Нейромедиатором по струнам души

Кайден

Или кролики восхитительные или я так соскучился по стряпне матери, что в меня еда влетает на сверхскорости, а все рецепторы разом взрываются от кайфа. Мне вкусно, мне странно, мне вроде хорошо, а вроде что-то неправильное в происходящем. Кайл молчит. После охоты выглядит задумчивым и притихшим, смотрит как-то иначе, ощущается всё ещё шокированным и нервным. Не удивляет, это как раз в его духе, то бросаться и атаковать словами, то сливаться с окружающим пространством, когда не достаёт уверенности в словах или действиях. Зато удивляет Ханна, решив проявить инициативу. Вот уж чего я не ожидал, так того что мать заведёт разговор. И даже не со мной — с апельсинкой. — Ты канадец, Лиам? — Не пытается понравиться, не улыбается во весь рот, но сама переступает возведённые собой же баррикады, преодолевает выстроенный забор. Для неё это редкое проявление интереса. Слишком редкое. И потому заставляет ахуеть не только меня, но и малого. Что выражается в нашем синхронном повороте головы друг к другу и встреченном взгляде. Рефлекторно. Обдаёт мурашками. Есть в этом что-то… вечное блять. Просто столкнуться глазами, показывая реакцию без слов. — Я рос в Ванкуверском приюте, — короткий вопрос — короткий ответ, как игра в пинг-понг. — Мать американка, об отце я знаю мало, только лишь то, что он обещал Мишель место в одной из древних стай Сиэтла, недалеко от Квилина. Она росла среди людей с тёткой, после того как погибла её мать и стая рассыпалась по континенту. Хотя правильнее будет сказать — остатки стаи. Отец потерялся в гуще событий и сам не стремился её найти, насколько я понял из рассказов Мишель. Правда ли это — сказать сложно. Ребенком информация воспринималась не так, как воспринимается взрослым. И если я в то время смыслил в науке, алгоритмах, формулах, то в отношениях не понимал ничего и анализировать подобное не мог. — Слабая улыбка, тень её. Мелькнувшая как крошечная молния. Лиам сдержан, учтив, внимателен и очень серьёзен. Нервничает — чувствую нутром. Но собран и максимально сосредоточен. Проблема в том, что он боится повторения приступа или ему просто некомфортно — сказать сложно. Как бы я чувствовал себя на его месте? В душе не ебу. Но вряд ли рассыпался бы в восторженных рассказах, улыбаясь и заглядывая в рты каждому присутствующему, в попытках заслужить парочку балов в карму и понравиться. И мне нравится, что не пытается лицемерить и не лезет из кожи вон, чтобы впечатлить. Мне нравится, что не просто выглядит — ведёт себя очень естественно. И бля… неуместно, но меня от гордости распирает нахрен. — Они живы? Или твою мать постигла та же судьба, что и её семью? — Прямота может для кого-то и оскорбительна, но не для Лиама. И я понимаю почему Ханна задаёт эти вопросы — она просто хочет понять: есть ли у нас одна рана на двоих, схожи ли судьбы, есть ли болючие точки соприкосновения? Возможно, задумалась на тему: почему именно он мне предназначен или почему именно я предназначен ему? — Сложно сказать, я очень давно ничего не слышал о ней. На момент, когда меня привели в приют, мать была в порядке, скорее всего в порядке был и отец, с ним наши пути разошлись несколько раньше. — Сдержанно. Очень отстранённо о том, что безусловно причинило ему боль, вероятно причинять продолжает. — Предвосхищая ваш вопрос о том, по какой из причин, при живых родителях я оказался в месте, где в основном живут сироты или потерянные дети… Отец ушёл практически сразу после моего рождения, ведь им было поставлено условие: либо мать рожает ему альфу и он забирает её в одну из самых старых, а потому авторитетных стай, либо на этом всё заканчивается и он уходит. — Но ты — альфа, — не понимает Кайл, выглядя озадаченным. Успев сползти со стула и сесть в более расслабленную позу, складывает руки на груди. Смотрит исподлобья. Не догоняет ничего, видно невооруженным глазом. — Родился я с рецессивным геном оборотня в крови, — поворачивается на голос Лиам, спокойно отвечая, видя как Кайл хмурится лишь сильнее. — Причина в том кем я являюсь, — влезаю, пусть и не просили. — На момент нашего знакомства он и правда был дельтой. Но после ряда манипуляций, из-за метки и связи, ритуалов и помощи от моей новой стаи — Лиам стал альфой. — Дайте мальчику ответить на вопрос о его семье, о звериной сути мы можем поговорить позже, обсудить предстоит многое, времени у нас достаточно, чтобы не перескакивать с темы на тему, — Ханна старается. Она старается так сильно, что во мне просыпается уважение. Не обязанная принимать или понимать, стопроцентно испытывающая отторжение при мыслях обо мне и Лиаме, она всё же… старается. А у меня в который раз мурашки бегут, колкие, огромные, болезненные. Накатывает волнами и чтобы успокоиться хотя бы немного — бездумно цепляю руку апельсинки, переплетая наши пальцы и медитативно поглаживая его ладонь. Вот так мне полегче, вот так мне намного лучше, от контакта становится спокойнее. — Я не видел мать с семи лет, с момента, когда она оставила меня на пороге приюта и ушла, ничего толком не сказав. Как дальше развивалась её судьба — тайна. Возможно, Мишель нашла себе место в одной из стай США, возможно, живёт среди людей или уже ушла к предкам. Про отца известно ещё меньше. Повисает молчание. Густое, словно реальность превратилась в желе. И мне похуй как это выглядит, всё чего я хочу — дать Лиаму ощущение близости, что я рядом, и всегда буду рядом. При любых обстоятельствах. И нет ничего естественнее чем поднять наши сцепленные руки и поцеловать тыльную сторону его ладони, а после каждый длинный палец, глядя в наполненные благодарностью и любовью глаза. Обожаю его всем своим существом. Обожаю так сильно, что в груди щекочет и горит. На всё ради него готов. Просто, блять, на всё. Дьявол, я готов умереть, если от этого ему станет комфортнее и легче жить, принять себя, полюбить так же сильно, как я люблю его. Я так хочу чтобы он был счастлив, Великая Мать, я так этого хочу. — Не зря говорят, что судьбы пары оказываются переплетены неслучайно, что есть болезненные события, связывающие, перекликающие. Предназначенные: эхо или отражение друг друга. — Поэтично и не в духе матери, но что я вообще могу знать о её внутреннем мире? Если она никогда не рассказывала, глубоко закрытая на сотни замков, существовала рядом — не более. Не хотела нагружать нас с братом? Не умела? Считала лишним? Я не знаю. Но встречая её уставшие глаза, понимаю, что будучи родными, мы чертовски чужие. И это странно. Мне тоскливо из-за этого. Мне больно, что так получилось. Пусть и понимаю, что моя вина минимальна. Ведь ребёнком я бы не смог ничего изменить, а выросший в одной модели общения и отношений, чего-то другого перестал ждать. А став зрелым, пойдя по своему пути — не нуждался в её любви. По крайней мере мне так казалось. Но так ли это?.. Или самообман работал исправно, пока с сердце не содрали все корки, оголив? — Какой была твоя жизнь до приюта? Мать была добра к тебе? — Она была больна. Не физически — душевно. Разбита событиями в собственной жизни, одинокая, брошенная и слабая. Её ещё ребёнком сломала смерть матери и исчезновение отца, Мишель было тяжело расти в мире людей, но тётка была непримирима и строга, прятала и не слушала просьб о новой стае. А Мишель мечтала найти своё место. Была счастлива беременной. Влюблённая, наивная, стремящаяся создать семью, необдуманно отдавшая своё сердце. А после не справилась с разочарованием. Её бросил тот, кому она открылась. Стая не появилась. Проблем стало больше. Ещё и ребёнок оказался особенным, слишком отличался и пугал. Она пыталась подавить гения во мне, Мишель злило, что я тянулся к знаниям, она хотела сравнять меня с остальными — не получалось. В итоге сдалась. — Так она бросила тебя потому что ты был слишком умным? — Со скепсисом спрашивает Кайл. — Это же идиотизм. Матери мечтают о том, чтобы их дети превосходили по уму и силе других, гордятся их достижениями, в особенности если ты так сильно выделялся на чужом фоне. — А ей хотелось простого сына, что не привлекает внимания. — Пожимает плечами Лиам, попивая сок из высокого стакана. — Мишель верила в то, что оборотням не нужно много знаний, не важно образование, оно будет неприменимо после. В её понимании оборотни были дикими, хищными, разумными животными, которым орфография, чтение, геометрия или алгебра были без нужды. Разве что знание анатомии, окружающей среды и умение пользоваться артикуляционным аппаратом — не более. Слишком умный пацан, что достался ей — посмешище. Она хотела быть как все. В итоге снова всё шло не по плану. И без того пришлось жить среди людей, с мечтой о совершенно другом. Ещё и я… — Тебя буллили в приюте за это? Слишком умный — мишень. Я бы точно так делал, — хмыкает, а я верю. Кайл мог бы. И я мог. Раньше. Сейчас всё иначе. — И он, — тыкает в меня пальцем, подтверждая мои же мысли. — Дети — злые черти, которым нужно чувствовать себя выше. Через унижение они самоутверждаются и кормят своё эго, ценят и любят вот за такие ёбнутые достижения. В детстве плевать правильно ли это. Ты громче и сильнее — значит ахуеннее. — Нет, не могу сказать, что у меня были с кем-то проблемы. Я не сближался, но и не изолировался, скорее слишком рано понял, что сверстники мне не подходят для общения. Большинство моих контактов были с учёными, политиками, преподавателями. Если мать стыдилась моего ума, то другие спешили использовать и развивать мои способности. Потому всё моё детство прошло в лабораториях, на бесконечных встречах, в череде знакомств. Мне даже подарки делали с умыслом. Пока ребята из приюта уплетали сладости или пиццу, их возили в парки аттракционов, в зоны отдыха, приглашали аниматоров, или включали мультфильмы — я был занят более взрослыми вещами. — Мой хороший, мой чувственный, мой самый уникальный. Мне хочется спрятать его, крепко обнять, прижать к себе, держать в руках и никому не позволять никогда больше причинить ему даже крупицу боли. Я хочу его одиночество обглодать, сожрать целиком и самые мрачные моменты из памяти вылизать. Выдавить. Заместить. — Ты часто это вспоминаешь? Тебя травмировало то, что ты с детства двигаешься один по жизни? Были ли у тебя близкие люди? Для тебя нашлась приёмная семья? — Мать ковыряет. И мне хочется встать на защиту, но я чувствую, что Лиам сам хочет открыться и рассказать. Понимает по какой из причин его допрашивают. Мне это всё не нравится. Но я молча нахожусь рядом, поглаживая тёплую руку в своей. — Меня не позволили усыновить. — И это звучит чудовищно. — Слишком полезный, слишком необходимый ресурс, слишком нуждающийся в контроле по их мнению. Сверстники меня не интересовали, взрослые хотели со мной работать, семьи не было. Это стало привычным. Да и ощущения семьи у меня никогда не было. Одинокую жизнь с матерью я бы не назвал этим словом. Был ли кто-то мне достаточно близок? До встречи с Кайденом у меня в принципе ни с кем не было настолько сильного сближения. Мне не хотелось, я не нуждался, но он изменил всё. — Поворачивает ко мне голову, затапливая взаимностью, которой так много в его красивых голубых глазах, что я, мать его, тону. — Как вы познакомились? — Мне не нужно смотреть в сторону брата, чтобы видеть как ему не нравится наблюдать за нашими с Лиамом взглядами. И я не могу, я не хочу его за это судить. Потому что прекрасно понимаю как тем, кто с подобным не сталкивался, тяжело. Мы научены другому. В стае существуют законы, правила, наказуемость, недопустимость. Они сейчас рискуют, одна лишь надежда на то, что Морин не будет взъебываться или Лейла в случае чего его осадит и успокоит. — Случайность, — отвечает Лиам, откровенно соврав. Спокойно, убедительно, а я сдерживаюсь чтобы не фыркнуть. — Я нашёл Кайдена у черты леса, наткнулся, возвращаясь с работы. Он был в теле зверя, израненный и без сознания. По счастливому стечению обстоятельств я работал ветеринаром в местной Сквамишской клинике. — Так вот где ты пропадал целый месяц, — снова бросает на меня взгляд Кайл. — Я помню твой запах, — теперь уже обращается к Лиаму. — Но я уверен, что слышал его не от брата. — Дэн? Точно, Дэн, — кивает сам себе. А я поигрываю желваками, не желая вспоминать, что у моей апельсинки с кем-то что-то было. Кроме меня. Раздражает. Ревность к прошлому — неадекватная хуйня, но не выкорчевать. Оно есть, пусть и понимаю что никак это не стереть и навсегда не избавиться. — Возможно. — Мне недостает самообладания, зато его навалом у Лиама. — Мы знакомы, — обтекаемо и без намёков. — И что? Ты нашёл Кая, помог, он торчал у тебя месяц, тогда всё и случилось? — Альфа сразу же его принял. Разумеется, а как иначе я мог поступить? Отзывается волк. И если бы ты не тупил и не совершил кучу ошибок… Да было и было, что теперь? Ничего. — А ты? — Мать слушает внимательно и не влезает. Кайл меняется с ней местами, атакуя вопросами. — А я сопротивлялся, пусть и недолго, — зря сопротивлялся, о чём не говорю вслух. — Почему? — Приподнимает бровь. — Если ты почуял, что он твоя пара, какой смысл был в том, чтобы сопротивляться связи? — Потому что я видел, что бывает, если не бороться с этим? Все видели хотя бы единожды. Не зря подобные случаи становятся показательными, чтобы больше не рисковали. Но всегда находятся отчаянные. — Такие как я, например. Кто знает что было бы с нами, не помогай Лиаму вампиры, оберегающие его как один из наиважнейших ресурсов? Кто знает были бы мы всё ещё живы или уже нет? Цена нашего благополучия — гениальный разум и заинтересованные в нас бессмертные. — Альфа меня продавил. Это был сложный процесс, но я ни о чём не жалею. Сходи к психологу и проработай травму. Продавили его… Нехуй было тупить, человек! Как у тебя всё просто, альфа… Как у тебя всё сложно, Кайден. Причём там, где простым быть должно. — И вы решили, что сбежите, — как же тяжело что-то рассказывать, имея право делиться лишь определённым количеством информации. — Прихватив с собой Стива и Лейлу. — Осуждение из голоса Кайла можно вычерпывать блять вёдрами. — И как вы искали куда именно ехать? — Благодаря чужому содействию, — помогает мне с ответом Лиам. — Так вышло, что я непродолжительно, но работал с вампирами и другими сверхсуществами над различными полезными разработками. Сыворотки, витаминные составы, зелья. Так вышло, что один из вампиров, с которым я сотрудничал оказался парой Бушара и заинтересован во многом лично. Так вышло, что я нужен им, вернее, нужны мои мозги и потому нам помогли и предоставили укрытие в Суринамской стае, где без осуждения и негатива относятся к однополой любви. — А в Норвегию? — Спрашивает следом. — Почему вы уехали из той стаи? Лейла вернулась домой беременной от Морин, я видел что Уолт исчезал вместе с ним на несколько недель, как раз в этом промежутке произошёл весь пиздец в стае. — А в Норвегию мы приехали из-за Лиама и его уникальных умений и открытий, в нём многие заинтересованы, видя насколько огромны перспективы. Остальное просто побочка. — отвечаю, покусывая губу от нервов. Не понимаю как много могу сказать. Ульва разрешила мне признаться в том, кто я. Показать. Но не говорила что именно стоит или не стоит открывать о самой стае и месте, где та находится. Это тайна. Мы приносили клятву и не имеем права трепаться. И где они те самые границы допустимого? — Побочка? — Приподнимает бровь брат, выглядит озадачено. — Это ты про ту самую форму? — Нет, она появилась раньше, но благодаря крови омеги стала более стабильной и контролируемой, продолжительной, постоянной. Дьявол, это слишком долгая история и первоначально смысл разработки апельс… Лиама был другим, — вовремя исправляюсь. — Уолт и Морин прилетали к Стиву в Суринам, потому что у него были проблемы с альфой из-за непринятия пары и куча сложного, казалось вообще нерешаемого дерьма. Бушара так накрыло, что он застрял в теле зверя. Лиам пытался это исправить. Все пытались это исправить. И один из экспериментов, когда у нас нихера не получалось привёл к частичной трансформации, потому что я вопреки запретам Лиама, выпил сыворотку сам, — пытаюсь упростить произошедшее, опустить до понятного уровня, не слишком вдаваясь в подробности. — Мы хотели вернуть Стива, в итоге открыли нечто новое, Лиам открыл. Это настоящее чудо, что впечатлило вожака Норвежской стаи и нас пригласили познакомиться ближе. После открылось всё остальное. Уже после знакомства нам предложили остаться. Здесь прошло много ритуалов, Лиам стал альфой, мы связали себя брачной клятвой. — Твой сумбурный бред заставляет мою голову трещать, — трёт переносицу, недовольно поморщившись. — Я не понял практически ничего. У тебя теперь странная форма, которая получилась случайно, в ходе разработки, что была начата вообще ради Стива? — Да, — киваю, пытаясь не закатить глаза. — Благодаря этому эксперименту вы оказались здесь и помогали вам с этим снова вампиры? А местная стая настолько впечатлилась этим, что предложила вам остаться? И именно здесь в этой особенной коммуне вы произнесли кучу клятв, в том числе брачную, и это всё сделало Лиама альфой? Как?! — Выделяет последний вопрос. Смотрит прицельно. В упор. У меня ощущения что я на мушке. — Кровь Кайдена уникальна, — выдыхает тихо и мелодично апельсинка вместо меня. — Перемены во мне начались с момента принятия нашей связи. Первые значительные изменения наступили после произнесённой клятвы. — Закатывает рукав, забрав из моей руки свою ладонь. Показывает собственное предплечье, а под кожей видна слегка светящаяся магией нить, что идёт от запястья к сердцу. — У нас были разногласия и это было единственно возможным решением. В моём теле, вплетённая в вену, тянется нить из шерсти альфы, пропитанная кровью Кайдена и не позволяющая никогда и ни в чём солгать ему. — Иначе что? — Иначе ложь меня убьёт. Буквально, — спокойно отвечает, а у меня мурашки бегут. — Это твоих рук дело? — Кайл не церемонится, спрашивая в лоб. Мать покачивает головой, но молча слушает. Ну, дебил я, и что теперь? Уже как есть — не исправить. Жалею ли? Не уверен что по-другому дальше смог бы жить. Увы. — Грёбаный тиран. Вечно тебе надо чтобы было по-твоему. Ладно с другими, но с парой-то нахуя? И что, нормально тебе от знания, что он может умереть, если скажет что-то не так? — А придурка не заткнуть. — Я сам принял это решение, Кайден пытался меня отговорить. — Неправда. Не до конца правда, окей. Но он может врать им — не может мне. В этом огромное отличие. — Смысл в том, что его кровь преобразила меня. А в момент ритуала, в день его инициации в стае, он отдал мне часть своей силы. Это помогло пробудиться моему зверю. Никто не ждал, что он станет из дельты альфой. Логично было, что волк поднимется на один уровень и будет бетой, но… — Но это в сущности нихуя для Лиама не поменяло. Бета или альфа — принять он не может и о случившемся жалеет. Блять… — Ты — сраный везунчик, гений. Ты выиграл джекпот. За подобное удавился бы каждый и разбился в лепёшку, чтобы получить. Пожертвовал бы чем угодно. — Глаза Кайла горят, он весь полыхает. Смесь восхищения, раздражения, зависти и шока. Отравляющий клубок, насквозь ядовитый, что причиняет ему же боль. Он говорит прямо, что отдал бы всё за возможность стать кем-то лучшим. Лучшей версией себя. Стать сильнее. Быстрее. Важнее. Стать выше. Исполнить мечту. И я понимаю его, понимаю это желание, понимаю отчаяние, только исправить никак не смогу. — Ты вырос в приюте, тебя бросили как щенка, но встретил пару и в итоге? Ты в ахуенном месте, рядом предназначенный тебе альфа, лучше бы конечно омега или гамма, но… Ты в ахуенном месте из дельты мутировал в альфу, хуяришь какие-то пугающие открытия, сделав из моего брата странного монстра, тебя защищают, помогают, походу спонсируют. Как по мне все твои потери в итоге оказались перекрыты. Тебе дали даже больше, чем ты мог получить. — Возможно, со стороны всё так и выглядит. Кайл не стесняется в выражении мыслей. Ему щадить Лиама незачем. — Нас тоже бросил отец. Отказался как от неликвида, ещё и пнув по сердцу и душе мать. Ты был в приюте и тебе было на всех насрать, потому что у тебя этот твой гениальный мозг, а все вокруг такие скучные и не дотягивали… — Кайл, — перебиваю его и прищуриваюсь, намекая чтобы он сбавил тон, но Лиам сам берёт мою руку и сжимает, показывая, что всё в порядке. — Что? Это просто мысли вслух. Мне заткнуться? А для чего тогда мы здесь? Молча втыкать в твои ахуенные реалии? — Жалит, снова жалит наперёд. Его задело услышанное. Чем? Чем-то. Не столь важно. Важнее что ему не всё равно и ему плохо. Я это вижу. — А нас в стае травили. И не потому что они хуёвые, там самые типичные волки, что привыкли давить тех кого меньше и испытывать на прочность. Потому что выживает сильнейший. Мы — разумные звери. У нас инстинкты впереди разума. Слабого волка в стае диких особей просто свои же загрызут, слишком редко все будут стараться ради одного и тормозить. Скорее исключение, чем правило, — фыркает, поигрывая челюстью. — Нас травили. Его потому что отличался, — кивает в мою сторону. — Альфа с глазами рецессивного — нихуя не норма. Аномалия. Сильнее, чем должен быть. И не прогибает спину — в ответ рычит, плевать насколько их больше. Дурной и бешеный, задирающий семью вожака, раскидывающий по одиночке его пацанов. Без должного уважения ко всем, кроме альфы. И меня травили, потому что, блять, бета. Потому что слабый, брошенный и младший брат тупого дебила, что не видит берегов. Мало того что отличается, ещё и провоцирует. Травили и мать, потому что даже несмотря на здоровое потомство и двух сыновей, её нахуй бросили как ущербную и каждый долбоёб считал что имеет право её унижать после этого. Пользоваться и втаптывать в грязь. Обесценивать. Ломать. Хотя там ломать уже было нечего. — Кайл… — низко рычу, потому что он переходит границы. Меня не цепляют его слова. А Ханна становится бледнее. — Что, Кайл? Что, блять? Правда режет? А я просто сравниваю. Ваши судьбы с гением похожи. Не во всём, но во многом. Его бросили. Тебя бросили. Только сука и ты бросил. Нас. А знаешь что было, когда ты съебался с Томпсон и Бушаром? Рассказать? — Сынок, — голос матери кажется скрипучим и хриплым, хрупким даже. — А я расскажу, — Кайл садится ровнее, вскидывается, укладывает на колени локти. Смотрит на меня зло, прямо, не моргая. — Не мешай, мам, — отфыркивается, не глянув в её сторону. — Ты, блять, улетел и поползли слухи. Знаешь как это бывает? Слово, одно, второе, третье. Изгой сбежал! Сбежал Кайден Блэк! Сбежал и утащил за собой сильного альфу и единственную дочь Томпсонов, что готовили стать будущей Матерью стаи. Предал, бросил, выебнулся, посчитал что лучше и прихвостней заимел! Меня поддевали: почему это младший остался? Или старший взять с собой не захотел и как отец отказался? Мать дразнили, что теперь её бросают даже сыновья. Над ней смеялись, говоря что альфы не задерживаются рядом, ибо она отравлена, испорчена. Такая вот ёбаная судьба, по заслугам видимо, Великая Мать ведь не будет так просто наказывать? Ты знаешь что мне приходилось делать? Встревать, чтобы начистить их ебла! Но знаешь в чём проблема? Я слабее их, блять! И потому ровно каждый раз меня втаптывали в грязь. С болью и унижением. Показывая что без тебя я — ничто, брат, я — никто, — язвительно добавляет следом. — Всё стало ещё, сука, хуже, когда ты исчез, пусть и с тобой был вообще не рай. Сквамиш — болото, но я люблю свой лес. Я привык даже к дерьмовой стае. Там не было толком ничего хорошо и нихуя не держит. Но стать бездомным? Ты бросил нас, как и он! Ты оставил нас уязвимыми без своей долбаной силы и хотя бы какой-то защиты! Ты о нас забыл! — Рычаще выкрикивает. — Тебя не ебало как мы всё это время жили! — Кайл, прекрати, Кайден давно взрослый мужчина и имеет право жить так, как желает и в том месте, что сам выбрал. — Но он стал главой семьи и нёс ответственность! — Встаёт так резко, что опрокидывает стул, заставляя мать вздрогнуть, а меня закаменеть. Рука Лиама слабо, но дёргается, вероятно от неожиданности. Правда уродлива. Я представляю его слова. В голове всё в красках проигрывается. И понимаю кто это мог сделать. Знаю, что люди или звери, кто угодно, не важно, но каждый способен на подобное. Сплочённая стая или нет, всегда будут те, кто травят и те кого травят. Не бывает равенства. Нет идеально утопичных мест, все с ёбаными нюансами. В Сквамише мы были не единственными к кому цеплялись, скорее просто самыми заметными. Правда причиняет боль и пробуждает вину. Я проебался. Осознал, да. Но прошло немало времени, прежде чем начал исправлять совершённую ошибку. Никто не сказал как правильно, а сам я был в подобной ситуации впервые. Без надлежащего опыта, испуганный, растерянный, погрязший в чувствах. Так много слоёв и всё слилось… Не оправдание, вообще не оно, но сука, а как я иначе поступить мог? Сказать им правду, вот так прийти и вывалить? А они бы поняли? Приняли? Или как было не единожды стали бы теми, кто донёс? Я видел подобное. Я видел… И умереть был не готов, как и рисковать Лиамом и нашим будущим. Правда — то ещё дерьмо. Она кислотой смывает лишнее, заставляя сползать наслоившееся и оголять нутро. — Я не прощу тебе это дерьмо. Ты пиздец как нас подставил. Ты пиздец нас обидел! И я не буду об этом молчать, грёбаный ты безразличный урод! — Его глаза горят, блестят слишком влажно и насыщенно, а дверь в небольшой комнате хлопает, потому что выпустив из себя эмоции, он сейчас пойдёт в одиночестве это переваривать. И мне хочется верить, что не вляпается ни во что. — Пусть успокоится, — слышу голос матери и поворачиваю к ней голову. — Всё было не так и плохо, Кайл просто любит преувеличивать, ты же знаешь. — Я знаю, что он говорит прямо и в лоб, когда дело касается меня и не накручивает слишком сверх, значит им и правда было дерьмово, только об этом не хочет говорить мать. — Ему всегда было сложно смириться с переменами. Он привязывается, и когда лишается близости кого-то важного, долго приходит в себя. Обидчивый и восприимчивый, что поделать, весь в меня, видимо. Это ты в отца пошёл, Кайден, ты не настолько истеричный и чувствительный. — Сама того не понимая ранит так сильно, проникая пиздец глубоко словами, что у меня сжимается сердце. Сравнение с отцом — как долбаный кол, что торчит из груди. Омерзительно. Чудовищно. — Ему просто нужно немного времени. Прошло не так и много с момента твоего отъезда, даже не год. И Кайл так переживал перед дорогой, впервые ведь летел, испугался самолёта, мы в воздушные ямы попали и его от нервов трясло и мутило, — смотрит на свои руки, чуть сводит тонкие брови. А у меня скребётся внутри. Скребётся, блять. Скребётся так сильно. Лиам чувствует, гладит мою руку, стискивает всё сильнее, а я за него как за якорь цепляюсь, чтобы самому не свалиться в истерику. — Ты не подумай Лиам, он хороший мальчик. Беспокойный немного и говорит много лишнего, но быстро остывает и любит Кайдена, всегда любил больше всех остальных. Он же ему отца заменил, — смотрит на апельсинку, пока у меня линяют ебучие внутренности. — Всегда таскал за собой, защищал, закрывал, учил многому, рядом был. Кайден для него опорой стал, примером. И когда он уехал, Кайл эту опору потерял, понимаешь? Привык, что как бы они не огрызались друг на друга, братья же. Кровь одна. А кровь — не вода. У Кайла и друзей толком не было. Все, кто общались с Кайденом, общались и с ним. А когда он уехал, исчез Стив — Нейл перестал контактировать, Уолтер всегда был близок лишь с Дональдом. От Кайла отвернулись даже те, кто были нейтральны. В стае неспокойные времена. Смена власти. Квебекские задиры, что не сдерживают себя ни в чём. Он хороший мальчик, Лиам, просто время такое. Но ты не обижайся, как бы нам ни было непривычно и дико, что у вас… семья теперь, пусть вы и оба альфы, он не против. Ему всё равно. И мне. Мне всё равно тоже. Если так решила Великая Мать — значит, в этом есть смысл. И я вижу как вы смотрите друг на друга. Это по-настоящему. Такая любовь не может быть ошибкой. — Не возвращайтесь, — удаётся выхрипеть. Поднимаю глаза, встречая её взгляд. Вижу лихорадочный блеск и проступивший румянец на щеках. Разнервничалась. Руки подрагивают. Ресницы тоже. Во что, блять, мы все превратились?.. — Лучше быть среди людей, но со мной рядом, с сильным лесом и в спокойствии, без давления и травли, чем на прежнем месте. Всё может быть по-другому. Многое можно исправить. Я помирюсь с малым, рано или поздно он согласится услышать. Не возвращайтесь, мам, не надо, хватит уже, Сквамиш не принёс нам всем нихуя хорошего. Ни сраной капли, одни лишь воспоминания. И ассоциации. — Мы можем вместе выбрать вам дом, — подхватывает Лиам, а я от благодарности готов стечь со стула ему в ноги. Обнять за колени и дрожать как беспомощная тварь. — Какой вам понравится, цена не важна, у меня достаточно скопилось средств после сотрудничества с вампирами и не только с ними. Это не затруднит и мне будет приятно, если вам всем станет спокойнее. Я вырос без семьи, но вы есть друг у друга. Это ведь важно, верно? — Он идеален. Он восхитителен. Он — лучшее что я видел за всю свою жизнь. — Здесь очень красиво, тихо, но не мёртво, понимаете о чём я? В этом месте ощущается жизнь. Движение. Есть краски, есть и умиротворённость. Лес может показаться слишком сильным, но к нему быстро привыкаешь. И стая потрясающая, очень особенная. Быть может когда-то вам позволят с ними в коммуне жить. Здесь есть перспективы и развитие. Есть покой. И нет багажа из прошлых ошибок. Ничто не напоминает о ранах. И пережитом. — Но там наш дом… — печально звучит, обречённо даже. — Нахуй его, если вы оба там угасаете и я далеко. Я не вернусь, ма, я не могу вернуться, я не хочу. Но здесь у нас у всех всё может быть иначе. Здесь вы можете найти что-то своё. Познакомишься с Ульвой и её внучкой. — У Стивена и правда пара вампир? — Спрашивает осторожно. — Если начистоту, у него их двое. Там всё так запутано и сложно… И с ним, и с его парами, что я не лезу и не хочу разбираться. Если его это устраивает — пусть. Он хотел свободы, хотел вырваться за рамки — получилось. И Лей хотела. — Теперь Лейла — Мать стаи, Кайден. В её утробе омега и её превозносят, обожествляя и почитая. Всё так изменилось, вы все так выросли, а ведь совсем недавно были детьми. Совсем недавно ты был с ней близок. А теперь у тебя есть супруг-альфа, а у Лейлы сам Морин. Воистину пути Великой неисповедимы. Судьба играет нами, изящно переставляя фигуры, не спрашивая чего мы на самом деле хотим. — Выдыхает, положив приборы на полупустую тарелку. — День был долгий, перелёт утомительный. Я уберу со стола и пойду отдыхать, слишком много всего произошло, я сильно устала. — Хорошо, — киваю, вставая со стула, одновременно с ней. — Тебе помочь? — Нет, я сама, тут немного. — Закладывает волосы за уши, глядя мне в глаза. — И не трогай пока брата, пусть продышится в одиночестве и разложит всё внутри по местам. А тебе есть чем и кем заняться, — кивает в сторону Лиама. — Вы… выглядите хорошо. Я этого не понимаю, мне такое неблизко и очень странно, даже диковинно. Но вы рядом друг с другом выглядите хорошо, будто и правда на своём месте. Как бы это не озадачивало. Ещё увидимся, — слабая улыбка, уставшие глаза и просьба дать время, что не звучит вслух, но я легко это считываю. Что же. Могло ли быть хуже? Наверное. Лучше? Вряд ли. Я напугал Кайла полуформой, а после он был шокирован тем, что Лиам с рождения рецессивный, но альфу пробудил. Мечта, которой он грезит с малолетства, исполнившаяся не у него, больно вонзилась в чувствительное нутро. Придурок обидчивый до крайности. Удивило ли меня произошедшее? Нет, конечно. Было бы более странно, если бы всё стало внезапно гладко и вылизано до последнего слова. Не в его стиле. Несвойственно. И пусть я в разбросанных чувствах и частично в смятении, меня помимо прочего заполняет благодарностью, потому что Лиам, мой Лиам, мой идеальный… потрясающий, самый лучший и безусловно любимый Лиам, вызывает сплошной восторг тем, как правильно и сдержанно, как взросло себя в этой ситуации ведёт. Без него я бы не смог ничего. Вообще ничего. Он — моя опора, невероятная поддержка и тепло. То как заботливо показывает что рядом… Просто ахуй. И это с учётом того насколько он сам далёк от стабильности. Отчего я лишь больше им восторгаюсь. — Я так сильно тебя люблю, так сильно, что блять таких слов ещё ни в одном языке не придумано, — шепчу, когда выйдя из дома, ловлю его руку и притягиваю к себе. Крепко обнимаю, и вдыхаю запах с длинных волос. — Я бы без тебя ёбнулся на всю голову. Ты так мне помог, я так тебе благодарен, — целую его в макушку, рядом с ухом, вдоль челюсти, заставляя поднять выше голову и встретить мой взгляд. — Я не сделал ничего особенного — просто был рядом. Это меньшее, что я мог. Особенно потому что не знал как много нам можно озвучивать, потому приходилось подбирать формулировки и умалчивать о деталях. — Он говорит, а я на его цветочных губах залипаю как под гипнозом. — Но кажется вышло неплохо, если не брать в расчёт срыв твоего брата. — Кайл — придурок, — выдыхаю, оправдывая малого. — Он всегда был таким. И я — придурок, — хмыкаю, видя как апельсинка расплывается в улыбке. — Вот такой тебе достался мужик. С ебанцой и прицепом в виде не самой адекватной семьи. — Но она у тебя есть, это главное. Это лучше, чем совсем никого не иметь, детка, поверь мне. — Не думал о том, чтобы найти Мишель? — Спрашиваю, всматриваясь в его глаза. — Думал, но нет уверенности, что ей это нужно. Вероятно, она уже устроила свою жизнь? Вычеркнула меня и пошла дальше. Нужно ли напоминать о себе? Нам обоим это вряд ли сделает лучше. Она свой выбор сделала. Я привык к тому, что у меня нет ни отца, ни матери. Некоторые вещи просто не стоит менять, наверное. Это сложный вопрос, Кайден. Слишком сложный, чтобы иметь однозначный ответ. — Значит, нахер Мишель, — фыркаю и касаюсь его губ, чуть пригнувшись. — Нахер её, она не понимала от кого отказывается. Нахер всех, кто тебя недооценивал по жизни, они ебучие дебилы, — шепчу, перемежая слова с поцелуями. — Нахер. Теперь ты весь мой и я буду тебя боготворить каждый день пока дышу. Каждую секунду буду любить. Ты — моё чудо, — подхватываю его на руки, прижимая до хруста ребёр. Бормочу что-то во влажные губы, сам уже не улавливая слов. Контакт в себя втягивает так глубоко, что мозг отказывается думать. Мне нужна доза первоклассного кайфа, который может дать лишь он. Мне нужна доза удовольствия в глазах напротив. Самых красивых, самых особенных, самых ярких. Я хочу утонуть в нём. Хочу занырнуть, изолируясь от мира, который сегодня слишком громкий. Хочу его… — Я не дам тебе спать, видит Великая Мать, я не позволю тебе сомкнуть глаз, сжирая до крупицы, пируя тобой. — Мой муж — монстр. — Безраздельно лишь твой. *** Мне нравится Флом. Как минимум тем, что здесь всегда есть красивые свежие розы, что я привык частенько покупать для Лиама, чтобы увидеть его нежную улыбку и задать тон началу дня. Нравится вставать раньше него, притаскивать что-то из дичи и вымывшись после охоты, находить его разморенным, тёплым и вкусно пахнущим в постели. Нравится то как смешался наш запах, слился воедино и наполнил дом. Нравится это ощущение, что мне принадлежит самое ценное в мире. Нравится взгляд, которым встречает, когда я оказываюсь между его ног. И так легко обманываться, что всё идеально, игнорируя подергивающий внутри нерв. Так легко в эти минуты в нём пропадать, вычеркивая всё остальное, оставляя за запертой дверью. Нравится в нашей реальности на двоих быть и никого не впускать. Багровые лепестки, тугие, ароматные, упругие, податливо гнущиеся, скользят вдоль прогнувшейся спины, оставляя после себя россыпь мурашек, а я с трудом сдерживаюсь от того чтобы каждую из них слизать. Багровые лепестки оттеняют то какая молочная, почти белоснежная кожа у Лиама, на которой чертовски ярко выделяются родинки и парочка забавных веснушек. Багровые лепестки доходят до лопаток и у меня почти заканчивается терпение вместе с выдержкой, потому что он прогибается под невесомой лаской, изгиб поясницы становится глубже, задница приподнимается, выпячиваясь, тонкое одеяло сползает ниже, показывая много голой кожи. А меня ведёт от того как соскальзывают жидким шёлком волосы с лопаток, как показывается выгнувшаяся для моих губ шея, распахиваются потрясающей красоты голубые глаза, безошибочно находя меня, удерживая в чётком фокусе взгляда. — Тебя скоро в каждом цветочном будут узнавать, во всех уголках мира, где нам удастся побывать, — выдыхает так тихо, что я едва разбираю слова, залипая на его цветочных губах. Сакура… Альфа был чертовски точен в подборе сравнения, когда впервые увидел рот соблазнительного ветеринара. — По-вер-нись, сегодня ты у меня на завтрак, — шепчу без тени улыбки, её сожрал вспыхнувший острой нуждой голод. Мне нужна доза счастливых стонов и удовольствия. Я хочу убедиться, что всё ещё способен вознести его и искупать в наслаждении, что не уменьшился накал, кайф не стихает. И в моих руках его тело по-прежнему громко и надрывно звучит, изгибаясь. Смотрю как укладывается на спину, одним чётким движение сдергиваю с него одеяло, отбрасывая куда-то в сторону. Рассматриваю будто впервые чёткий рельеф проступающих мышц. Отмечая, что он выглядит более гибким, немного тоньше, похудевшим, высушенным что ли. Что не портит его, конечно нет, и не делает менее желанным. Но звоночек… звоночек мне не нравится. О чём я подумаю позже. Волосы по подушке рассыпаются, мягкие, блестящие, на ощупь очень приятные. Взглядом сквозь ресницы в меня впивается, ёрзает, устраиваясь удобнее, выжидающе смотрит, но не подталкивает к более активным действиям. — Кончишь для меня от ласки хрупких лепестков? Один тугой бутон, которому ты должен проиграть эту битву… пожалуйста? — Бросает взгляд на длинный стебель, что сжимаю пальцами, неспешно скользит глазами, рассматривая до дюйма, отмечая небольшие, но острые шипы. Несколько шершавых листьев обводит взглядом, доходит до тугого бутона, не раскрывшегося полностью, прохладного и источающего чарующий аромат. Не спорит, не отказывается, не заставляет начать, не говорит о том, что это глупость и проще трахнуть мой рот или насаживаться на пальцы. Жадно следит за каждым движением руки, вздрагивая, а после покрываясь мурашками, когда к полувставшему члену подношу розу и невесомо провожу по стволу щекочущей лаской. Вижу как сильнее наливается, крепнет то ли от ощущений, то ли от тягучей атмосферы происходящего. Его кожа — бархат. Я знаю какая она на вкус. Каждый дюйм. Я вылизывал его всего и не один раз. Делаю это постоянно. Жадно… Со всей имеющейся у меня страстью и чаще всего мне не хватает терпения как следует Лиама подразнить. Но сегодня… Сегодня я решаю оторваться по полной. Бутон скользит. Наливаются кровью вены, проступая под светлой тонкой кожей. Член становится с каждой скользящей лаской всё тверже и толще. Уплотняется. Отодвигается крайняя плоть, оголяя головку, глянцево поблескивающую, гладкую и соблазнительно красивую. А я бы обхватил её губами и обвёл языком… Я бы вобрал в себя и начал жадно сосать, трахая собственный рот, пропуская глубже — в горло. Но… Бутон скользит. Проступает прозрачная капля, медленно стекает и тянется к животу. Член дёргается, тяжело на живот падает и снова привстаёт. Лиам весь в мурашках, радужка зрачком поглощается, глаза выглядят нуждающимися, умоляющими, возбуждёнными. Только время идёт. Я не останавливаюсь. Бутон скользит. Весь смысл в лёгких касаниях. В контрастах. Ведь склонись я и начни языком каждую вену обводить, смачивая слюной ствол — ощущения будут совершенно точно другие. Сухой член, из уретры которого сочится смазка — сверхчувствителен к гладким прохладным лепесткам розы. И эти поглаживания, что кажутся ему издевательством, не просто дразнят — раскаляют до состояния, когда оргазм становится жизненно необходим. И я дам его. Конечно же, дам. Позже. Бутон скользит. Лиам протяжно стонет, выгнув шею, запрокидывая голову, выгибаясь на кровати, скомкав в кулаках тонкую простынь. Разводит бёдра так широко и призывно, дьявол… это блядски заводит. У меня и без того давно и крепко стоит, но открывшаяся картинка — совершенство. — Хочу это запечатлеть, — хриплю и быстро с постели соскальзываю, возбуждение туманит разум, я с трудом соображаю, но всё же нахожу старый фотоаппарат, что мы прикупили не так и давно. Делаю несколько полароидных снимков в разных ракурсах и отбрасываю в сторону. Будь у меня больше выдержки, я бы и на видео снял, но… Но не всё сразу, потому что блять тоже могу в любой из моментов сорваться. Я в ёбаном шаге от взрыва. В секунде от детонации. — Хочу кончить, детка, — облизывается, смотрит как цветок снова к его члену склоняется. Проходится по каменному стояку, всё ещё сухому и чувствительному — специально не задеваю стекающую вязкую каплю, не размазываю по стволу. — Очень сильно хочу кончить, — повторяет, подрагивая. Приподнимает бёдра, манит… как же манит его раскрытый вид, его бледная кожа, его поджавшаяся мошонка и влажный от капель смазки живот. Не-вы-но-си-мо. Сука… Сдохну сейчас. Просто нахуй сдохну. Он мне так нужен, дьявол, так нужен, с ума сводит. — Твоя сексуальность — особый вид наркотика. Как же хорошо что никто не видел тебя таким, мне пришлось бы прикончить каждого. Эта картинка лишь для меня. И я буду жадно защищать это право — владеть тобой. — Лишь для тебя, детка, — покорно повторяет, слыша рычащие нотки в голосе, то как собственнически он звучит. — Пользуйся мной. — Прогибается сильнее, облизывается, соблазняет. — Скажи, что так как со мной тебе никогда не будет хорошо. Никогда и ни с кем. Что так как меня ты никого не хотел. Скажи как сильно хочешь быть у меня внутри. — До безумия сильно хочу, всегда хочу быть в тебе. Ты — кайф невъебенный. Ты сладкий мой, самый вкусный, самый лучший. Чистое наслаждение. — Шепчу как в дурмане. — Хочу быть твоим наваждением, — запускает руку себе в волосы, прогибая шею, из распахнутых губ громкий стон прорывается, разрывая пространство вокруг. — Блять… — беспомощно рычу, сглатывая. Бутон скользит. Рука дрожит, я едва цветок не роняю. Потряхивает от возбуждения. Мне так хотелось довести его до грани, но в итоге — себя сука первее довожу и ошибаюсь. Импульсивно, умирая от жажды, с сузившимся фокусом и расчерченной магической сеткой реальностью. Игра заканчивается быстрее, чем я рассчитывал, когда случайно таки цепляю розой прозрачную каплю и делаю этот влажный мазок по стволу под громкий хриплый стон. Нарушенное собственное правило срывает меня окончательно с тормоза, выдирая все до единого сдерживающие рычаги. Да ну нахуй… Бутон у подножия постели оказывается, а я с себя сдираю вещи-лоскуты, разорвав от нетерпения футболку, стягивая под треск ткани спортивные штаны, нависая над ним, встречая поплывший, отъехавший взгляд и губы его в поцелуе сжираю. Будем честны, выдержать у меня не было ни единого шанса. Это же он… Мой сладкий и тягучий десерт, цитрусовый и терпкий, самый вкусный, любимый до ахуя. Апельсинка… Я бы зубы в тело его запустил как в сочную мякоть. Всосал кровь как терпкий кисло-сладкий сок, чтобы изнасиловать свои рецепторы, обжечь их. Я на нём до такой степени повёрнут, что сожрал бы. Буквально. И впал бы в безумие от кайфа. Его руки оказываются на моих лопатках, тянет ближе, отвечает не менее жадно и жарко, голодный и требовательный. Стонет и трётся всем своим гибким телом, задыхается чувствуя на шее мои губы. А я не могу остановиться, осыпая ключицы и плечи лихорадочными поцелуями, царапая клыками, раня ими собственные губы, оставляя следы крови на бледной коже. — Совершенство моё насквозь пропитанное похотью… Совершенство моё. Единственный такой во всей вселенной, единственный и мой — сука, бесценно, — и щемит в груди от дрожи его ресниц, когда слышит мои слова. Щемит, потому что помимо удовольствия — улавливаю боль. Я вижу её, пульсирующей и такой явной в глубоком взгляде. Возбуждён или нет — Лиам сломлен. И мне бы хотелось в его голову, проникнуть так же глубоко как в тело и найти, что за мысли он прячет. Что же его до такой степени терзает, о чём он упорно молчит, почему терпит… ради меня идиота терпит и как мне его убедить в том, что не нужно утопать в ревности — просто расслабиться и любить? Волку или человеку — я буду безраздельно принадлежать ему. Я хочу Лиама рядом, нюансы не важны. Но его глаза сверкают болью, там чёртово цунами, что готово его под своей смертельной сокрушительной силой погрести. В моих же глазах сейчас искрит от вины и разум хотелось бы отключить, да сука не отключается. — Я вижу тебя… — пытаясь выразить словами то, что чувствую исходящим от него, пытаюсь облечь. Вряд ли выходит. — Я умираю без тебя, Лиам. Ты так сильно мне нужен, я одержим тобой, слышишь? Обожаю тебя, — глажу по волосам, по лицу его скольжу лихорадочным взглядом, лаская обострившиеся черты хаотично. — Без ума от твоих волос, стонов, губ… улыбки. Без ума от тебя всего. Я хочу быть с тобой всегда. В любой из моментов. Поверь мне, пожалуйста, хороший мой, лучший, самый важный. Ты и я — навечно, Лиам, я за тобой упал бы в саму бездну, я на всё готов, слышишь? Ради тебя готов, для тебя, для нас и нашего будущего. Гладит по затылку, глаза мерцают и слепят, всматривается в моё лицо, выглядя болезненно острым, потерянным, беспомощным. Мы ещё мгновением ранее были так сильно возбуждены, что мне казалось взорвёмся оба, но не проходит и пары минут, как с тел стекает похоть будто вода и остаётся лишь чёртов надрыв и боль, что порами из него сочится. Дьявол… Я хотел подразнить, завести, доставить удовольствие и отвлечь — в итоге из красивых глаз, с длинных ресниц срываются прозрачным стеклом крошечные капли, всего несколько, но этого достаточно, чтобы меня разъебало. Обнимаю его так сильно, что нам обоим тяжело дышать, но важнее комфорта — ощущение предельной близости и защищённости, что этот контакт должен ему подарить. — Я не знаю, что происходит. Ты пугаешь меня, Лиам, ты пугаешь меня, я практически в панике, потому что хочу помочь, а ты молчишь и не позволяешь приблизиться к правде, что носишь внутри себя как те ёбаные осколки зеркал, которые разбиваешь раз за разом по всему дому. Я так за тебя боюсь, что это не даёт мне покоя. Я не могу так жить. Мне страшно, блять, дьявол, мне так страшно, что я могу тебя лишиться. Потому что потерю каждого я переживу, твою — нет. — Шёпотом срываются слова. С удивлением отмечаю, что у самого стали влажными глаза. Мы оба не в порядке. Совсем не в порядке. И я растерян, потому что не понимаю как всё исправить. — Я пытаюсь, детка, но у меня не получается, — не впервые звучит, но впервые в меня смысл прозвучавшего проникает. Глубоко. Достигает наконец. Всё это время Лиама ломает после возвращения альфы. Я знал, но проще было замыливать, ретушировать и игнорировать правду. Избегать её. Он ведь сам согласился с тем чтобы попробовать, после того рокового предсмертного письма пообещал принять свою суть и дать нам полноту, которую оба заслуживает. Но у него не выходит и этим он начал себя изводить. Потому что хотел для меня. Потому что старался. Мало, через силу, без особой мотивации, но… — Понимать правильность, слышать о естественности, чувствовать как тебе это нравится — не помогает мне смириться. Не поможет и время — протест лишь крепнет. И чем больше я пытаюсь в себе ревность и чувства по этому поводу подавить, тем сильнее и чаще случаются приступы. Это не в перспективе, а уже сводит меня с ума, детка, а я и без того бродил по черте безумия, такова уж суть гения, — выдыхает дрожаще, вибрирует в моих руках, открывая душу. — Я с тобой, я рядом, — как бы мне не было отвратительно от того, что мой мальчик со звериными чертами вновь абсолютно отвергнут. Его животная суть, волчья душа, трепетная и нежная, в непрекращающейся нужде и одиночестве снова получает один удар за другим. И мне обидно. Очень сильно. Я не могу, не хочу Лиама винить, но мне обидно. Мне хуёво. Так хуёво, Великая Мать, так хуёво просто пиздец. Я люблю в нём всё до крупицы. Не любит он. Не любит, блять, не любит альфу в себе, отделяет как рудимент. Мне обидно за волка, обидно за то что им пренебрегают, заталкивая в дальний угол, ненавидят и вменяют вину. А он не виноват ни в чём. Сука, не виноват! Насильно пробуждённый, выпущенный из клетки зверь, что пошёл на встречу и не стал давить — воспринимается врагом. Это неправильно! Так быть не должно. Только как объяснить это тому, кто в тотальном протесте свихнуться готов, только бы не позволить себе слиться и отпустить контроль? Я не хочу потерять альфу… Я не хочу предавать его забвению. Мне блять так больно, дьявол, мне так больно от одной лишь мысли, что чуткий мальчик с светящимися магией глазами, покорный и мягкий в моих руках, тающий от ласк, сладко порыкивающий принимая — исчезнет навсегда. А выход какой? Ломать Лиама нечестно. Заставлять его, вынуждать, приказывать или манипулировать. Я всё надеялся что ему нужно больше времени. Перетерпеть, привыкнуть, втянуться, распробовать и он поймёт всю прелесть быть оборотнем. Только Лиам — не просто гений в стенах лаборатории, он гениально сложен и идёт по наибольшему пути сопротивления, подбрасывая сам себе испытаний. С лихвой. — У меня не получается, детка. Не получается. Становится хуже. И решения тоже нет, я его просто не вижу. Если бы можно было его как-то из меня извлечь… — мурашками расползается осознание в какую сторону ведут Лиама мысли. Отторжение мгновенное. Обида и ярость впрыскиваются в кровь. Сами инстинкты приказывают мне защитить пару. Только моя пара он. Весь, блять, он. И человек, и зверь. Это нахуй выбор без выбора, здесь выбрать невозможно. Я люблю Лиама. Всего. Целиком. Принимаю каждую уникальную черту и проявление личности. Свыкся с тем, что он особенный и всё видит иначе. Но, блять… Извлечь?! Извлечь?! Как неразвивающийся плод из утробы, чтобы уничтожить, ибо несёт в себе угрозу для носителя? Какой пиздец. Великая Мать, это ебучая жесть, я не был к подобному готов. Одно дело заглушить, как бы не звучало и не выглядело дерьмово, но взять себе больше времени на то чтобы смириться — кажется чем-то логичным, даже компромиссным, не знаю. Пусть и обидно за суть зверя, но прощение после я смогу вместо Лиама выпросить. А «извлечь» звучит как «навсегда уничтожить», и я категорически против, едва ли не впервые злясь на Лиама так сильно. — Просто из-за ревности и нежелания меня делить? — Хрипло спрашиваю. Вопрос сам слетает с губ с глухим рычанием, с болью и неверием, что он настолько жесток, чтобы уничтожить живущую внутри душу. — Альфа — не паразит, не присосавшаяся к тебе пиявка и не он истощает тебя — наоборот дарит кучу возможностей, усиливая и насыщая магией тело. А ты говоришь о нём как о чём-то омерзительном, что словно опухоль хочешь отсечь? — Я бы назвал его бессердечным, если бы не видел влажный блеск в глазах, заполненных виной. — Это душа, Лиам, душа такая же как ты. Это вторая твоя часть, твоя сила и инстинкты, твоё чутьё, твоя животная суть, твоя связь с природой и Великой Матерью, твоя нить с лесом, луной, целым видом. Это превосходство формой, это разумный хищник, защита и мощь. — Почему он этого не понимает? Почему не видит? — Он, блять, живой, дьявол, да у него прав в разы чем у тебя больше! Ты хотя бы представляешь что альфа чувствует, слыша как ты ищешь варианты его устранить, чтобы и дальше жить с кайфом? Он не сраный нарост на твоей заднице, что ты отсечёшь скальпелем! — Меня несёт, в глотке подрагивает, кончики пальцев немеют от холода, а в груди печёт. Скатываюсь стремительно с кровати, штаны подхватываю и натягиваю на задницу. — Я теряю не только тебя, детка, я себя потерял уже. Я себя больше не чувствую. И всё, что происходит в моей жизни в последнее время похоже на непрекращающийся кошмар, временами разбавленный тобой. — Извлечь?! — Моему возмущению нет предела. Меня разрывает на части, крошит от понимания к какому пиздецу мы пришли, а ведь казалось наконец достигли глубины и стабильности. Я не мог ему доверять — он пошёл на ритуал и усмирил меня, успокоил, дал понять что на многое готов. Он произносил перед всей стаей слова, что с моими звучали в унисон. Десятки ритуалов. Связь, что ощущалась крепче и нерушимее стали. И вот итог. — А потом ты, чтобы не терять себя во мне, захочешь как новообразованный орган и меня изнутри вырезать? Вот так просто? Это пришло в твой гениальный, блять, ум? Уничтожить во имя известной лишь тебе цели? — Боль выплёскивается ядом, а влажность глаз напротив не становится тем самым рычагом, что переключает меня на другую передачу. Не тормозит. — Ах, как я мог забыть, я ведь сам был лишь способом достижения поставленной тобой задачи. Образец для исследований, что случайно истинным оказался и спутал твои ебучие планы. — Ты говорил, что гордишься мной и обожаешь всё во мне, сумел полюбить и принять, простить. Ты клялся быть всегда и навсегда рядом, но стоило повиснуть угрозе над альфой, как готов от меня отказаться? Так запри в теле зверя, как это было когда-то со Стивом и проживи пару десятков лет с кайфом, имея его под хвост. Забудь о недостаточном, сломленном мне! — Ты, блять, с ума сошел, просто ёбнулся на всю голову, — выдыхаю, отвернувшись. Шумно дышу, хаотично комнату рассматривая. Пытаясь себя хотя бы чем-то отвлечь. — Становится хуже, Кайден. Я могу не делать вообще ничего, если это настолько принципиально. — И здесь сейчас прозвучит какое-то «но», что разъебёт меня окончательно. А я слышать это не готов, только никто нахуй не спрашивает. — И у нас будет возможно несколько месяцев, возможно, если очень повезёт — несколько лет. Разум гения очень хрупок, большинство известных случаев заканчивали крайне печально. По общедоступным данным — за редким исключением некоторые уникумы переживают порог в тридцать лет. Остальные или сводят счёты с жизнью, потому что мозг начинает себя исчерпывать и уничтожает различными способами или организм сам внезапно сдаётся. Многие уходят ещё детьми. Я пережил примерно две трети по срокам. Рецессивный ген играл мне на руку, но даже тогда были огромные риски. И до пробуждения альфы ты прекрасно видел… ты знал, что со мной происходит. Не так страшно и часто как сейчас, но это лишь доказывает, что у меня не так много времени осталось. — Ты притягиваешь это за уши. Необязательно извлекать альфу, чтобы спастись! Достаточно просто принять себя! Прекратить разрушать и без того хрупкий, уязвимый разум ебучей ревностью, которая не имеет никакого смысла! Не альфа это с тобой сделал — ты! — Я, — кивает. И в его глазах что-то гаснет. Вот так по щелчку. Исчезает свет, что бил изнутри, ослепляя. Словно кто-то нашёл переключатель или лампочка сошла со срока годности, исчерпав отведённое ей время. — И потому я молчал все эти дни, потому что ты не понимаешь с чем я сталкиваюсь и насколько мне плохо. Ты не поймёшь, но ждёшь ответов, к которым не готов. — Я к подобному и не стану готов. Это нереально, — отвечаю, нахмурившись. Не хочу на него орать. Как бы не было ёбано и обидно… не хочу, не могу. Пусть он и рвётся совершить ошибку, это всё не убивает любовь. Не убивает то, что глубоко проросло у меня внутри к нему. Что-то сильнее чем боль. Что-то сильнее и важнее всего остального. Я ведь его своим смыслом, своей вселенной сделал. Поклоняться, блять, готов. От всего отказаться в пользу его. Но?.. — Вариантов здесь всего несколько, детка, — садится, закутанный в тонкую простынь и зябко ведёт плечами. — Или я не делаю вообще ничего, пуская на самотёк и даю тебе желаемое, надеясь что у нас будет хотя бы несколько лет, пока я не потеряюсь в лабиринтах собственного разума окончательно, в непрекращающейся галлюцинации застряну. Возможно, просто рано или поздно сделаю что-то с собой, только бы эта пытка прекратилась. Или же, когда начнёт становиться совсем невыносимо — отдам абсолютный бессрочный постоянный контроль альфе. Навсегда. У тебя будет любимый зверь и всё то время, что он в теле волка проживёт. Или мы найдём другое решение, где у меня получится извлечь альфу и остаться рядом с тобой простым смертным, слабым человеком с разумом гения, что всегда будет с тикающей бомбой спрятанной внутри. И мне не нравится нихуя из озвученного. Вообще нихуя. Я против всех сраных «или». — Или ты сольёшься сознанием со зверем и прекратишь эту ненужную всем борьбу. Ощутишь себя полноценным оборотнем, о чём давно мечтал, ради чего был готов мной пожертвовать, ввязываясь в исследования. — Я не могу. Более того… я не хочу этого делать. Я попробовал дважды — дважды не вышло. — Да ты даже не старался как следует! Ты не дал себе время! — Вырывается отчаянно. — Или я не дал время тебе натрахаться и наласкаться с альфой? Тебе было мало твоего покорного, хрупкого, вкусно пахнущего мальчика, что вызывает такой искренний и яркий восторг? — Яд, начинает казаться, что под нами уже шипит пол, потому что тот с его цветочных губ капает. Прожигает дерево кислотой. — Я не буду извиняться за любовь ко всем проявлениям твоей личности, Лиам, — а он всё делит и делит, делит и делит. Начертил долбаных линий, установил разделители, возвёл стены, огородился. Выкопал рвы и наставил баррикад. Огромные острые шипы во все стороны. Себя же ранит… Так глупо ранит. — Мне не нужно время. Я не смогу. Мне некомфортно. Я не чувствую себя и потерял вкус к такой жизни, у меня нет мотивации двигаться дальше, я ничего не хочу. Мне плохо, больно, тяжело, никак. Я вижу твою реакцию на альфу и это меня уничтожает. — Ты сам этого хотел, — указываю на него пальцем. — Тебя никто не заставлял, никто не принуждал, никто не просил! Ты мечтал быть равным — стал!!! Какого хуя, Лиам?! Так нельзя! Захотел включил — захотел выключил — захотел нахуй извлёк! А что потом будет? Передумаешь снова? Вернёшь его себе как брелок? Снова внедришь? Снова, блять, поймёшь что не вывозишь и так по кругу? Ты подумал о нём?! Это тебе что шутки? Он живой!!! Ты понимаешь что это слово значит вообще?! Живой!!! У него есть чувства, желания, мнение. Он ещё больше чем ты одинок, и не успев обрести голос, оказался задушен собственным человеком! Это пиздец! — Если ты хочешь быть с ним — я могу исчезнуть и прекратить изматывать и себя, и вас. Обоих. Я мешаю ощутить «полноту связи», понимаю. Но… так вышло, Кайден. У тебя в паре, данный видимо в наказание — самый дефектный из возможных вариантов. Но уж какой есть… — Да твою мать. Я же не об этом. Блять… Я же не о… Да почему всё так? Почему так? За что? — Если этот вариант тебе ближе — хорошо, я приму. Не один лишь ты ради меня на всё готов. Я готов ради тебя даже на отказ от существования в теле человека, отдав бразды зверю и отсекаясь. Добровольно. Если это твой выбор — я согласен, я готов, правда, — я не готов! Я сука не готов ни от кого отказываться! Что он несёт?! Что он, блять, несёт?! У меня ледяная дрожь стекает не по коже — по сердцу. От решимости, которой горят его глаза, от взгляда, что замер и остекленел практически, словно он глубоко в себя ушёл. То ли в диалоге с альфой, то ли в попытке спровоцировать обращение. А у меня паника смешавшаяся с шоком — убивают и обиду, и ярость. Страх заполняет до краёв. В глазах кажется меркнет реальность. Секунда — рядом с ним оказываюсь. Беру влажное от скатившихся слёз лицо в руки, всматриваюсь в глаза, что будто сейчас ничего не видят. Его словно уже нет, а я от одной лишь мысли об этом — умираю по крупице, покрываются органы некротической тканью. — Лиам? Родной… о чём ты вообще? Прекрати… — Шёпот, едва слышно, щекоткой по губам. А он не реагирует. — Я не готов тебя лишаться, что ты придумал, что за бред слетает с твоих губ? — Паника-паника-паника. Она везде. Я смотрю на его приоткрывшийся рот, глажу розовые губы, красивые, так похожие на лепестки сакуры губы, что целовал сотни раз за этот год и не насытился им даже на сраный процент. Я смотрю на обострившиеся черты и тени что залегли под глазами, на крошечные морщины в уголках, на посветлевшие на кончиках ресницы. Смотрю — не могу насмотреться, вспоминая как он уничтожал мою выдержку своим появлением в жизни. Вспоминаю ту ветеринарную клинику, небольшой кабинет и искру интереса, что мерцала во влекущих меня своим пламенем глазах. Вспоминаю первый поцелуй, жадность рук, мелодичность стонов и как он отдавал себя, каким бы ни был протест внутри. Я вспоминаю так много всего, за считанные секунды мелькают сотни кадров. И он предлагает вот так отказаться от него?! — Лиам? Вернись ко мне, — мольба, пропитанная страхом, пока он замершее, но всё ещё дышащее изваяние в моих руках. — Пожалуйста, ты пугаешь меня, ты снова пугаешь меня до истерики, не нужно никуда исчезать, не нужно ради меня жертвовать, и вот такими поступками любовь заслуживать не нужно тоже. Лиам… Сладкий мой мальчик, маленький, ты чего? — Я сейчас сам упаду в истерику и располосую когтями стены. — Не молчи, — глажу его по скулам большими пальцами, прижимаясь нос к носу, сгорбившись, чтобы быть на одном уровне. Неудобно и похуй. — Лиам… Блять, что я наделал?.. Перед глазами плывёт. Ужас сковывает, вдыхать удаётся с трудом. Его тело как марионетка мной управляется. Ни капли сопротивления. Ни капли вообще ничего. Ноль реакции, когда к себе прижимаю, приподняв его над полом, стискивая в крепких объятиях. А руки Лиама повисают словно плети вдоль тела. Великая Мать… у меня сейчас сердце нахуй остановится. Может и правда нужно было попробовать полуформу. Ну не нравится это Ульве и пошла омега нахуй, подстраиваться под неё никто не обязан. Он, в конце концов, не просто собачонка у неё на привязи — гений. И они бы соперничали ещё больше, ведь даже у нас были разногласия, когда мы в полуформе. Нам обоим хотелось брать инициативу. А у него патологическая ревность и непринятие зверя. Ты прав, да. Соглашается альфа, выглядя задумчивым и печальным. Я боюсь за него, Кайден. Очень сильно боюсь. Он о многом молчит, потому что не может соврать, а правда выливается в подобное дерьмо, что лишь вредит нам всем. Ему очень плохо и с этим надо что-то делать. Надо спасать его, Кайден, надо блять его спасать, куда и как мы без него?.. Куда этот мир скатится, он же такой один, самый исключительный, нужно всеми возможными способами сохранить его. Ты всегда на стороне человека. Чем удивляет неслабо. Пока я пытаюсь отстоять права альфы, как сраный адвокат — мой собственный зверь всеми своими лапами за апельсинку, в которую влип задолго до появления у него волка. Порычать и побегать под луной, загнать дичь или повязать — прекрасно. Но длинные пальцы в шерсти, тихий шёпот и мелодичные стоны, горячий жадный рот, его влажность и мягкость, аромат гладкой кожи и самая восхитительная задница… Я понял. Это его тело, Кайден, и лишь ему решать, что с ним делать. Если у него и правда не получается, а это не выглядит капризом, ты сам видишь, то зачем мучиться? Кому станет от этого легче? Если он от нас уйдёт через месяцы или несколько лет, просто не выдержав и застряв в играх, умирающего, отработавшего свой срок разума? Позволит себя выжечь, ради тебя оставаясь «полноценным». Тебя это устроит? Меня — нет. Он мог никогда и не стать альфой. Нам повезло ощутить каково это, но в сущности моё к нему отношение — полноценный он оборотень или рецессивный — нихуя не изменилось. Я буду любить и всегда приму его. Любым. Надеюсь, что и ты станешь наконец-то уважать его выбор и решения. Я уважаю. И орёшь, что он придумал хуйню и издевается над полюбившейся тебе волчьей задницей. Можно подумать ты сам его не касался и не кайфовал так же сильно. Не меняет ничего. Если мне придётся сделать выбор, он будет очевиднее некуда. Человек, Кайден, именно он, как бы не хотелось познать полноту связи. Человек, если это ему поможет и от страшного сбережёт. Лучше пусть он будет без личины зверя, но в порядке, живым и спокойным, радостным, чем с волком, но насквозь больным и несчастным. Он ведь даже не хочет просто попытаться. Попробовать прочувствовать это. Слиться. Прожить. Позволить всему происходить. Втянуться. Прошло слишком мало времени. Прошло достаточно. Если ему даже после такого короткого промежутка невыносимо, то станет хуже, Кайден. А куда хуже, если уже полнейший пиздец? Ты готов его потерять? Серьезно? Просто из упрямства и желания трахать альфу? Ты ёбнулся? Я этого не говорил. Я и без того чувствую твой протест и желание защитить волка, в которого ты так сильно влюблён. Не издевайся над Лиамом, иначе видит Великая Мать, я сам себе откушу голову, только бы тебя наказать за него. Дожился, блять, мне угрожает собственный зверь, ахуенно вообще. А Лиам всё ещё в моих руках безучастный и притихший. Вот и поговорили. Вот и потрахались. Вот и устроил ему приятный романтический момент с розой, чтоб она нахуй трижды завяла. Хотел доставить удовольствие любимому, в итоге всё дошло до полного пиздеца и как теперь это исправлять — не имею ни малейшего представления. Но… Но альфа прав. Как бы внутри меня не бурлило всё в протесте… выбрать альфу, отказываясь от человеческой сути Лиама — маразм. Как бы ни было горько, как бы не обижало это, как бы не бросало в слепую ярость, я отказаться не готов и выбирать не готов тоже. Он важен, очень важен и очень нужен мне, а ещё я обещал поддержать в любом из начинаний, и если ему не хватает веры в себя — за него верить. Он — не худший вариант, не дефектный и не испорченный — просто другой. И намного лучше и выше всех, с кем я знаком. Жаль лишь, что апельсинка этого не понимает, и сам же гнобит, принижает и смешивает себя с дерьмом. — Лиам… — снова тихо зову, подойдя к постели — аккуратно укладываю его и сам ложусь рядом. Натягиваю на нас одеяло, оплетаю его руками, вжимая в себя кожа к коже. Вдыхаю любимый запах, заполняя им свои лёгкие до отвала, дышу им, чувствуя как прокатывается по внутренностям дрожь. А паника всё не исчезает. Я боюсь за него, я боюсь без него же остаться, я боюсь просто всего, проклиная тот миг, когда мы здесь оказались и у нас появилась возможность передать часть моей силы, помещая в его тело, чтобы он преобразовался. Зачем я предложил? Зачем он согласился? Зачем вообще подобное было кому-то известно? Лучше бы мы находились всё ещё в Суринаме. Да, жарко, да климат не тот и было очень тяжело привыкнуть, но там мы были предоставлены друг другу и ни о чём не задумывались — наслаждались. Совместные вечера, прогулки, купания. Чувственное наслаждение, эмоции, что даже в воздухе прощупывались. Мы были так счастливы, так близки, так… Сейчас же кажется что-то сломалось. То ли у нас, то ли у него. Боль и нестабильность начали замещать положительное. Гасить яркость, подменять оттенки, высасывать радость. Он был так счастлив во время нашей брачной клятвы, и последующие дни так откровенно при всех отдавал себя, цеплялся, даря это ощущение, что я весь его мир и он безусловно мне доверяет. И что я сделал? Наорал и обвинил, заставил усомниться в том, что он все еще мне вопреки всему, всегда и навсегда необходим. Как воздух. Не изменилось. Не стало слабее — наоборот. Просто… мне жаль альфу. Мне очень и очень жаль. А ещё мне стыдно перед ним, ведь говоря что буду рядом, нашептывая сочащуюся из меня нежность, лаская и обещая быть рядом — напиздел. Вот так красиво, откровенно напиздел. И проебался. — Лиам, хороший мой… — смотрю на его лицо, на то как успели опуститься веки, пока я погряз в мыслях. Дыхание стало размеренным, словно он от стресса, согретый моим телом вырубился. — Я так сильно тебя люблю, я так много чувствую, это намного больше чем всё, что придумали и люди, и звери. Я никогда не откажусь от тебя. Никогда, сладкий мой, — убираю от лица длинные пряди, пропускаю руку ему под шею, притягивая ещё ближе, затаскивая на себя почти целиком. Баюкаю в объятиях и не могу сомкнуть глаз от переживаний и стыда, что разрывает на части. Я наорал на него, когда он показал свою уязвимость. Я блять просто накричал как долбоёб, пока у него от слёз блестели глаза и голос подрагивал. Ему многого стоило сказать всё прямо и не скрывая, сказать как есть, а я в душу его распахнутую своей обиды и злости нахаркал. Уёбок. Просто уёбок и дебил. — Прости меня, душа моя, прости меня, моё сердце, ты для меня всё, — шепчу, надеясь, что на границе сна и яви он всё же слышит. — Я рядом, и я всегда буду рядом, клянусь. Какой же ты у меня хрупкий, насколько же удивительный. Я просто долбоёб, что не умеет правильно. С тобой ведь нужно по-особенному… — Слова стекают с губ едва различимо. Альфа внутри в согласии рокочет одобрительно. Не злится. Не осуждает. Не вставляет шпильки. Понимает всю сложность ситуации. — И я не отдам тебя, ни забвению, ни безумию. Не отдам. Ты мой. — Целую тёплый кончик носа, гладкую кожу лба, шёлк волос на макушке и затихаю. Теперь нужно выход искать. Пару месяцев назад спасали блять Стива. Теперь и нас коснулась беда. Жизнь не отпускает из тисков и продолжает сжимать. Испытания сыплются одно за другим. Ещё и мать с братом… Не вовремя, стоило подождать и после это решать. Теперь я просто утону во всём этом нахрен. Где сил взять? Где?.. Ресурс лишь тратиться и не восполняется. Я так устал… И совета спросить не у кого. Не к кому обратиться. Никому нашу проблему не понять. Уникальный же случай. Ебалось бы оно всё, а…