дороти. Потому что всё сложно, но ты важен для него, очень важен. Это шокирует, альфа. Подобным шокироваться приятно. Приятно. Соглашаюсь. — Я в порядке, — почти полностью, боль уже отступила, остались лишь отголоски. Ноги перестало покалывать, руки ощущаются крепче. Своими. Голова не идёт кругом. Есть дискомфорт то тут, то там, но в общем… Бывало хуже. Сейчас почти идеально. Только руку всё равно не убирает, пальцами по позвонкам скользит, не прощупывая, просто поглаживая. — Спасибо, — хрипло, но искренне. — Пожалуйста, — отзывается тихо и спокойно, убирая свою почти обжигающе холодную ладонь. Отстраняется и Кристиан, в лицо моё всматриваясь, а после поворачивает голову в сторону Гектора. Я смотрю вместе с ним, замечая, что Лавуа в моей крови измазан, а глаза тёмные, почти чёрные. И взгляд он встречает сразу Тиана, а после переводит его на меня. — Я не шутил, за руль ты больше не сядешь. Внедорожник пойдёт на запчасти. — У меня твоя карта, что помешает мне купить новую тачку? — Я. — А вертолёт? — Чтобы ты подорвал себя в ближайших горах? — Приподнимает бровь. — Мотоцикл? — Мне нравится скорость, но если он всерьёз будет против, разумеется, я не буду выёбываться и нервировать. Возможно, когда-то потом мы вернёмся к этому разговору, не проблема. Вряд ли он будет категоричен всю жизнь. Сколько бы я не прожил. — Соскребать твои кишки с асфальта? — Упирается обеими руками в металлический стол. Выглядит паршиво, если уж откровенно. Таким бледным я его не видел ни разу. — Тебе нужна кровь. — А тебе дополнительные мозги, со своими ты хуёво справляешься, постоянно вмазываясь в очередное дерьмо, — устало звучит, смотрит пристально. — Иди сюда, — тихо зову, руку в его сторону протягивая. — Давай, иди ко мне, — я понимаю, что моя сука ревнует, но Гектору нужна кровь, я же переполнен энергией, заполнен ей до самой макушки, куда мне столько? — Ну же… — смягчаюсь. Да, мы успели попререкаться, повставлять шпильки. Но он много ради меня, для меня сделал, я хочу сделать и для него хотя бы что-то. Смотрю, как молча неспешно подходит, не сопротивляясь, стоит мне ближе притянуть, прикасается влажной от моей крови рукой к моему бедру, а я сижу в одних лишь лохмотьях, в которые превращены джинсы. — Пей, — склоняю голову, прогибая шею. Радуясь, что не спорит, не отказывается, не медлит, прошивает клыками, вжимаясь всем своим прохладным, кажущимся неживым телом, с настолько сильно замедленным сердцебиением, словно оно скоро просто остановится окончательно. А мне не по себе. И мог не впрыскивать яд, тем не менее я чувствую как тот растекается в моём теле и веки опускаются сами. Касаюсь его затылка, впутывая пальцы в волосы, прижимая ближе. Слышу плеск воды, тихие шаги и влажное прикосновение к спине. Кристиан не уходит, не истерит, не возмущается — смывает с моего тела кровь, стирает куском ткани. Видимо пока я валялся на столе после операции, он проделал тоже самое. А Гектор пьёт. Неспешно. Крупными глотками, сжимая одной рукой мою шею ниже затылка, второй впиваясь пальцами в бедро и мне он кажется впервые не то чтобы слабым, приземлённым и близким, без выстроенной стены, без барьера, что было не пересечь, не перепрыгнуть, он кажется внезапно своим, чуть проще. Уставшим, без налёта пафоса и ставшего его вторым «я» высокомерия. Родным, чёрт побери. Гектор пьёт — по мне скачут мурашки. Я чувствую их двоих рядом, не кису, что мягко смывает потёки крови, невесомо и ласково, заботиться обо мне, пока я забочусь о Лавуа… что дорог нам обоим. И это странно. Это… правильно. Это приятно. Это сближает что ли, это сплачивает нас, соединяя — не разрознивая. Гектор пьёт, я впервые впадаю не в слепую похоть, не отдаюсь одному лишь сексуальному напряжению между нами, пусть и реагирую, разумеется реагирую, я погружаюсь в интимность момента. В это доверие что растекается по нам двоим вместе с потоками энергии, что от меня к нему — от него ко мне тянутся. Идеальный обмен. Наполняясь ощущением связи. Не позволяю отстраниться, он не особо и вырывается, только редкими и крохотными становятся глотки. Губы просто прикасаются, язык капли ловит, слизывая. Носом мне мимолётно по шее проводит и это жест полный такой кричащей чувственности, что впервые между нами… а меня обдаёт мурашками, жаркой волной, трепетом, блять… Трепетом, когда взгляд его встречаю, подняв потяжелевшие веки. Мне так хорошо, мне так хорошо очень давно не было, мне так хорошо, твою мать, это чувство неописуемо в своей силе и идеальности. — Пей, любимый, — слышу совсем рядом, смотрю как Гектор поворачивает голову к Тиану, что закончив с моей спиной, обошёл стол и оказался рядом. Прогибает как и я шею, протягивает к Лавуа свои руки, принимая в объятия, а во мне даже не мелькает чёртовой ревности, она засыпает. Знаю, что на время. Но сейчас ровно всё что происходит, совершенно правильно и очень естественно. Теперь моя очередь стирать с тела Гектора кровь. Понятно, что он может помыть руки, но я вижу что он не прикасается ими к Кристиану, чтобы не испачкать. Нахожу чистое полотенце, скрученное, белоснежное, мягкое. Набираю в ёмкость тёплой воды. И подхожу к ним. Ноги всё ещё немного нетвёрдо ступают, но я думаю это вскоре пройдёт — нестрашно. Беру руку Гектора, что он позволяет мне взять и начинаю сразу обмывать в небольшой таре. Смывая с каждого пальца кровь, с ладоней и запястий, стираю разводы с предплечья. А после вытираю начисто полотенцем. Повторяю тоже самое со второй рукой, видя как оплетает гибкое тело моей суки, к себе притягивает ближе. И должно же внутри подёргивать, должно травмировать — а мне… нравится. Видеть, что они в порядке и между ними всё налажено, нет этого сраного конфликта, что ещё себя вероятно после проявит, но вот так в моменте… Вот так в моменте, мне пиздец насколько заебись от открывшейся картинки. Выливаю воду, нахожу пачку сигарет на столе в углу комнаты, закуриваю, присев на его край. Я мог бы уйти, но решаю остаться. Никто ведь не гнал. Пусть мне и хочется хорошенько вымыться в душе и плотно пожрать, очень много сожрать. Мяса… С кровью. Обязательно. В комнате вот-вот будут твои стейки. Слышу словно сквозняк Гектора в своей голове. Понимаю, что даже уставший, замыленный, заебавшийся свалившимся на него, он про меня не забыл. Позаботился, чтобы приготовили свежее мясо. Лично пришёл и проверил моё состояние. Неужели и правда любит? Правда. Откликается, а я веду плечом, чувствуя мурашки, что скользят по телу, вижу его тёмный взгляд, пока кровь из тела Тиана втягивает. Смотрит, не моргая, смотрит очень внимательно, смотрит чем-то себя наполняя. А мне бы знать, что это. Только я его самого очень плохо знаю. Ещё хуже понимаю. Но я научусь. Времени для этого предостаточно. Я люблю тебя. Так же тихо мысленно говорю, понимая, что слова достигнут адресата. И достигают, алым мерцают тёмные до этого радужки, алым, что разбавляется бархатистой тьмой. Насыщенной, красивой, уникальной. Безумно, Гектор, безумно… без ума, без рассудка, без всего блять, я в тебе целиком погряз. Я в тебе целиком, тварь ты моя безупречная, в тебе весь, не просто по уши, с блядскими ушами. *** Пока я набрасываюсь на мясо — Гектор уходит в душ. И не один, потому что Кристиан тоже измазан в моей крови и ему нужно сменить одежду, перед этим тщательно вымыв свои волосы и тело. Нужно и мне привести себя в порядок, но бросить свежеприготовленные стейки, с сочащимся ароматным соком, кровью и этими ахуенными специями… Голод побеждает. Организм требует не одной лишь бархатной, окутывающей и присваивающей тьмы, с избытком полученной от высокомерной твари, но ещё и пищи, самой обычной пищи, чтобы восстановление ускорилось, а желудок не сжимался, спазмируя как сраный предатель и раздражая этим. Работаю челюстью, а в голове так пусто, словно из неё всё сквозняком нахрен выдуло. Нет мыслей. Ни единой. Нет вообще ничего, а в чувствах какой-то почти священный похуй. Хуй его знает насколько это временно, но меня выключает, нервная система желает перезагрузиться, после перенасыщенных событиями нескольких суток. Усталость до такой степени успела скопиться, что врубается режим энергосбережения, и психика решает взять критически нужный ей таймаут, забить на все проблемы разом, вообще на всё. Отодвигается на время всё то, что так настойчиво ебало в мозг. Хочется выдохнуть, прикрыть глаза и побыть в молчании, работая на базовом минимуме, удовлетворяя лишь базовые же потребности. Мне пиздец как непросто, я пока не способен осознать до конца произошедшее за последние дни. Мелькают отрывки диалогов, мелькают словно чужие воспоминания-кадры, вырванные из контекста фразы, скоплением мурашек ощущения прикосновений, щекочущие словно невесомые перья звуки. Меня уебало с разгона. Как сраную мошку. Пуф… и клякса. И не об аварии речь, о сутках — персональной вечности на дне кровавого космоса глаз. Неожиданные откровения, ещё более откровенный диалог телами, такой плотный контакт взгляда… почти беспрерывный и сучья неадекватная боль, стоило лишь расцепиться и разойтись в разные стороны. Я не специально, но может показаться, что авария была способом моей провокации, чтобы снова ощутить его ближе и убедиться в том, что не похуй, не показалось. Не показалось… Поводок натянулся не только на моей шее, поводок дёргает и его за руку. Я не специально, и хуй его знает в чём именно Гектора проварило, когда он на металлическом столе играл с моими костями, как с деталями конструктора LEGO, складывая из органов и конечностей чёртову фигурку. Перетасовывал мои внутренности, разложив так как ему надо и заставил тело восстановить себя в ускоренном режиме, тратя невъебенное количество энергии. А сколько… мне даже просто представлять страшно, как и думать о том, в насколько сжатые сроки Лавуа это совершил. Невозможное буквально. Я не специально, видит тот кто сверху наблюдает, или смеется над нами снизу, я не пытался убедиться в собственной значимости и найти подтверждение прозвучавшему, не опускался до подобного, не манипулировал, ко мне до сих пор не пришло осознание, что я не безразличен ему. Почти нереально принять как факт, что я не просто прилипшая к его подошве случайность, не тупо раздражающее своим появлением тупое животное, не помеха, пусть и вряд ли необходимость достаточно большой величины. Пёс, в глазах Гектора я — не волк, не дотягиваю… псина, но его псина и псину эту он бережёт, пусть и кажется местами чересчур жёстким. Он очень многое показал делом, вот так без ставшего привычным пафоса, которым пропитано каждое его слово — прямо и очень доходчиво. И был не демонстративен, ничего не требовал взамен, не ждал что мгновенно упадут в ноги и отблагодарят, не торговался и не манипулировал Тианом, а мог бы. Он спасал, мать твою, исходя из услышанного от моей суки — Гектор спасал не ради того чтобы выставить себя в лучшем свете и показательно геройствовать. Пришёл ведь, потому что почувствовал меня. Принёс ведь и всё исправил, потому что не мог иначе, иначе не хотел? Сложно в подобное поверить, ещё сложнее представить, что это возможно… но походу я дорог существу, которое живёт так долго на земле, что давно должно было вычеркнуть изнутри все до единого мешающие чувства, открещиваясь от любых из терзаний, стопроцентно умея заглушить даже самые сильные эмоции. Но он позволяет себя испытывать, он распивает этот вязкий полный противоречий коктейль, погружается в это и плавает словно в киселе, изматывает свои и без того успевшие многое повидать нервы. Испытывает сердце, истерзанное временем. Как много в нём успело скопиться боли? Насколько глубоки его шрамы? Зажили ли?.. И есть ли в этом моя вина? Сложно. Думать о том, что Гектор может быть уязвимым. Думать о том, что Гектор может быть нуждающимся. Думать о том, что кто-то проживший настолько долго может быть… одержимым? Впавшим в зависимость, но от человека или испытываемых чувств? Может ли быть, что чем дольше ты существуешь, тем отчаяннее ищешь возможность почувствовать себя действительно живым? Может ли быть… что ему нравятся подобные эмоциональные качели, приступы ревности, спорные ситуации, постоянное непрекращающееся движение и развитие, потому что так он чувствует себя действительно дышащим? Возможно, лишь ради подобного рода встряски бьётся древнее сердце, только в моменты, когда его раздирает на части от противоречий, и он ломает себя же, отказываясь или принимая, упиваясь своим выбором? Особый допинг, чтобы двигаться дальше и разрывать чужие задницы, высокомерно посылая нахуй и показывая своё превосходство. Качелька раскачивается-раскачивается-раскачивается — качелька себя исчерпывает, становится привычной эта раскачка — не вставляет и он перепрыгивает с одного аттракцион на другой, ловит волну адреналина и вибрирует на особой смертоносной частоте, способный в этом заряженном состоянии на всё. Вообще на всё. Я и без адреналина способен на всё, пёс. Слышу его внутри своей головы и звучно фыркаю под нос, вонзая зубы в тёплый кусок мяса. Греет свои древние уши, впитывая мои мысли, шарясь во мне, а занят же… типа. Ни стыда, ни совести блять. Ничего лишнего. Добавляет за меня следом, а я слизываю тень улыбки, покачивая головой, потому что… Потому что блять мне отчего-то до ненормального хорошо, пусть и почти звеняще пусто. И ты недалёк от истины, только заряжает меня не адреналин или эмоциональные качели — заряжаешь ты. Чем? Своим умением выводить меня из себя. И тебе в такие моменты хочется меня прибить? Интересуюсь, тщательно прожёвывая. Нет. В такие моменты мне хочется видеть твою беспомощность перед силой ощущений, что всегда тебя в себе топили, когда мы оставались совсем одни в целом мире. Если не так звучит самое понятие романтики, то я нихуя не понимаю в этой жизни. И не могу не согласиться, когда он рядом, создаётся ощущение, что мы и правда одни в целом мире. Меня в него роняет с головой и выбираться не хочется. Не хочется от него уходить. Я блять не просто зависим, помешался и это… прекратило смущать. Нравится. Мне нравится то, что я чувствую рядом с ним. Мазохизм ли? Вероятно. Но так похуй. Будешь меня дразнить, когда выйдешь из душа — выебу. У меня внутри столько энергии, что меня распирает. И я жду, что на прозвучавшее будет огрызаться, продавливать и осекать, попробует поставить на место. Потому что так, именно так — непозволительно разговаривать с ним. Тебе нельзя выходить ещё как минимум сутки. Делает ли это специально — игнорирует мой тон и прозвучавшие слова или нет… не знаю. Но то, что напоминает о воздействии на меня сучьей луны, проявляя вот так скользяще заботу — греет. Очень греет. И раз лес не вариант, а напряжение мне нужно скинуть… Просто позови меня к себе — не звучит к нему прямо, но скользит во мне мыслью следом. Я хочу к ним. Я хочу вместе. Я хочу без ебучих «но» или «если». Не хочу думать, не хочу что-то планировать, не хочу ебать себе голову. Отлично подойдёт хорошая силовая тренировка. На нижнем этаже есть оборудованный зал с новейшими тренажёрами, если так сильно нужно сбросить скопившееся, помимо железа, в твоём распоряжении с десяток вампиров. Ты можешь начать тренировать свои навыки в ближнем бою с несколькими соперниками одновременно. Не зовёт, а я понимаю, что даже дыхание в этот момент замедляется. Заторможенно моргаю, душу внутри зачатки сраной ревности, просто вычищаю все до единой вспыхнувшие воспалённые мысли. И протеста нет. Нет боли. Нет смысла в том чтобы чувствовать себя обиженным или ущемлённым. Ни к чему это, лишнее… Мы провели вместе сутки, целые сучьи сутки, где ни мгновения я не прерывался на сон, а он был перед моими глазами, удерживал пристальный взгляд, позволял несдержанно касаться, отдавал себя в мои руки. И похуй, что недостаточно, что мне сука мало его, мне так мало, что я бы его втёр себе в кожу или в него проник. Но сутки, у нас были целые сутки, не урывками, не в спешке — утопившись в ощущениях, без торопливости исследуя кровавый космос его глаз, вбирая кайф до капли, растворяясь во времени, отрицая сам факт существования пространства. Сутки, блять. Теперь кажется это было во сне. Нет ёбаных мучений и обиды нет. Да и зачем? Я до этих суток, постоянно торчал с Тианом, забивал им пустоту внутри, ровно так же как и с Гектором отлетая, вбирая в себя чувства, что не киса транслирует, наслаждаясь им открыто и без ненужного фарса, игнорируя истеричные выпады, гася их удовольствием. Несколько дней на контрастах с сутками с высокомерной тварью, несколько дней, что слились в один. Меня никто из них не обделил. И как бы вроде справедливо то, что сейчас они остаются наедине, ибо это честно и блять правильно — я не могу быть настолько жадным и рваться получить вообще всё, присваивать до минуты ебучие сутки в их распоряжении. Только мясо заканчивается, Гектор и моя сука всё ещё в душе, непрозрачные намеки отправляют меня в зал потренироваться, чтобы вероятно я не отсвечивал какое-то время. И безусловно можно выёбываться, протестовать, спорить, требовать своё, дождаться их или и вовсе ввалиться внутрь, ибо какого хуя всего-то через стенку они кайфуют, а я держусь как псина в сторонке. Можно было бы многое и вряд ли меня демонстративно выгнали бы, приди я в ванную в одном неглиже, но разум тихо шепчет: «не выёбывайся». А Гектор ещё на борту самолёта, когда мы летели в Рим строго бросил: «прекрати забивать себе глотку, не пережёвывая, стошнит» и я отступаю. Себя же одёргиваю. В конце концов в здании далеко не один душ. И взять вещи, чтобы отправиться и изнасиловать тренажёры, вместо желанной задницы я способен. Не маленький. Не беспомощный. Могу сам о себе позаботиться. Почти всегда, исключение что-то из ряда вон, типа аварии, в которую я попал совсем недавно. Сучья блять луна. Встаю, потянувшись, тело всё ещё странное. С одной стороны, вроде как боль ушла, а лёгкий физический дискомфорт логичен, таки меня неслабо переломало. С другой же стороны это немного, но напрягает, наталкивая на мысли, что не настолько я неуязвимый оказался, насколько думал, и стоит быть всё же аккуратнее и не проверять своё туловище на прочность, ибо последствия… Бросаю салфетку на пустое круглое блюдо. В животе приятная тяжесть. Тело разогревается, кровь ускоряется, ряд процессов запущен. Больше не сосёт и не сжимается желудок. Тьма в груди кувыркается, растекается под кожей лёгкой вибрацией, щекочет и играется со мной. Нахожу вещи в одном из шкафов. Беру себе футболку и пару шорт, один хуй выходить не планирую, а заниматься лучше налегке, раз из кардио мне грозит только пробежка, а не… Нахуй. Не хочу думать, не хочу накручивать себя, разгоняться и подпитывать и без того проснувшееся раздражение. Не хочу обижаться, не хочу чтобы задевало до такой степени, ревновать не хочу, всячески в зачатке перебарывая. Пусть и бесполезно это, всё равно по крупицам просачивается. Нахуй, серьёзно. На хуй, да не на мой. Смешок с губ срывается. Нервный. Показательное веселье — признак нестабильности? Пусть. Стабильным я никому и не обещал быть, в особенности после пережитого. Имею право. А Гектор замолкает. Занят видимо. Не мной. Справедливости ради на меня он уже успел потратить не один час времени и ебейшее количество энергии, и самого пристального внимания, и совесть нужно иметь. А совести так похуй… Сердцу вдвойне. Нахуй. Просто нахуй. Совесть как-то странно работает, потому что как бы я не крутил происходящее и как бы не рассматривал, понимаю, что остаться я всё же мог и совершенно точно имел полное право присоединиться к ним, а не оказаться за дверью. Практически выставленным. Снова как пса. Только не буквально вытолкали — непрозрачными намёками. Пойди-ка ты, Стив, разомнись, а? Будь добр не еби мозг, пока мы друг друга тщательно вымоем в душе. С кайфом. Во всех местах. Уделяя особое внимание самым чувствительным сучьим точкам. Я изучил на обоих телах их, я изучил и готов поклясться — пусть и клясться мне больше некем — что сумел бы заставить их обоих стонать, меня бы хватило во всех ёбаных смыслах. Меня бы хватило. Но… Иди с тренажерами пока покайфуй, животное. В пизду. Нахожу пару кроссовок и носки, беру все необходимые мне вещи и сваливаю из комнаты, прихватив, естественно, пачку сигарет, куда же без них? Без них никуда, особенно рядом с вампирами, от которых и фонит, и смердит, и тянет переломать к ёбаной матери их шеи, чтобы поотрывать сраные головы. И при мыслях о том, чтобы к херам проредить население лаборатории — зудят кончики пальцев и выдвигаются, заостряясь клыки, по которым я провожу кончиком языка. Мясо — это, безусловно, прекрасно, секс — просто отлично, очень хорошо, но закусить смертью… как десертом или наилучшим лакомством — хочется пиздец. Сладкого очень хочется свою дозу получить, а всё никак, мать его, не срастается. Происходит то одно, то сука другое, то блять третье, а смерть не падает мне в руки, смерть сволочь со мной играется, скалясь строптивой сукой, виляет своим долбаным хвостом перед носом, пинает меня, по стене размазывает, ломая кости и скрывается. Смерть хочется за её блядский хвост поймать и вдохнуть, пустив по ноздре, а после впиться клыками и выпить, выжрать, впитать до капли. Смертью насладиться бы… Блять… встаёт за секунду, да так, что член подёргивается, каменея. Ствол наливается и пульсирует, тяжелеют яйца. Мысли о чужой смерти не просто заводят — я словно мгновенно оказываюсь у самой грани, вдыхаю запах строптивой суки, что от меня сбегает, вдыхаю этот узнаваемый аромат. Почти приторный, сладкий, забивающий ноздри, оседающий на кончике языка. Блядство. От одних лишь мыслей кого-то прикончить накатывает волнами острое возбуждение. Тёмное, жадное, жаркое. Возбуждение клеймящее, рокочущее монстром внутри, требовательное. Заполняет меня до колких мурашек, что прокатываются по мне и покусывают, заводят сильнее. Ну блядство же, а. Нахожу какую-то комнату, хуй его знает чья она или ничья вообще, дверь без проблем подаётся, система с тихим писком срабатывает. То ли у меня допуск вообще везде, то ли она и вправду никем не занята — не знаю, но попадаю внутрь легко и без препятствий. И это заебись вообще, будет теперь моей холостяцкой берлогой на время, куда я могу прийти чтобы выебать свои мозги или в тишине поваляться. А по спине будто скользят требовательные жадные пальцы, ногти царапают, клыки цепляют мочку и тянут. Я чувствую… не кого-то — что-то. И оно ласкается, отирается, манит, опьяняет. Я чувствую — прикрывая глаза — под опущенными веками мелькают тени, пляшут тёмные пятна, потрескивает энергия, по телу растекается. Подставляясь под горячие струи душа, с удовольствием задираю голову, вода затекает в нос и уши, бьёт по опущенным векам, щекочет мне губы. А в шуме воды — чужой стон слышится. Приглушённый, сожранный, слизанный будто. Вслепую беру первую же бутылку, выливая себе густой гель на руки, по запаху понимая, что это мыло или шампунь — похуй. Начинаю вспенивать. Кожа едва ли не скрипит. Чувствительная, с касаниями не жизни — смерти, я её рядом ощущаю, я её блять всем своим существом чувствую, и она ждёт меня, она меня зазывает, она не отступится, она наигралась уже… ей также как и мне эта встреча нужна. Смерть — любовница. Под опущенными веками изгибается в беспросветной тьме силуэт — тонкая фигура, точёные линии, распахнутый рот с тихим женским стоном, веером раскинутые пальцы, перекатывающиеся длинные пряди волос при каждом движении. Нагая, голодная, соблазняющая. И кого мне, кукла ты красивая, убить? Мелькает в мыслях, мелькает хрипом, во мне похоть плещется словно хмельной виски, горчит на языке, рокочет в глотке, жжётся на языке. А эта тонкая танцующая киска молчит, но я вижу как мелькает улыбка на пухлых губах, вижу алые искры. Чувствую взаимный голод и понимаю, что в момент, когда из чужого тела будет ускользать жизнь — кончу без вариантов, шанса избежать экстаза не будет. Она не отпустит меня без кайфа, она не позволит ускользнуть так просто, она заклеймит этим оргазмом. Пена стекает по лопаткам, руки скользят по шее и затылку, хочется то ли смеяться, сука неудержимо хохотать, то ли вместе с ней двигаться в странном танце, пока шум льющейся воды кажется гипнотической мелодией-трансом. Бёдра покачиваются из стороны в сторону. Подавленная истерика, осознание близости такой жадной и жаркой, желанной, далёкой… но родной будто бы, впускает внутрь безумие. А если бы они были рядом? Если бы были рядом двое, что без меня прекрасно справляются, то… Не хочу думать. Они выбрали. И я выбираю. Себя выбираю в моменте. И её выбираю, глядящую из-под ресниц, обнажённую и манящую мадонну… раскрывшуюся тёмную лилию, с кровавыми каплями чужих пролитых жизней. Я с ней на свидание хочу, просто не сейчас — сейчас там сучья луна, она слишком близко и она хочет меня… измучить. Мучиться я не хочу. И киска, танцующая гибкая киска, жадная и сексуальная, не хочет мучить — хочет в экстазе слиться. Позже я к ней приду. А пока под нос неопределённая мелодия хриплым мурлыканьем и аромат, что ноздри насилует, разливаясь тонкими восточными нотками, горячий, чуть пряный, песчаный, лёгкие словно прогревающий. Ноздри раздуваю шире, веду по кругу шеей, наслаждаюсь этим почти гипнотическим звучанием льющейся потоками воды. И пытаюсь не думать. Ни о чём. Ни о ком. Просто быть в этом моменте. Просто чувствовать своё тело, вспоминая советы Бена, сосредотачиваясь на отдельных органах, на конечностях, сливаясь со своей сутью, вслушиваясь в ощущения. Наблюдая за тенью, изгибающейся и не желающей уходить. Порой побыть наедине с самим собой не просто полезно — необходимость, особенно после сильнейшего передоза самых разнообразных ощущений. А меня так выполоскало за последнее время, просто пиздец. И как бы не покусывала нервные окончания ревность, как бы не кололась за грудиной тоска, как бы не вибрировало от желания тело, умоляющее о парочке оргазмов — я понимаю, что передышка от кого бы там ни было мне нужна ни разу не меньше. Мне нужна смерть, предвкушение подрагивает в каждом нерве. Убивать вампиров — лишнее, я не знаю насколько они для Гектора важны и есть ли здесь те, кто Тиану близки. Быть ублюдком удобно с другими, с ними ублюдком я быть не хочу, пусть в замке барби-старухи и были принесены в жертву несколько детей ночи, помеченных неизбежностью. Сколько торчу в душе — хер его знает. Неспешно вымываюсь, после ровно так же неспешно ровняю растительность на лице, под двоечку снимая всё до короткой щетины. Волосы успели отрасти больше, чем для меня привычно и комфортно, а чёлка начинает мешать, да и затылок с боками чересчур лохматые, но я решаю заняться этим позже, порывшись в полках и найдя небольшую резинку, стягиваю сверху подобие петли, убирая влажные пряди от лица и открывая лоб. Занимаясь своей рожей, успеваю ещё и курить, стряхивая пепел в умывальник, задымив всю ванную, создав чёртов туман, что смешался с паром. Забавно. Веселье внутри ощущается больным, пропитанным насквозь безумием. Веселье это не хочется давить, наоборот в него окунуться и поддержать странное настроение до момента, когда я смогу из здания вырваться. Кто его знает сколько сладкая парочка будет ворковать. Меня ведь не звали. Мне можно пошалить где-то вдали. Альфа молчит. Уставший от слишком плотной программы, измотанный недавним происшествием, эмоционально выебанный — отстранённо наблюдает и не лезет с разговорами. Я тоже не трогаю. Иногда лучше просто в молчании наедине с самим собой побыть. Зал нахожу не сразу, помогают подручные Гектора, что удивительно, ибо вряд ли он успел с ними связаться, будучи занятым. Хотя… если у них заранее был приказ развлекать его псину, то они были готовы к тому, что я могу нагрянуть и им придётся потворствовать мне. Не то чтобы я не замечаю чужие взгляды, как смотрят или с интересом, или слегка настороженно, явно не понимая до конца, что я за чудовище такое, которое условно является оборотнем, но в тоже время фонит тьмой так сильно, что отнести просто к волкам невозможно. Не то чтобы я не замечаю как обходят стороной, предпочитают не встречаться глазами, не нарываются, не бросают короткие фразы, сами вообще не идут на контакт. Только в Париже, в долбаном пафосном замке по коридорам шастали расфуфыренные вампирши вперемешку с туристами. Вампирши… которые крайне активно источали эти особые флюиды, где даже не нужно было намекать, я понимал, что любую из них мог бы затащить за угол и хорошенько многократно выебать. Здесь же подобным никто не фонит, да и мужикам вставлять у меня нет желания. Цыпочку я бы выловил… Вряд ли она, конечно, выжила бы после, но это нюансы. Зал нахожу. Покой нет. И это такая сука хуйня… Мне тесно в этой огромной клетке, хочется вырваться, а после сорваться. Мышцы бугрятся, пот по позвонкам стекает, тело горит, а под веками калейдоскопом смешиваются ярчайшие картинки. Смерть танцует и зовёт, смерть смывается игрой воображения. А там не я, там не со мной сливаются. И эмоции эти, полные экстаза не мои. Кайфуют не со мной — не меня касаются длинные пальцы. Меня никто не позвал, исключая вариант с присоединением, отправляя псину погулять к железкам за ненадобностью. Задевает-таки. Напрягаюсь, поднимая тяжести, контролируя дыхание, рассматривая себя в некривых зеркалах, что тянутся вдоль стены. И не узнаю собственное лицо. Напротив я, но не я. Старше, острее, агрессивнее. Голодный, злой, загнанный в угол. Звериного в чертах больше, в глазах — пропасть, тьма по мне пляшет, фигура немного рябит, размывая четкость. Это моя нестабильность так работает? Или то, что во мне энергии до самой макушки, я буквально ей переполнен? Смерть вот так отпечатывается и клеймит? Рельеф зато — ёб твою мать… Моё тело в превосходной форме. В лучшей форме, что у меня когда-либо была. Я и раньше много времени посвящал себе, мне нравилась нагрузка, нравилась скорость, изматывать себя, испытывать, проваливаться в тягучее ощущение усталости, вибрировать на грани своих возможностей. Мне нравились длительные охоты, стремительный бег, спарринг. Мне не нравится, что часть приятных мелочей оказалась стёртой из моей жизни за столь короткий срок. Мне не нравится как много всего стало иным. Не нравится, что я себя потерял. Полностью. И с чего начать это знакомство с новой реальностью… не понимаю, а никто и не стремится подсказывать. Мне не нравится, что нет стопроцентного контроля. Тьма слушается, но всё равно не целиком сливается. Будто недостаёт чего-то — выпадает паззл. Будто есть что-то во мне мешающее, не позволяющее ей вытеснить те скудные крупицы меня прежнего. Не происходит полная, безвозвратная трансформация. Мне не нравится, что я сраный изгой для луны и она мстительно травит, а я по собственной воле от неё не отказывался — отказался от леса, но ведь это другое. Мне не нравится многое, но блять нет никакого смысла сожалеть, потому что большинство вещей попросту не исправить. А смерть всё пляшет под веками. Смерть в висках пульсирует. Возбуждение тоже не стихает. Я всё ещё привыкаю к тому, что в моей жизни никого не осталось. Разорванные нити связи фантомно подёргивают. Я не хочу об этом думать, не хочу травмировать себя сильнее, но осознаю, что скучаю по тому времени, когда родные были рядом. Был лес, что принимал в своей утробе и убаюкивал в любом состоянии. Скучаю по единению, по совместным охотам, по шуму и вою, жару костра и чужим оценивающим взглядам. По пульсу жизни на родной земле. По этому будоражащему кровь чувству превосходства, соперничеству. Я всё ещё привыкаю к тому, что нет больше ни семьи, ни стаи, никого нет. А появившиеся фигуры, настолько независимы, свободолюбивы и высокомерны… что предпочитают воспитывать, а не совместно все выпавшие нам моменты проводить. Всё изменилось. Я изменился. Только достаточно ли такого простого и банального желания «жить»? Хватит ли мне сил волочиться вперёд, минуя препятствия, справляясь с проблемами, разрывая те когтями, если из перспектив лишь пара — пусть их и двое, только это много или мало? — и целый сучий мир? Никого более рядом. Есть смерть. Никакой общности. Коллектива. Ячейки. Я изолирован, словно и вправду питомец и завишу от нескольких хозяев. Я ничего не решаю. Моё мнение спрашивают лишь в мелочах, глобально я перестал принадлежать себе. Безвозвратно. Пёс с шипастым ошейником и тянущимися от него поводками. Поводок связи, поводок договора, поводок любви… Не помогает мне сраный спортзал. Десятки минут прошли или несколько часов, пот по коже скатывается, а легче не становится — наоборот. Из здания хочется вырваться… Окна же ещё все заперты, даже не выглянуть. Хотя по ощущениям уже рассвело. Мне бы подремать, но всё так взбудораженно гудит внутри, что я не вырублюсь. Луна ведь спряталась, какого чёрта мне сидеть взаперти, пока они с кайфом сношаются? Нахуй… Можно было бы через дверь, я ведь хоть и животное, но цивилизованное, однако выбрав момент, когда в зале остаюсь один, без наблюдающих за мной глаз ёбаных вампиров-нянек, оказываюсь у окна, поднимаю тёмную ткань, которой те затянуты, смотрю на желанную свободу, нихуя страшного не чувствую… потому открываю створку и прямиком со второго этажа спрыгиваю. Стопы соприкасаются с землёй, вибрацией отдаётся столкновение, проскальзывает по напряжённым мышцам, пульсирует в позвонках энергия, тьма под кожей перекатывается. Реальность сужается, воздух в ноздри врывается. Свежо… Хорошо. Строптивая киска под опустившимися веками ещё более страстно изгибается, а я веду носом, чувствуя как свобода пьянит, как в груди покалывает, а когти удлиняются и срываюсь с места на аномальной скорости. Хуёвая идея, Стив. Альфа отзывается, но контроль не отбирает и не останавливает. Стоило переждать, нет? Я ждать заебался, альфа, я ждать уже ахуел, от меня все просят этого сраного ожидания. Нахуй. Нахуй эту огромную клетку. Нахуй запреты. Нахуй всех. Хрипло срывается, а губы расстягиваются в улыбке. Гибкая фигура, заполняющая словно дымка разум соблазнительно запрокидывает голову, рассмеявшись так сексуально, что у меня яйца поджимаются. — Чего же ты хочешь, кукла красивая? — Спрашиваю вслух, понимая что так быстро в лесу оказался, что не помню дороги — перемещаясь рывками, разрывая пространство, растворяясь в нём, сливаясь. Жертву… Шёпот на ухо, влажное прикосновение к мочке, жадные руки, что под моей футболкой оказываются, а торс пощипывает от острых ногтей, что страстно царапают. Фантомно, но словно настоящие. Кайфово, но мало. — И что жертва должна сделать, киска? Умереть. *** И всё просто ахуенно, если не брать в расчёт то, что я не могу принять форму зверя, его будто блокирует, позволяя лишь частично трансформироваться, но закончить обращение? Нет. Меня радует, что я его в принципе слышу, чего не было перед тем, как я попал в аварию, а значит воздействие не настолько сильное, верно? В любом случае мне предстоит выяснить что и когда, как я буду себя чувствовать. Отсиживаться и бездействовать не хочу, послушно исполнять каждый то ли приказ, то ли просьбу — тоже. Я понимаю, Гектор скорее всего разозлится, ведь я свалил нахуй, в то время как мне запретили выходить из здания, но блять… я способен нести за себя ответственность, отвечать за свои же поступки и сталкиваться с последствиями. Всё просто ахуенно… Я жадно вдыхаю, чувствуя, что неподалеку кто-то есть, веду носом, раздуваю ноздри, смакую аромат человеческих тел. А в груди рокочет, в груди кувыркается, в груди ворочается от предвкушения. Мне плевать кто они и сколько им лет, голод, что успел во мне разрастись до неадекватных размеров — просит его утолить. И ведь не ежемесячные жертвы, просто… нужно. И ведь рядом с моей сукой или Гектором было легче игнорировать этот зуд. И ведь необязательно — скорее каприз, но какого хуя я должен себе в чём-то отказывать, когда другие не отказывают себе ни в чём вообще? Иду тихо, ступаю почти невесомо. Те, кто имеют слух восприимчивее обычного человека услышали бы хруст под моими подошвами — люди нет. Подбираюсь ближе, вдыхаю глубже, чувствую скатывающуюся по позвонкам дрожь. Если так выглядит ломка, когда перед лицом желаемое, то я на грани плавать как можно дольше готов. Тело взбудоражено. Нервная система обостряется. Мне кажется, я вибрирую, размывая собственный контур, потому что в глазах рябит, слюна скапливается, в животе стягивает в ёбаный узел внутренности. Состояние будто я застрял в предоргазме, в шаге от того чтобы изогнуться и позволить себя накрыть этой настойчивой волне удовольствия. А под веками, стоит лишь их опустить тонкая фигура раскачивается. По шее прикосновениями, что дублирует ветер скользит. Щекочет затылок дыханием, царапает торс, притирается гибкая. Смерть любвеобильна. Удивляет ли? Я не успел как следует рассмотреть её влияние на меня, не почуял силу требовательности, рядом зачастую находился Банги и он перекрывал своей энергией чересчур много деталей и ускорял процесс. И вот так столкнуться наедине с жадной сучкой и интереснее, и волнительнее… будто я делаю первые шаги в познании себя. Делаю в одиночестве, оттого отпечатывается каждый фрагмент. Иду тихо. Подхожу вплотную. Голубая палатка, блядски безвкусный гавайский принт. Раскинутые в стороны пальмы, песчаный пляж и прозрачная гладь воды, вместе с безоблачным голубым небом, которого сейчас над нами нет. Неуместный кусок фальшивого лета посреди весны. Они заняты друг другом, слышен надрыв сорванного дыхания, влажные шлепки и ускоряющееся всё больше сердцебиение. Свежий запах пота, смешавшийся и густой забивает мне ноздри. Девушка течёт обильно, вероятно действительно его хочет. У несчастной похоже ещё и овуляция, потому что запах насыщеннее и слаще. Парень походу таких как она стабильно меняет, потому что на нём я улавливаю далеко не один характерный запах. Ухмылка на губах расцветает предсмертным бутоном для этих двоих. Я мог бы поиграть с ними. Вытащить парня и убить на глазах шокированной девушки, разорвать его на куски, испугать её до сердечного приступа, а после неспешно испить. Впитать весь ужас, что транслирует, насладиться молодым влажным телом, погрузиться в неё до упора и каждый вдох пока ещё не оборванной жизни вытрахать. Я мог бы подавить её, соблазнить, утолить свой голод, пойти на поводу у сидящего внутри требовательного монстра. Я мог бы не просто прикончить — поиздеваться. Мог бы и не проснулась бы совесть внутри. Не сработала бы. Но мне хочется самого факта вот такого очевидного доминирования и остекленевших взглядов, а ещё немного брезгливо погружаться в женское тело после этого падальщика лёгкого удовольствия, что скапливает на себе, словно коллекционируя чужой запах, имея наивных в безвкусной палатке посреди леса, даже не в номере отеля. Он умирает так быстро, что даже не осознаёт произошедшее. Минимум энергии, ребристая будто, тускло-синяя, почти безвкусная, слабая настолько, что не вставляет практически — даже не перекус, так несколько закинутых в рот драже. Тело скатывается с закричавшей в ужасе девушки в сторону по частям. Голова подсдувшимся кровоточащим мячом в одну — туловище грузно в другую. И свищет алая, свищет как не в себя. В пацане совести было явно в разы меньше, чем крови и мёртвым он мне нравится больше. Нравится и ей. Под опущенными веками стонет фигура. Не раскачиваясь больше — сев на колени и широко разведя свои бёдра, прогибается, запрокинув голову и наслаждается полученной дозой. Ей хорошо — мне пока что обыденно, парень не впечатлил, а после длительного перерыва и вовсе его смерть будто мошка. А подо мной, пока я нависший смотрю — влажная от пота, растрёпанная, со смазанным макияжем и бледными серыми глазами, ещё совсем молодая девушка. Прикрывает грудь, мелкие ладони не способны спрятать вероятный третий, а то и весь четвёртый размер. Я понимаю почему уже мёртвый пацан захотел её выебать, я не понимаю, что она в нём нашла, ибо он явно в куда худшей лиге в сравнении с ней. И сейчас эта испуганная малышка понимает всю глубину свершённой ошибки, только это ей ну никак не сумеет помочь. — Презерватив есть, киска? — Мурлыкающе спрашиваю. Если резинки нет, она умрёт без оргазма, который могла бы пережить благодаря мне, этот ублюдок ради неё явно не слишком старался. Смерть может прийти в пиковый момент наслаждения и это будет достойный, сладкий, лучший уход. Или нет. Цена предсмертного кайфа — сука ответ. Молча, дрожащей рукой, в блестящей чёрной упаковке с незнакомым мне названием — протягивает средство контрацепции. Что же… Я трахаться не то чтобы собирался, но стоит так крепко и уже не один десяток минут, что становится больно, а сбросить напряжение в кулаке будет не так приятно, как в горячем теле. И я не хочу ей боли. Я хочу её смерть сделать приятной для нас обоих. Я не хочу насилия. А просто взять и пить её страх, глядя в расширившиеся зрачки — почти также безвкусно будет, как и смерть её пацана. А под опущенными веками изогнутая фигура полна ожидания, словно проникнув в женское тело — проникну в неё и она жаждет, не просто просит, почти приказывает алеющим взглядом. Что же… Сегодня я добрый и почему бы голод суки-смерти не утолить? Пока я разрываю клыками фольгу из тела лежащей подо мной девушки вытекает вместе с сорвавшимися слезами испуг. Тьма тянется к хрупкому телу, окутывает и дарит это обманчивое ощущение правильности происходящего, она вдыхает её как воздух, опьяненная близостью расслабляется и на губах расцветает улыбка полная предвкушения — никак не животный ужас перспективы быть убитой так же как её недавний любовник. Девушка так быстро попадает под моё влияние, теряя связь с реальностью, что я в который раз испытываю лёгкое удивление, смешавшееся с этим особым чувством превосходства, когда понимаешь что безусловно доминирующий хищник. Раньше подобным накрывало во время совместной охоты в стае, когда обгоняя других, валишь на землю крупную дичь, прижимаешь когтистой лапой, разрываешь горло животного, вгоняя до упора клыки и слышишь как обрывается пульс. Эта власть над чужой жизнью что опьяняет без шансов. Но власть над человеком несравнимо слаще. Намного слаще… И я вдыхаю густеющий запах, наших тел, натягивая резинку на стояк и немедля ни секунды в неё погружаюсь, ловя губами громкий дрожащий стон, глядя как закатывает глаза, вгоняю до самых яиц, чувствуя как прекрасно и почти идеально обхватывает. Презерватив — сраная мешающая мне мембрана, но если бы не он я бы мгновенно отлетел. Потому что перед глазами стонет одна, под опущенными веками изгибается куда слаще и требовательнее другая, ласкает себя, растекается густыми клубками тьмы, а после вновь превращается в тонкий силуэт. Кайф. Совершенно другой, отравляющий, концентрированный, наркотический. В висках печёт, кровь воспламеняется, а в груди горит, под кожей потрескивает напряжение. Каждое движение внутрь женского тела, каждый удар бёдер — отдаётся дрожью, заставляя меня хрипеть, а после практически вслепую вцепиться в прогнутую девичью шею, стиснуть и потянуть в себя энергию. Вкусно. Не мясо, совершенно точно не стейк, она на вкус как спелые ягоды, которые раздавили в кулаке и пустили сок. Ещё не вино, но уже пьянит, если выпить слишком много. Сильнее чем парень, свежее и слаще, насыщенно-фиолетовая, с мерцающими пурпурными нитями, со светлыми розоватыми разводами. Вкусно… Втягиваю в себя густо, видя как румянец исчезает с её щек, а движения её бедёр мне навстречу замедляются. Как жаль, что она так быстро заканчивается. Всего несколько вдохов и останется на самом дне. Почти обидно. А я ведь не успел кончить, а кончить хочется… В момент её смерти — вдвойне. Вкусно. Веки опускаются и я делаю вдох. Ты довольна, кукла красивая? Хриплый вопрос к изогнутой, стонущей фигуре, к тёмному силуэту требовательной сучки, что вынудила меня прервать чужую жизнь, не оставила шанса на сопротивление. Вопрос к той, кто поддерживала во мне градус болезненного возбуждения, покусывая и раня ментальные оболочки, тащила, давила, душила жаждой, а теперь рокочуще смеётся, запрокинув голову, рассыпая свои длинные волосы. Убей. Её желание столь очевидно, что становится почти скучно, но только почти. Потому что я на чёртовой грани устал себя удерживать, потому что остался всего глоток и жизнь в теле подо мной угаснет. Один чёртов рывок и выплеснется сперма, вместе с дрожью теперь уже неживой, некрасивой и невкусной, погребённой под моим телом. Один чёртов рывок, но меня резко с неё сбрасывает с такой силой, что я больно сдираю кожу с голых лопаток о корни стоящего в отдалении дерева. Морщусь, сраное жжение лижет мне спину, становится влажно и не от пота — от крови, что очевидно. Я блять почти кончил, какого хуя и кому это было нужно? — Животное, — голос щёлкает будто плеть, причиняет не боль, нет, неудобство. Интонация пропитана кричащим недовольством. Мог бы и позволить мне кончить и сделать последний вдох. А по итогу девушка только что сдохла, и её смерть засчиталась не мне — улетела в пустоту и приход я не ощутил. Сука… Обидно. — Что непонятного во фразе: тебе нельзя выходить из лаборатории? Какие именно буквы в настолько простых словах, стали для тебя неузнаваемы? — Чтобы псы были послушны, псов дрессируют и натаскивают, а не бросают без внимания, отправляя где-то погулять без хозяев. Псов свобода балует и развращает, — хмыкаю в ответ. Ожидаемо, что Гектору не по вкусу происходящее. Очевидно, что мне это аукнется. — Так сложно было не выёбываться хотя бы один день? — Не сложнее чем тебе, отправляя меня подальше, пока наслаждаешься своим Ясы. — Ты просил всё исправить. — Но не просил исключать меня из уравнения, как мешающую вашей гармонии часть, — поднимаю на него взгляд, всё ещё лёжа на земле. Голый. Потный. Неудовлетворённый. Охота испорчена, как и весь день. Мне будто дали надкусить долгожданный десерт, позволили его пожевать и заставили выплюнуть. Я вкус ощутил, но нет сытости, потому что не закончил как полагается. — Мы утонем в этом круговороте ревности, если не брать её под контроль. — Я само воплощение ёбаного контроля, — фыркаю и сажусь, сведя лопатки, чувствуя, что на содранную кожу налипла грязь. Пытаюсь её стряхнуть — выходит хуёво, но часть убираю. Остальное смою потом. Оглядываюсь в поисках своих шмоток. — Так тяжело было дать мне несколько минут? Я почти кончил и у неё осталось пару крупиц энергии. Кайфолом, блять, — хриплю недовольно. — Ты не будешь кончать ни с кем! — Угрожающе шипит, вздёрнув меня, сжимая руку под подбородком. Вдавливает сука в шею кадык. Стискивает так сильно, что ещё немного и будет слышен характерный хруст. Смотрит горящими кроваво радужками, ярко так, зло, ослепляюще практически. Вспыхивает весь мгновенно. — А как же брать под контроль?.. — Да я хожу по острому лезвию, разрезая свои сраные стопы, но какого хера я должен слушаться в каждой мелочи, пока мне выдают порционно и контролируют? — Твою мать, Стив… — низко рычит, рассматривая моё лицо, сведя свои древние брови. — Это просто… подпитка, просто тело, просто возможность сбросить скопившееся напряжение — твой ёбаный спортзал не помог мне, стало лишь хуже. — Ты мог прийти. — А меня кто-то просил остаться? — Приподнимаю бровь, глотка болит, говорить сложно, но я игнорирую это неудобство. Сраные часы я пытался себя сука отвлечь, таскал тяжести, изнасиловал нахуй каждый тренажёр, едва ли не стёр подошвы кроссовок на беговой дорожке. Сраные часы я не трогал никого, вошёл в положение, не был навязчивым, не прилипал к ним, не вмешивался и оправдывал подобное поведение. Сраные часы я обиду в себе топил, давил её как тварь дрожащую вместе с ревностью, не позволял ей разрастись, но в итоге снова хуёвым оказался. — Вслух, пёс, — да какая нахуй разница как это звучит… мне ответят хотя бы раз? Вслух или нет, смысл остаётся ровно тот же. — Вслух, я сказал, — злится, тварь, злится и это прекрасно, я тоже злился, только никому блять не было дела. — Ты мог прийти, если было настолько принципиально. — Я не буду навязывать себя. Я может и животное, Гектор, но даже у животных есть гордость. Не только у таких древних задниц как ты. Отпусти моё сраное горло или раздави его наконец, запарил, — дергаюсь от него — не отпускает. — Из десятка шагов ты делаешь лишь один правильно. Неоправданно рискуешь, влипаешь в дерьмо, игнорируешь зов разума, ведёшь себя как сорвавшийся с цепи идиот, — самое время, чтобы отчитывать меня как ребёнка, всё же просто прекрасно и внезапно мне можно быть и на открытой местности, и голым хуем отсвечивать и всё остальное. — Теперь придётся ещё и прибирать за беспорядком, что ты здесь развёл. — Я бы сожрал их, будь я способен превратиться в зверя, уж извините, блять, — дергаю головой, чтобы отпустил наконец-то, но ему абсолютно похуй на моё желание отойти и прикрыться, как и на то, что во мне копится неудовлетворённость, которая после будет иметь последствия. С Банги в этом смысле было сильно проще, он не задавал вопросов и позволял мне задавать вектор, а после мы вместе развлекались. — Да, твою мать, ты мне сейчас шею свернёшь, — сипло срывается. Я в курсе, что нажал на его болевую точку, но никто не заставляет рыться в моей голове. — Разбирайся со своим дерьмом раз такой самостоятельный. Или позови такого же долбоёба как сам и на пару развлекайтесь, но если я узнаю, что ты… — Что я что? Трахался с Банги? — Зря я это говорю, по глазам его понимаю. — Я просто тебя дразню, тварь ты психованная, не буду я ни с кем трахаться. — Выдыхаю, потянувшись к нему, давая ему выбор отпрянуть, но тогда придётся отпустить моё горло или рядом остаться и позволить эти прикосновения. — Ты в меня влил столько энергии, что меня разрывает на части, но при этом просишь просто поупражняться, прекрасно понимая, что это мне ничем не поможет. Ты то говоришь что-то пиздец откровенное, настолько, что меня выносит нахуй. То молча же делаешь очень важные, чересчур важные и значимые вещи, показывая, что тебе не похуй и это взаимно. А после отправляешь меня к херам собачьим подальше. — У меня самолёт через несколько часов. После нашего прилёта из Рима я с Ясы даже не разговаривал нормально до сегодняшней ночи, пока собирал по частям твоё тело, а он долбил меня вопросами. Или ты получаешь его безраздельно, а я довольствуюсь по случаю крохами вас обоих? По-твоему этого достаточно? — Мы могли провести это время вместе. Или когда он рядом нужда во мне исчезает? Как в таком случае это будет работать? Я не понимаю. — Могли, — неожиданно соглашается, рука на моей шее немного расслабляется. — Нет идеального алгоритма взаимодействий. Не всё будет в равной степени. Невозможно всё это до крупицы разделить по пропорциям. И ты либо принимаешь эти правила и учишься иначе на многое реагировать. Либо всё начнёт расшатываться, прежде чем будет разрушено окончательно. — Надолго? — Две недели — крайний срок, — понимает о чём вопрос со старта. — Я хочу с тобой, — две недели пиздец срок для разлуки, две недели вдали от него — вечность, за две недели я ёбнусь. — И не надо говорить, что мы будем тебе мешать, не проблема приходить только тогда, когда у тебя есть свободное от «суперважных дел» время. — Не мешать, Стив, отвлекать. Помимо прочего тебе нельзя улетать ещё и потому, что через несколько дней здесь будут Блэки. — Ханна и Кайл? — Удивлённо спрашиваю. — Твой друг пригласил их познакомиться с его новым вожаком. Они полетят не конкретно в Берген — во Флом. Вместе с ними прилетит Сильвия и Уолтер. — На секунду перед глазами плывёт. Имя матери причиняет боль. Я не видел её достаточно долго, я не слышал её достаточно долго для того чтобы пиздец до какой степени соскучиться и одичать без семьи. И Уолт, сука Уолт — старший, идеальный, бесячий, но любимый брат. Я в ахуе. — Кайден решил, что это будет честно и более того уместно, что вместе с его близкими прилетят ещё и они. — И я не понимаю, что именно в его голосе в этот момент. — Даже если бы я хотел, чтобы ты был рядом, ты не можешь улететь — я не могу остаться. — И ты предпочёл эти часы без меня провести, — сдёргиваю с члена сраную резинку, стоять вот так — полный долбоебизм. Чем привлекаю его внимание. — Мне нужно в душ, очевидно. — Я в поту, крови и прочем дерьме, что на меня налипло, пока я скатывался с тела девушки благодаря Гектору. — К кому ты обращался? Кукла красивая? Киска? — К смерти, — вижу его озадаченный взгляд, как хмурится, всматриваясь в мои черты, вероятно пытаясь увидеть больше, чем озвучиваю. — Я её услышал, увидел, почувствовал. Красивая, гибкая, голодная. Что? — Не понимаю, что в его глазах, но то что ему это не нравится — стопроцентно. — Когда это началось? — А что такое? — Не вижу причин для того чтобы делать такие жуткие глаза. Смерть я после пробуждения ощущал неоднократно, зуд, голод, нужду кого-то поглотить и далее по списку. — На уровне физических ощущений когда? Напряги мозг и вспомни. — Да что не так? — Я же бессмертный, хули она мне может сделать? — Ты можешь не вести себя как тупое животное? — Резче, острее, полыхнув в мою сторону злостью. — Там где нужно быть серьёзным — ты превращаешься в долбоёба и клоуна, который начинает юлить и снижать уровень важности у тех вещей, к которым следует подходить крайне осторожно. Там же где нужно расслабиться — ты устраиваешь качели, на которых не только себя раскачиваешь и превращаешь мелочи в трагедию. Рот свой открой и ответь нормально: когда это началось, как проявлялось, насколько переходило на физический план? — Стоило ли сомневаться в том, что как бы и чтобы не происходило, хуёвым в любом случае сделают меня? Ёбаный козел отпущения. Куда не ткнись — везде в ебало суют насколько я тупой, недальновидный и ошибаюсь даже в том как дышу. — Угомонись, — осекает, сильнее сжимая мою шею, заставляя уставиться на него, не моргая. — Когда? — Я не понимаю, что его пугает и почему. — Меня должно радовать, что смерть прилипла к тебе как пиявка? Если бы ты не поставил условием своё бессмертие, когда заключал сделку с Беном — тебя бы уже здесь не было. При твоих повреждениях, с пробитым лёгким и артерией, счёт шёл на минуты. На пустой трасе ты просто влетел в единственную кирпичную стену, что нашёл на пути. — Это что попытка признать, что я принял верное решение? — Тебя всё ещё можно убить, бессмертие условная вещь, всегда есть уязвимость, пока ты ходишь в мире смертных. Твоё тело — лишь оболочка, а душа отдана демону, если ты умрёшь — окажешься его гончей в нижнем мире. Навсегда. Разве что он решит смилостивиться и позволит тебе переродиться ради его личной выгоды. — Отпускает и отходит от меня на шаг. Смотрит как я подбираю свои шорты, дёрганным жестом натягивая те на тело, поправляя вздыбившийся словно в протесте член. Сука мы тут о смерти, а ему похуй — стоит. По стойке мать его смирно. — Когда? — Не знаю, — пытаюсь вспомнить было ли подобное раньше. Нет, убивать хотелось и дыхание чего-то тёмного ощущалось, но так явно, едва ли не материализуясь, визуализируясь тонкой фигурой, заполняя ощущениями и погружая в иллюзию, что я трахаю не человека, а саму смерть, которая под опущенными веками прошибается и стонет… — Сегодня? Так явно сегодня. — После того как ты ушёл из комнаты? — Плюс-минус. Объяснить для тупых можно, что в этом настолько криминального, что ты смотришь на меня, словно я уже не жилец? — Нахожу ещё и майку, но она влажная от пота и проще без неё, чем с ней, тем более спина исцарапана и не заживает, потому что на раны налипло различное дерьмо. — Сюда иди, — подзывает, хотя мог бы мгновенно оказаться рядом, но ему отчего-то важно, чтобы я безропотно подчинялся. Ну, подхожу, смотрю нос к носу, не понимаю чего хочет, ибо если бы стремился к близости, не рычал бы и не пытался мою глотку в хватке раздавить. — Повернись, — ну, поворачиваюсь. Чувствуя его пальцы на своей спине, как отряхивает, отскребает, проводит ногтями. Дискомфортно, пощипывает, местами откровенно болит, но я терпеливо жду, пока он колдует над моей спиной. — Тебе надо сменить имя на «проблема», потому что ты умудряешься найти их везде, даже там, где их быть не должно априори. Тебя нельзя оставить даже на несколько часов, ты оказываешься или при смерти, или на пути в полный пиздец. — Так не оставляй, — выдыхаю, нахмурившись. Не хочу испытывать вину — почему-то испытываю. — Я не пытаюсь тебя воспитывать, — смягчается тон. Рука на моём теле становится ласковее. Боль вытекает из меня, словно сочится порами. Горячие губы касаются за ухом, а ладони скользят сразу по бокам, а после оплетают торс. Чувствую его сзади, как прижимается кожа к коже, успев в какой-то из моментов расстегнуть свою рубашку, вероятно, чтобы не вымазать. — Просто не хочу снова потерять. — Звучит как выстрел, когда он пронзает мой беззащитный затылок и словами, и выдохом. Травмирует откровенностью. И от подобного должно становиться приятно, тепло, хорошо. Только его искренность всегда ранит. Обоих. Он будто оголяет своё сердце, снимая наросший за слишком долгую жизнь панцирь и показывает как оно беспрерывно кровоточит — сплошная воспалённая рана. Его искренность пугает. Хочется закрыть ему рот, а лучше и вовсе взять и спрятать. Он скорее всего сильнее ровно каждого, кто бродит по земле, но слышать его откровения, слышать о чувствах, слышать что-то неподдельное, настоящее… страшно, будто он показывает свою уязвимость и это может ему навредить. Тот, кто сильнее всех, открывая душу — хрустальным кажется. Тонкий как нить — прикоснуться страшно. — И ты единственный, кто подобное когда-то давно умудрился увидеть, больше никто так и не сумел рассмотреть. — Не пытаюсь повернуться, слыша, как роняет слова мне в кожу, вжимается в плечо лицом и замолкает. А что здесь сука говорить-то? Что здесь вообще скажешь? — Мне просто стало тесно в этом здании как в клетке. Чем больше ограничений вокруг меня — тем мне сложнее на месте оставаться. В той ёбаной тьме, где меня в безразмерном «ничего» пинало как мяч от пинг-понга, я возненавидел ощущение, словно вокруг всё сгущается и «оно» одновременно везде и нигде. Это не клаустрофобия, не боязнь что стены начнут сдвигаться и поглотят, просто мне становится тесно. И я не могу это объяснить. И чем больше внутри энергии, тем сильнее тянет вырваться. Я пока не выскочил из окна, не мог успокоиться. А после вдохнул и полегчало, пошёл вперёд в поисках дозы, зачесалось, ломало, зудело внутри, хотелось даже не секса — смерти. Её хотелось. Она и просила жертву. Я не пытаюсь бунтовать, Гектор, мне это нахуй не нужно. Я просто хочу понимать себя, своё тело, свои состояния и то, как мне жить дальше. Хочу ошибаться и пробовать, а не ходить вдоль стен и бояться. И пока я был с тобой в отеле, было чуть странно, но некритично, я не думал, что снова накроет как в то первое полнолуние с Малой. Я не пытался привлечь твоё внимание, не решил сыграть «даму в беде», не манипулировал тобой и не просил, чтобы меня спасали. Это вышло случайно. И я уже поблагодарил за всё, что ты сделал, если этого мало, скажи что ещё сделать, чтобы стало достаточно. — Утомляет это всё. Высасывает буквально. Мы вроде только-только достигаем минимального понимания — всё начинает рассыпаться. Это даже не притирка характеров, мы то ли слишком разные, то ли во многом чересчур перекликаемся. И он знает намного больше меня, он помнит. Я — почти чистый лист, почти незапятнанный нашим прошлым и это нас ставит на абсолютно разные позиции. А хотелось бы сравняться. — Не рисковать собой. — Спокойнее становится, спокойнее же ощущается. — Если тебя что-то настораживает и кажется ненормальным, нетипичным, странным — значит это повод прислушаться и выяснить в чём дело, а не игнорировать. Меня может не оказаться рядом. — Я же бессмертен. Какой смысл паниковать? Ну, уебало бы, ты же говорил, что вернёшь, что не надо самолётов и прочего бояться, потому что я везде и нигде. — Если бы ты умел этим пользоваться в нужный момент — не возникало бы вопросов. — Так научи, — облизываю пересохшие губы, не пытаюсь к нему повернуться, сжимаю в кулаке собственную майку, второй переплетаю наши пальцы на собственном животе. — А для этого нужно быть рядом, а не улетать на сука недели по своим грёбаным «делам». Что там такого срочного, что это нельзя отложить? — Оно уже было отложено на полтора месяца, я сдвинул весь свой график, потому что отвёз тебя к Дороти. У меня есть обязательства, я несу ответственность и занимаю высокую позицию в совете. Моё слово многое значит и я им не разбрасываюсь. Моё слово важнее подписи кровью и прозвучавшей клятвы. Если я его дал — обязан выполнить обещанное чего бы мне это не стоило. — Пафос, ёбаный пафос в каждой букве. Никогда не позволит забыть о том насколько он — важная птица, а я ползаю под его ногами как паразит. — Я этого не говорил, — так странно чувствовать как вибрирует его грудь лопатками, то как синхронизировались наши сердца, вместе вздрагивая, словно слились в одно. — У тебя будет две недели, чтобы провести их с семьёй. Пообщайся с матерью, с братом, с другом. Вспомни себя, то ощущение общности, пойми, что ты не один и тебе не обязательно от всех отказываться. Если ты хочешь, чтобы у тебя была семья — будет. — Мурашки бегут по плечам и шее, немеют кончики пальцев. Так вот какую силу имеет его слово, то о чём Кристиан говорил. «Хочешь — будет». И ты безоговорочно в это веришь. Нет ни тени сомнения. — Если ты хочешь близких рядом — будут. Найти варианты несложно, сложно после будет с ними проститься, их век недолог, ты переживёшь каждого. И если готов оставить глубокие раны на сердце, глядя как они увядают, а после уходят — это твой выбор, твой личный выбор, который ты должен сделать осознанно. Если ты захочешь, я могу найти путь для тебя обратно в стаю, пусть это и будет сложно, но не невозможно. Если ты захочешь, я могу найти для тебя место в стае Кайдена и Лиама, что сама по себе уникальна, и тебе там будет довольно сложно, потому что их энергия воспринимается другой, противоположной твоей. Если ты захочешь, я могу найти для тебя место в любой точке мира — ты главное пойми, чего ты хочешь, действительно хочешь, а не сиюминутным капризом. — Чтобы ты рядом был, — какой смысл пытаться его дослушать, если единственное, что пульсирует у меня в такт дыханию внутри: я переживу потерю всех в своей жизни, но не быть от него вдали. А то, что не киса по умолчанию будет рядом, убирает страх его потери. Я считаю, что мы с моей сукой слились и стали целой, одной личностью. Неотделимы. Пара. Точка. Я хочу чтобы Гектор ровно настолько же моим был. Целиком. Каждой своей высокомерной частицей. — Тебе нужно вернуться, — запускает руку мне в волосы, стягивая резинку, распуская чуть вьющиеся пряди, зачёсывает пальцами к затылку отросшую длинную чёлку. — Ясы переживает, что с тобой что-то творится, панически боится задеть или обидеть, мечется между нами. — У тебя же уже получилось отодвинуть планы на больше чем месяц, что решит ещё неделя? Хотя бы неделя? Тиан успокоится, если мы оба будем с ним, нам тоже это пойдёт на пользу. Начнём последовательно и правильно тренироваться, я обещаю, что постараюсь изо всех сил выжать свой максимум и не облажаться. — Не нужны мне твои обещания, — выдыхает, позволяя наконец повернуться. Смотрит своими прозрачными льдистыми глазами. — Не хочешь проявить свои способности — не нужно это делать ради кого-то. Когда появится желание — тогда начнёшь. Это твоё тело. Твоя жизнь. Твой выбор и право. — С каких пор? — Приподнимаю бровь. — Поиграл с моим телом как с LEGO и понял, что я могу сам решать, что со мной будет или не будет? Настолько не понравилось? Ты единственный такой, кто побывал у меня внутри обеими руками. — Звучит дебильно, но… звучит как звучит. — Не понравилось, — спокойно отвечает. — Смотреть на тебя без сознания, потерявшего много крови, со сломанными, раздробленными костями и пробитым лёгким — не понравилось. Ты думаешь я равнодушен к твоей боли? — Я не знаю, что здесь вообще думать надо или не надо. Вспоминая, что было у Дороти, что было до… местами после. Это сломанное запястье и… — Я не хотел тебе ничего ломать, но ты задеваешь слишком глубоко, ты вынуждаешь меня сорваться, уничтожаешь контроль, покой, всё уничтожаешь собой. — Так было всегда? — Неужели именно я — тот, кто заставляет его чувствовать себя живым? Не просто чувствовать и тянуться как к своему пристрастию. Я — не сладкая, пусть и глубокая, но не до такой степени травмирующая любовь, как у него с Ясы. Я — сдирающая все до единой корки с души зависимость? Когда не можешь избавиться, как бы не разъёбывало, всё равно бросаешься в эту пропасть. — Ты — блядский мазохист, — выдыхаю, глядя в его глаза, в этот мутнеющий от тьмы лёд, в то как она растекается по радужкам, как замещает собой, а после будто сквозняком прогоняется. Его глаза — гипноз. Удивительные глаза, что завораживают своей красотой. Он весь такой. — С первого взгляда в густом хвойном лесу, где ты раздирал дичь, а после увидел меня. — А что делал ты? — Жадно впитываю каждое слово, жадно смотрю на его лиловые губы, но не срываюсь и не целую — жду. — Смотрел, — если он смотрел так, как смотрит в эту минуту, то подозреваю следующее, что я сделал, после того как разорвал на куски добытое мясо — трахнул его в луже крови, как дикое животное, каким тогда и был. Потому что как устоять перед ним? Как устоять, когда его глаза — воздействуют как наркотик. — А ты попытался меня убить, — расплывается в ухмылке, видя как я приподнимаю бровь, с трудом веря в прозвучавшее. — Удивлён? Ты никогда до меня не видел вампиров, только людей и таких же как сам оборотней. У тебя была небольшая, но довольно сильная для того времени стая. Два брата и мать, отца на охоте убил олень — насадил на рога, разорвал его брюхо, выпустив полностью кишки. Средний сын, но сильнее старшего. Альфа, с густой косой, тянущейся вдоль спины. Всегда в крови, пахнущий смертью и звериным мясом, с забившимся под ногти мхом и разводами грязи на лице. Дикий, страстный, яростный. Правая рука вожака. Ещё немного и ты бы мог оказаться у руля — но встретил меня. Через отторжение, через отрицание, через сопротивление и многократную попытку разорвать, понимая, что я не умираю, как бы ты не пробовал мой череп раздробить или вырвать сердце, сжечь, разодрать на части — ты бросился так же отчаянно в эту страсть и начал клеймить. — Почему ты позволил? — Потому что с первого взгляда, Стив. Иногда просто нет шанса уйти от судьбы. Я понимал, что выбирая перерождение — рискую, суки плетущие нити судьбы не любят подобных решений, жители нижнего мира, что вырываются к смертным на волю всегда вызывали у них презрение и они с лихвой отсыпали им испытаний. Сколько бы в тебе ни было силы, чувства то, что способно прикончить любого. Лишить контроля, желания двигаться вперёд, мотивации, многого. Именно чувства уничтожают нас изнутри. Навсегда меняют. Ожесточают или делают мягче. Наша история написана кровью, Стив. И не будь ты бессмертен, она бы снова закончилась в твоём текущем воплощении. В очередной раз я бы смотрел на то как ты исчезаешь, а на сердце появилась бы зазубрина как на облепленной глиной стене. — Не улетай, останься, — мне не нравится, что я вижу оттенки боли в полупрозрачном стекле его глаз. Я чувствую, что этот момент важен, но мне хочется его же от себя, от собственной откровенности и этой уязвимости защитить. Гектор сказал пиздец много, чудовищный пласт информации выдал и я буду его бережно хранить, а позже рассмотрю до детали. Но сейчас этот разговор пора прекратить. Слишком. Слишком много. Я не вывожу. И ему тяжело. Я не хочу этой тяжести и похуй сколько сотен, тысяч, или миллионов лет он прожил. — Хотя бы несколько дней. Побудь со мной. С нами. Я стану послушнее шёлка, если это так важно, только не уходи. Смотрит, не моргая, глаза становятся белыми как молоко. Размывается радужка, нет чёткой линии, лишь крошечный провал зрачка и совершенно белое всё остальное. Пока от зрачка не начинают тянутся тонкие линии, зигзагами, словно капилляры заполняются тьмой, расчерчивая кипенно-белый, чистый и девственный. Его глаза преображаются, выглядя одновременно завораживающими и пугающими. Я почему-то чувствую, что он в данный момент принимает решение, которое может многое изменить… а может не изменить ничего. Я почему-то чувствую его сомнения, сожаления, едва ли не вину, чувствую как ему сложно, а после он резко опускает веки, прерывая этот контакт глаз и когда спустя несколько секунд открывает — они полупрозрачные как стекло. Только что произошло что-то важное, я чую это нутром. Произошло что-то для него очень тяжёлое, быть может прозвучавшая откровенность расшатала тот баланс, которого он сумел достичь. Или я, снова именно я уничтожил его покой, выдрал с корнем. — Прости, — слетает само, я даже не пытаюсь слизать с губ извинение. Как бы меня не топило в обиде и ревности, чтобы я не чувствовал до, сейчас почему-то хочется попросить у него прощения. Вот так пространно. За всё. — Если был с тобой дерьмом — прости. За меня прошлого, за меня настоящего, за то что косячу и чего-то не понимаю, что не имею нужного опыта, возможно мешаю и без меня было бы проще, просто прости, если… Прерывает, не позволяя закончить, губами своими лиловыми пыточными прижимается, удерживая хваткой на затылке. Крепко, фиксируя, не позволяя отстраниться. Чуть поворачивается и углубляет поцелуй, сам проникает, глубже… глубже, до самой глотки, неспешно и чувственно, вжимаясь в моё тело, словно хочет в моих, именно моих руках то ли от реальности, то ли от правды, то ли от времени спрятаться, а я без раздумий майку отбрасываю и обхватываю его. Прижимаю к себе. Хочется просто забрать и никому не показывать, чтобы никто не знал каким он может становиться на пару мгновений уязвимо раскрытым, ничего при этом не делая, и даже не говоря. Я чувствую. Впервые так сильно. Чувствую его, как дребезжит в груди, как подрагивает в глотке. Чувствую, что в поцелуе не так уж и много страсти — чувства. Живые. Все в шрамах, кровоточащие, испытанные временем и сотнями самых ёбнутых проблем, но они есть… Они вибрируют в дыхании, когда чуть отстраняется, позволяя в свои тёмные глаза посмотреть, куда словно боль впрыскивается алым, и впервые оттенки крови, что заполняют его радужки мне не нравятся. — Хотя бы до вечера… можно? — Нам нужно ехать во Флом, чтобы вы поселились в другом месте, где ты после будешь жить со своей семьёй. Около двух часов пути наземным транспортом. Оттуда же я вылетаю. По плану — после обеда. — Пожалуйста, — я не хочу вот так его отпускать. Не хочу чтобы всё было так болезненно натянуто. Понятно, что у нас впереди дорога и прочие мелочи. Понятно, что он будет находиться рядом какое-то время, но побыть без всех, и чтобы Тиан поблизости, помолчать или поговорить, покурить или полежать в огромной ванной какой-то несчастный час, можно ведь? — Хорошо, улечу утром, — соглашается, а у меня даже пульс ускоряется, потому что не ожидал от него подобного, а он берёт и уступает. — Нужно прибрать здесь, — отстраняется, за плечи волосы убирает, а я смотрю на косточку, на запястье, что неожиданно хочется не просто сжать — влипнуть губами в место биения пульса, так откровенно на нём залипаю, что он вздёрнув бровь смотрит, в ожидании, когда меня попустит. — Филигранно вряд ли выйдет, сожрать ты их не можешь, оставить как есть со следами твоего ДНК — глупо. Совет не любит, более того не одобряет подобное. А если это происходит, всё должно быть убрано. Насколько бы мы не были сильны, беспорядочно открывать свою суть людям — непозволительно. Иначе будет бардак. — Я в курсе, — смотрю на масштаб катастрофы. На оторванную, переставшую кровоточить голову пацана. На его обнажённое туловище, с вышедшими из него продуктами блять жизнедеятельности. На распластанное тело девушки, с остекленевшими глазами, глядящими в небо. Изорванная мной палатка с дерьмовым безвкусным принтом с пальмами. Их одежда. Какая-то сумка, от которой пахнет алкоголем и чем-то сладким. — Сожжём? Закапывать как будто более муторно. Надо только очистить место, чтобы огонь не потянулся в лес и молить… кого бы там ни было, чтобы не ёбнул ливень. — Отпинываю голову к телу. Цокнув недовольно, ибо умудряюсь вымазать в крови обувь. Наклоняюсь и начинаю шарить по их вещам, в особенности по карманам. — Где-то неподалёку их тачка, может перетащим их туда и пусть сгорит всё разом? И машина и оба тела с вещами? Меньше рисков устроить массовый пожар. Меньше рисков, что кто-то найдёт след. Идеально? — Сидя на корточках, смотрю на него вот так снизу. Прокручиваю демонстративно на пальце связку ключей. — Что? — Спрашиваю, видя как рассматривает меня молча. — Если бы ты не трахался с ней, я бы отсосал тебе, но не хочу чувствовать чужой вкус и запах. Выглядишь как типичный хулиган из современных людских фильмов. Горячо… пиздец, — выдыхает, отворачиваясь и закуривает, протягивает руку, чтобы я вложил в неё ключи, а я подаюсь вперёд и целую его запястье. Чувствую, как вздрагивает. А после запястья — целую середину ладони и кончики пальцев. — Но ничто не может помешать мне отсосать тебе. Хочешь? Глубоко и влажно, выеби мою глотку. Хулигана, что перед тобой на коленях. Кончи мне на лицо или заставь слизать до капли, для меня кайф будет не меньше. — Проверю где конкретно машина, — сжимает в ладони ключи, резко отвернувшись, пока я опустив голову, слизываю ухмылку, стискиваю и чуть оттягиваю стояк, который походу никогда сука не исчезнет. Я скоро хуй накачаю как каждую мышцу в долбаном теле. Он подёргивается будто у него конвульсии, я ведь так и не кончил. Уходит, а мне не легче. С ним что не разговор — испытание и для нервной системы, и для выдержки. Но до чего же прекрасная тварь, а, до чего идеальная, восхищение им растёт в геометрической прогрессии. Восхищение, что смешивается даже не с влюбленностью, с каким-то напрочь слепым обожанием. Да ты поплыл. Отзывается альфа до этого момента не встревавший в происходящее. Хотя тут не поплыть было бы странно. И какая разница вообще, вампир он, оборотень, демон или человек? Если настолько прекрасен. И это я поплыл? Хмыкаю, пусть и полностью согласен. Он заслуживает взаимности и полноты связи. Удивительный в своей заботе, пусть и пытается выглядеть временами той ещё мразью. Но это ширма, Стив. Как и его мощь, которой как струящимся шёлком от всех прикрывается. За невероятной силой — бесконечно восприимчивое сердце, что любить умеет оглушительно, убийственно, себя же калеча. Любить вот так умеют лишь единицы. Я всё ещё в ахуе. Я не просто в ахуе, мне нужно осознать, что это реальность, а не сны разума, куда меня утянуло и не отпускает. Потому что выглядит как безумие, да безумием, по сути, и являясь. Просто… Страшно? Чужие чувства такой силы ответственность еще большая, чем чувства свои. И это ахуенно, что альфа без лишних слов понимает смысл, что я вкладываю в мысль. Нельзя, чтобы он потерял нас снова, а значит нужно разобраться с тем, как быть с кучей дерьма, что вылезает побочками то с одной, то с другой стороны. Знать бы откуда начать. С головы. Фыркает, оскалившись. Сверкает глазами, а я не могу отрицать то, что он прав. Нужно успокоиться и включить мозги, чтобы минимизировать дерьмо, что может не только мне — всем нам навредить. Устал я или нет, растерян ли, понимаю ли до конца что происходит, или бьюсь как рыба, попавшая в сеть, бесполезно силу растрачивая — пора собраться. Чтобы чувствовать себя на равных с личностями, масштаб которых буквально феноменален, я обязан прекратить тупить, срываться и делать всё, что придёт в голову. В том числе беспричинно рисковать и провоцировать. Тем более, что на словах это пиздец просто. На деле — нужно будет приложить много усилий. Очень много усилий и не облажаться. И не облажаемся, мы же идеальны. Альфа блять… И в чём я неправ? Иди нахер. Выдыхаю, хмыкнув под нос и нахожу свою пачку сигарет, что ранее обронил. Закуриваю и вижу как из-за дерева выходит Кристиан, любопытно рассматривает открывшуюся картинку, а после мой взгляд встречает. — Ты в порядке? — Подходит ближе, осматривает меня. Настороженный и внимательный. — Где Гектор? — Здесь, мой мальчик, я здесь, — не успеваю ответить, как Лавуа появляется рядом. — Машина у дороги стояла, я подогнал ближе, загрузим, опрокинем, подожжём в кювете. — А с этим не смогли бы справиться твои вампиры? — Приподнимает бровь Тиан. — С каких пор ты выполняешь грязную работу? Ты разве не опоздаешь на самолёт? — А как носик свой сморщил, ну просто капризная сучка, что не привыкла марать свои длинные пальцы в подобном дерьме. Смотрит непонимающе сразу на меня, после снова на собственного мужа. — Это мало того, что потеря времени, что ты мог бы потратить на сборы или… нас, так ещё и… сжигать тела в машине? Это что за криминал из новостной сводки людей? Ты — член совета, а не рядовой вампир, что подчищает за… — Осекается, когда видит как Гектор встречается со мной взглядом и начинает беззвучно смеяться. Плечи подрагивают, вместе с ресницами. Я вижу как сжимает челюсть, и давит смешки внутри, но смех уже клокочет в груди и глотке. Всё выглядит как полный сюр. Возмущающийся Кристиан, я с сигаретой, в крови и грязи, потный и взмыленный. И Гектор — член сука совета сверхсуществ, тварь пиздец прекрасная пиздец же древняя, стоим и обсуждаем как сжигать и сжигать ли вообще два тела в машине. Если бы мне рассказали о подобном, я бы ржал как ёбнутый, потому что это просто нереально. Нереально же. Но его плечи подрагивают и он в этот момент выглядит моложе, лет на двадцать семь, не больше тридцати точно. Волосы немного взлохмачены, пальцы тёмные, вероятно от той грязи, что он соскребал с моей спины. Смотрит и не может успокоиться, в глазах черти пляшут, тьма водоворотами закручивается. Тиан что-то снова начинает говорить, спрашивает не надышались ли мы каким-то дерьмом, ибо выглядим как два ненормальных, а я просто поворачиваюсь к нему, протягиваю руку и касаюсь кончика носа, оставляя кляксу на бледной коже. Просто грязный пыльный след, а он затыкается. Ахуев ещё больше, смотрит в шоке расширившимися глазами, не понимая как вообще реагировать. Потому что Гектора прорывает и он начинает хохотать в голос, запрокинув в голову, а смех его подхватывает эхо и он разносится по лесу. Меня взрывает следом. И нет ничего лучше подобного освобождения, когда переизбыток эмоций выплёскивается. Не оргазм понятное дело. Но напряжение начинает спадать, словно оно дошло до критичной отметки, так что сбоила вся система, говоря о перенагрузке, очень опасной, фатальной. А теперь нас отпускать начинает. Через смех, через этот приступ неуместный, через этот контакт глаз, когда в моменте без слов друг друга понимаем. И именно сейчас я осознаю, что у нас действительно может получиться, если мы постараемся. У нас может быть лучшая нахуй жизнь из всех. У нас троих и никак иначе.