Нейромедиатором по струнам души

Дон

— Избегаешь меня, мой альфа? В последнее время «мой альфа» я слышу так часто, встав во главе стаи, что прозвучавшее голосом Уолта привычное, даже обыденное обращение — тупо не должно вызывать бурю эмоций, но вызывает. Для стаи «мой альфа» — знак уважения, признания, преданности и принятия. Только от Бушара воспринимается иначе, да и смысл в это вложен иной — потому обмурашивает без шансов. Внутри откликается… Как же сука откликается, я в ахуе. Отвыкший за эти дни от того как Уолт воздействует на меня, теперь сижу и пропитываюсь сучьей дрожью, а в голове пляшут цветные кадры. А я же блять почти поверил в то, что сумею удержать себя в руках, что за время разлуки успокоюсь, стану стабильнее и ко мне вернётся здравый смысл. Наивно. Наша связь — огромные риски и полный пиздец в перспективе. Мне нужно вернуть себе способность принимать правильные, пусть и сложные решения и думать башкой, а не сердцем и членом. Для всех нас будет сильно лучше, если мы с Уолтом останемся в прежних братски-дружеских отношениях, откатываясь обратно. Для всех нас подобный расклад будет наиболее безопасен. Так вышло, так мать его вышло, быть может не стой я во главе стаи, тогда стоило бы попытаться… Или нет. Я не знаю. «Мой альфа»… Великая Мать, это звучит потрясающе, но вместе с тем ощущается чем-то неуместным, пугающим, будоражащим и лишним. Мне неловко, дискомфортно и страшно. Я с лёгкостью могу признать свои чувства к Бушару, они есть и я не отрекаюсь от собственных слов о том, что люблю его. Но любить его и вступать в сомнительные, порицаемые, опасные для нас и наших семей отношения — разные вещи. Наверное, Уолт считал, что разлука поможет мне примириться с произошедшим, но эффект оказывается другим. Ему не стоило оставлять меня одного блять. Как бы это не звучало. Ему не стоило уезжать, пока между нами всё не приобрело стабильность, если конечно это то, чего он действительно желает… Я хотел услышать его сочное «мой альфа» шёпотом или стоном. А лучше мне в кожу. Вот так капельками слюны, влажным поцелуем, трепетом прикосновений. Я очень хотел этого совсем недавно, пока Уолт не улетел на другой конец мира и теперь я давлю вообще все желания внутри, теперь я сам иду в противоположную от него сторону, позволяя сомнениям начать заполнять. До краёв. Отравлять меня. Подменять нужду в нём на согласие с тем, что лучше не давать нашим отношениям развития, не подпитывать эту зависимость, не усугублять, пока мы не вышли окончательно за рамки. Уолт далеко. Слишком далеко, блять. Слишком далеко в момент, когда мне нельзя оставаться наедине с собственными мыслями. Слишком далеко, и я расстояние это ненавижу всем своим существом. Не хочу обезличено, не хочу просто слышать на другом конце провода — рядом его хочу. А от противоречий рвёт сраную крышу. Всё смешивается внутри, разбухает и тревожит. Меня мучает чёртов навязанный контакт. Да и допустить этот звонок было блядской ошибкой. Не зря же я игнорировал его далеко не один день, борясь с раздражением, тоской и обидой. Нужно было просто двигаться дальше в выбранном направлении, плевать что скучаю до истерики. И лучше было бы положить трубку, тупо сбросить вызов, вернуться в машину и уехать домой. Сосредоточиться на семье, стае и обязанностях, найти утерянные смыслы в своём сраном существовании, прекратить тонуть в жалости к себе. Прекратить сочится песком как чёртовы часы, в ожидании, что мои бреши будут залатаны и я стану работоспособен, а не разбит. Великая Мать… Любовь. Блять. Дерьмо. Меня так блядски ломает, что я в тщетной попытке сбежать от накрывших слишком плотно чувств — грузну в огромной куче слишком противоречивых эмоций. С головой. Проваливаюсь в эту кроличью нору, блуждая в темноте неизведанного пространства, испуганный и потерянный до пиздецов. Без него потерянный. Снова. Уолт ведь моя стабильность. Я сам вручил в его руки этот долбаный контроль над моим состоянием. Всегда так было. И являлся он не просто правой рукой, а незаменимой поддержкой. Он весь стал незаменимым и знал когда, как сказать подходящие слова, направить, уничтожить пробудившиеся во мне сомнения, уничтожал отчаяние, развеивал страхи. И я уверен, что будь на месте Уолта кто-то другой, узнай Бушар, что я вдруг помешался на каком-то там альфе, то популярно объяснил бы мне, что я просто привык любить волчицу и только лишь поэтому принять другие виды отношений стало нереально, невозможно, проблематично. Бушар сказал бы, что для меня стало нормой много лет сходить с ума без Лей, ревновать её к другим, мечтать о том, чтобы она стала наконец моей, рваться присвоить её или же наоборот — вычеркнуть навсегда изнутри, вырвать с корнем. Я просто дошёл до того, что чувство сроднилось со мной и прошило насквозь, пропитало, стало родным, а быть влюблённым в кого-то своего пола, в равного, в волка — крах, край, пиздец. И хуёво мне не потому, что «это» отвратительно или недопустимо, просто я в ауте и не могу договориться с собой и бунтующим без пары сердцем. Уолт говорил бы, что мне стоит попробовать с испытаниями справиться, ведь на всё воля Великой Матери и она посылает нам соизмеримо возможностям. А я — сила, я — мощь, так кто тогда сумеет, если не я? Уолт встал бы на мою сторону, пошёл бы даже против установленных правил и не отговаривал от попытки построить личное счастье. Он бы не открещивался от меня — рискнувшего всем придурка, что на другом помешался внезапно, а смело бросился навстречу испытаниям вместе со мной. Плечом к плечу, как всегда было. Не осудил. Кого-то другого? Вполне. Меня? Нет. Только дело касается его напрямую. Нет сука «метафорического альфы», какого-то там «другого волка» или моей внезапно появившейся влюблённости в равного. Есть он — чёртов Уолтер Бушар, что одновременно и мои дополнительные мозги, и причина ебейшего неспокойствия. И вот как это вывозить, если без него простейшее даётся с трудом? Я — сучий инвалид без рук и ног, одно лишь туловище с судорожно сжимающимися лёгкими и колотящимся обезумевшим сердцем. Мне не просто тяжело. О, нет, мне без него невозможно и это осознание даётся крайне болезненно, нелегко. Потому я и пробую нарастить дистанцию, пока выдался шанс, пробую собрать свои мозги, соскрести их нахрен, чтобы не обосрать отношения с Лей и не спалиться перед остальными в том, что нестабилен. Но печальная правда заключается в том, что когда рядом нет Уолта — нет лучшей версии меня. Проёбано. Голый факт. Нахрен раздетый. А лучше бы подо мной был голым он… — Избегаешь меня в нашей гнетущей реальности полной ожидания. — Никаких вопросительных интонаций. Добавляет известный нам обоим факт. Интимно. Почти шёпотом. Сука нежно… Тише. И прав ведь — избегаю. Я не избегать его не могу, потому что снова со всей дури отпиздит. Накроет в полную силу. Потому что скучаю до крика и ревную даже к семье, к чужой стране и лесу, к долбаному постельному белью, ведь оно прикасается к обнажённому телу, ароматной раскалённой коже — а прикасаться я хочу. С ума схожу. Отвратительно без него слабый и зависимый. — Зато приходишь ко мне во сне. — Пиздец. — И я не хочу открывать глаза, потому что под опущенными веками мы вместе. Но ты смотришь, уверенно сверкая горящим взглядом, прижимаешь к себе, присваиваешь как всегда жадно. — Короткая пауза. Тягучая как карамель. — В эти моменты я не хочу просыпаться. Не хочу возвращаться в реальность, в которой тебя рядом нет. — Подлец. Так нельзя сука. Так, Великая Мать, нельзя поступать. И первый же порыв — немедленно сбросить вызов. Трусливо и молча. Отдышаться и забыть. Не допустить прозвучать словам, что изничтожат меня к ёбаной матери — просто не выжить после. Не позволить и всё, принять грёбаное — правильное! — решение, взять отсрочку, оборвать толстую, крепнущую даже пока его нет рядом нить. Только вместе с тем сердце трепещет в глотке от волнения. Слышать его… Даже просто слышать — кайф невъебенный. Невыносимый. — Знаешь, что я осознал, пока летел в Норвегию? Спать не получалось, по телу всё ещё скользили фантомные прикосновения твоих рук и губ, на языке ощущался твой вкус и меня пьяно вело от возбуждения, мурашки не прекращали атаковать, а от понимания сколько всего произошло между нами и сколько произойдёт после — дрожала кажется сама душа. Как же с тобой было… Это слишком хорошо. Я не могу выбросить из головы нашу ночь, Дон. Я не могу перестать прокручивать каждую мелочь. Мне не страшно тобой гореть. Я не стану это тушить, даже если ты будешь меня умолять. Ты нужен мне. Безумно. — Ну вот и что ты делаешь? Зачем ты так, Уолт? — Устало выдыхаю, тру переносицу, смотрю на то как Лей усаживается в машину. Открывает окно со стороны пассажирского сиденья. Поворачивает голову в мою сторону, а я взгляд её встречаю и не понимаю, что чувствую… Чего во мне больше скопилось? Стыда? Как можно было так долго желать её, так отчаянно надеяться, что между нами что-то станет возможным, наконец-то получить в свои руки, оказаться в ожидании совместного ребёнка и не кого-то, а омеги, а после просто въебаться в лучшего друга с разгона, разбиться об него и чувства, что внезапно раскрылись полыхающим цветком? Облегчения? Ведь что бы у нас с Уолтом не вышло — у меня всегда будет Лейла. Жена — моя новая стабильность? Не замена, не она, так неправильно даже просто думать. Она — чудо и чудо в себе же несущая, она — моя жизнь, моё сердце и я без ума от неё, обожаю всем своим существом. И даже если, даже если вдруг мы с Бушаром разорвём эту уплотнившуюся нить — я никогда не останусь одинок, с печально разбитым сердцем один на один с болью. Обиды? Великая Мать не поскупилась в последнее время, но я не понимаю: за что? Что я такого сделал и чем заслужил подобные испытания? Ярости? Хочется разорвать каждое сомнение на мелкие ошметки. Разодрать убогую реальность на лоскуты. Всё переиграть. Вернуться в определённые моменты и не допустить или наоборот намного раньше забрать. Ярость на жизнь, на себя, на братьев, на отца и мать. Ярость… что переходит в отчаяние. И любви?.. Огромной как чёртов земной шар. Любви так много, что сердце в груди распухает, словно в теле увеличилось количество крови. Раздуваются вены, пульс частит вибрацией в артериях. Меня скоро к хуям разорвёт. Я один на один с чувствами блядски проигрываю. — Хочешь почувствовать меня? — Хочу заорать в голос, так громко, чтобы оглох вокруг весь ёбаный мир, потому что Уолта сейчас нет рядом, а ещё мы не можем. Мы. Не. Можем. Нам нельзя. Но я хочу все те ужасные и одновременно с тем прекрасные вещи, о которых он говорит. Не должен, не имею права, вероятно, этим вообще испорчу всю свою, да и не только свою жизнь. Но это не мешает мне хотеть. Бояться и хотеть его до одури. — Дон. Пожалуйста. Дай мне хотя бы что-то кроме своего протеста и обиды. Мне тоже тяжело. — Ты сам уехал, — напоминаю, процедив сквозь зубы. Сука… — Просто уехал, зная, что меня вывернет наизнанку от противоречий потому что нет ни капли уверенности. Ни в чём. Зато миллиард сводящих с ума сомнений. Ты просто уехал и теперь: «Дон, пожалуйста»… Так нечестно, Уолт. — Уехал, да. И увидел своими глазами то, что Стив стал другим, я должен был его увидеть, я по-другому не мог. Мой брат, Дон, мой младший брат, что всегда был безрассудным борцом то с самим собой, то с другими. Дерзкий, заносчивый, резкий придурок, держащий слишком многое в себе — вызрел в мужчину, столкнувшегося с тяжелейшими испытаниями. Он справился с ними. И если он смог, то почему не можем рискнуть мы? — Потому что мы живем среди своих в отличие от него. Мне в очередной раз напомнить тебе о том какие могут быть последствия? Стив уехал и это во многом облегчило ему жизнь. Если же рискнём мы — пострадают наши семьи и не только они. Я не просто альфа, — проглатываю почти прозвучавшее «твой», — я — вожак стаи, Уолт. Я. Блять. Вожак, — шиплю тише, раздражённее, отчаяннее. — Я знаю, это невозможно забыть. — Был бы я просто волком, можно было бы выёбываться и искать другие варианты, вплоть до того, чтобы свалить вон как твой брат в Норвегию. — Не даю ему говорить, сразу же перебивая. Мне просто надо всё вывалить, иначе не смогу. Надо выпустить. Надо высказаться. Выплеснуть сука, выплеснуть до капли — разрывает изнутри. — Но я не могу свалить. Я не могу всё бросить. У меня скоро родится дочь, Бушар. У меня мать, потерявшая всё: и мужа, и сыновей, и лидирующую позицию в стае. Я не могу. Блять, не могу, так нельзя, так неправильно. Помимо того что наказуемо. — Ты прав. — Я знаю, что прав, но не хочу, чтобы он соглашался. Хочу, чтобы убеждал и спорил, чтобы доказывал, чтобы одержимо твердил что без меня ни секунды не сможет, что без меня теперь невозможно даже дышать. Я прав, но правота меня не радует. Нисколько. — Только твоя правота, не мешает мне удивляться мудрости, которую я услышал в словах Стива и поддержке, что не ожидал от него получить, поддержке, Дон, вместо осуждения. Слышишь? Никакого отторжения ни в его, ни в глазах матери. И это восхитительно, Дон. То принятие, что я получил от них. То, как открыто мог говорить о своих чувствах к тебе. — Звучит нереально, — мысли вслух. — Мне завидно. — Нехотя признаюсь. — Потому что я ни с кем, кроме тебя, не могу о подобном поговорить. Нет Дэна рядом, Дениса тоже нет, пусть он и придурок, который вникать во что-то никогда не любил. Кейт не помогает, Лейлу ни к чему грузить. Я один. И больнее всего то, что ты далеко в такой непростой период. Ненавижу тебя за это. — Выливается изнутри и на языке жжёт. — Тебе хватило сил бросить меня и уехать. А у меня не хватает сил задушить в себе всё это. Я только начинаю уговаривать себя, как всё осыпается трухой. Ещё и это твоё дерьмо — «мой альфа»… Не твой. — Рычу зло. Рычу от бессилия, рычу потому что бесит говорить это в кусок микросхем, обтянутых пластиком — я бы ему в лицо всё высказал с удовольствием. Если бы смог проронить хотя бы слово, потому что стопроцентно накрыло бы от близости. И всё. И всё… — Дон, — слишком интимно, утробно, рокотом, сраными мурашками. — Я уехал не от тебя. А поехал с матерью к младшему брату — это разные вещи, буквально противоположные. — Нихуя не противоположные. — И совсем скоро вернусь к тебе и буду рядом там много и часто, как это возможно. — Урывками прячась по углам как воры — добавляю мысленно вместо него. В постоянном страхе, что кто-то что-то заметит. Постоянно же сгорая от желания повторить. Абсурд блять. Идиотизм двух взрослых напрасно рискующих всем идиотов. — Дон… Зачем ты делаешь с собой это? Зачем вредишь себе? Зачем сводишь с ума? — С ума меня сводишь ты, — глухо, едва слышно, острыми иглами, что не то колют, не то царапают и изрезают, калечат глотку изнутри. — Я вчера разговаривал со Стивом и понял, что больше не чувствую между нами разницы. В тоже время она колоссальных размеров. Опыт так сильно закалил его. Удивительно как всего несколько событий могут стать ключевыми и развернуть жизнь совершенно в другую сторону, изменить вектор, заставить переоценить многие вещи, взглянуть на них заново. — Когда-нибудь я пойму как у Бушара получается уводить меня от тревожных мыслей. Переключать, будто у него в руках есть пульт управления моим состоянием. Бросив в меня то ли признание, то ли откровение, забравшись обеими руками за грудину и начав сжимать в тисках сердце… он вдруг начинает говорить больше о Стиве, чем о нас и этим расшатывает, ведь я скучаю по своим братьям, но в тоже время отвлекает от болезненной темы невозможности наших отношений. Фокусник, не меньше. Фокусы его грозятся довести меня до белого коленья. — А ещё у моего брата двое предназначенных ему… мужчин. — Что? Кто? — Не пытаясь скрыть шока. — Кристиан и его супруг — Гектор. Воистину пути неисповедимы, то ли у Великой, то ли у Господа, кем бы тот ни был. Не уйти от судьбы, Дон, не избежать столкновения, не переиграть с сотню раз, не увернуться от летящих в тебя испытаний — настигнет где бы ты ни был. — Как такое возможно? — Нет, наша ситуация тоже далека от стандартных. Но у меня есть предназначенная мне волчица, помимо связанного со мной на каком-то запредельном уровне волка. У Стива же в паре два вампира. И ладно Кристиан Акоста, он хотя бы был рецессивным, до ритуала, что превратил его в вампира. Но Гектор Лавуа? Член совета и по совместительству супруг Кристиана? Это звучит как нечто невозможное, нереальное, абсурдное. Просто бессмысленно созданные нити связи, что не несут под собой совершенно ничего. Что такая связь может дать им, кроме последствий? Продолжение рода? Нет. Усиление позиций? Каким образом? Для чего это им дано? Для чего вообще подобного вида связь существует, кроме поощрения безумия? Садизм, чёртов садизм. Пытка чувствами — не меньше. — Хороший вопрос, — отзывается, а я веду плечом, в попытке прогнать скользящие по телу мурашки. Его интонация ощущается лаской, а голос проникает внутрь и струится полупрозрачной пьянящей дымкой. Я реагирую так ярко, как не ожидал что буду. Всего лишь голос. Всего лишь говорим. Сотни, тысячи, миллионы раз слышал его, но всё воспринималось не так. Не оглушало. Не заводило. Не причиняло столько невыносимой боли, в которой спазмирует воспалённое нутро. Я скучаю. Очень сильно. По нему. А ещё скучаю по себе прежнему, по тому, кто понимал, что в собственной жизни делать, пусть и горел от невзаимных чувств к Лейле. Давило будущее, душили перспективы, многое пугало, но было прозрачным. Теперь я окружён густым дымом и во многом ослепший. Прорисовываются фигуры, но нужно подойти ближе и рассмотреть. А если не успею?.. Раньше я рисковал лишь собой. Теперь я рискую всем. — И как это работает? — Не слишком меня интересует, но это лучше, чем говорить о нас. И как бы ни сжималось всё внутри — хочу слышать его. Хочу больше. Не так важны слова, как звучащий голос. — Его человеческая суть связана с Гектором, а зверь — с Кристианом. — Не повезло, что тут скажешь. — У Стива очень старая душа. Я когда разговаривал с ним создалось ощущение, что смотрел в его глаза как в пропасть. Это жутко, Дон. Понимать, что я — мальчишка в сравнении с ним, после всего через что он прошёл. Мой брат раскрылся, и теперь ощущается чем-то древним, мощным, тёмным и давящим. В нём вместо привычной для нас магии — тьма. Густая, концентрированная, пугающая, настораживающая. Никогда с подобным не сталкивался. — Теперь меня не покинет тревога из-за того, что он в опасной близости от подобного существа, заполненного тем, что противоположно нашей сути. Прекрасно. Почему бы блять не довести меня до панической атаки сраными откровениями о брате? Великая Мать… Выдыхаю прерывисто, сглатываю скудную, ставшую вязкой слюну и закрываю глаза. Убьёт меня, Уолт точно убьёт меня, вот так на расстоянии задушит стрессом. Я от переживаний, тоски и печали — свихнусь окончательно. Даже Кейт не поможет. Да и чем тут помочь? Разве что отсечением головы. — Ты не успокаиваешь блять. — Я и не пытаюсь тебя успокоить, Дон, — выдыхает, а мне нужно срочно что-то с собой сделать, потому что я так ёбнусь, если каждое его слово будет по мне прокатываться колкими волнами. — Не дыши так громко — заводишь, — и вот этим он делает лучше, по его мнению?! — Я скучаю по тебе, я так сильно скучаю, что все плюсы от близости брата, красивого леса и возможности перезагрузить мозги, разбиваются о самый весомый минус — ты не со мной. А ещё трусливо молчишь и отгораживаешься. Так нечестно, — вот так тоже нечестно, но я прикусываю щеку изнутри, гипнотизирую водительское сидение собственной машины, где сидит моя жена и слушаю его. Молча. Следовало бы, наверное, что-то ответить. Только что? — Поговори со мной, что за нелепое испытание на выдержку? — Я задаюсь тем же вопросом, — хриплю, а не должен, но голос подводит. Реагирую слишком ярко. Вспышками эмоций. Они взрываются нахер как чёртовы фейерверки что так любят люди. — Дон… — Что за нелепое испытание ты сам придумал, уехав? По-твоему это должно было сделать лучше? Я и без того сходил с ума, теперь мне полный пиздец, Уолт. Ненавижу то как ты влияешь на меня, у меня будто нет всех четырёх конечностей. И головы тоже нет, нихуя нет, блять… — Шиплю едва слышно. — Сомнения душили до твоего отъезда и — сюрприз, нахуй! — их не стало меньше после, Бушар. Их не стало меньше! Если в этом был весь ёбаный смысл твоего побега. Я не становлюсь стабильнее — превращаюсь в хаос. Ты лишил меня себя, вот так эгоистично лишил меня себя, и я блять не знаю что с этим делать и не хочу с тобой разговаривать. — Я не мог отпустить мать в одиночестве и хотел увидеть брата. Я не бежал от тебя, Дон. Зачем мне это? — Не знаю, — отфыркиваюсь обиженно. — Зачем мне бежать из твоих рук? От твоих губ? — Слушать его и воровато оглядываться, вдруг кто-то услышит — полный пиздец. Но случайным прохожим так всё равно, что даже обидно. Им похуй. Не похуй мне. Каждое слово внутри резонирует. Больно. И хорошо. Адреналин разгоняется в крови. Я будто мчусь под полной луной, наращиваю скорость с родном лесу, а под лапами земля и обломанные ветви. Когда он говорит вот так, когда становится мягкой и вкрадчивой интонация, когда становится сексуальным — я в ауте. Сразу же. Мгновенно. Очередная потеря рассудка. Очередной прыжок в пропасть. — Послушай, — делает намеренно паузу, а я сжимаю руку в кулак, чувствую, как впиваются начавшие увеличиваться ногти, заостряясь и прокалывая верхний слой кожи. — Всё очень остро ощущается, я понимаю, Дон, и чувствую тоже самое. Сейчас мы в разлуке и потому время тянется очень медленно, кажется, что невыносимо терпеть, а каждая мысль возвращает в наши совместные моменты. Тело просит быть ближе, внутри навязчиво зудит и требует. Но мы чувствуем и это взаимно, слышишь? Кому-то подобное недоступно вообще. Многие мечтают о том, чтобы их вывернуло наизнанку от чувств и утопило в страсти. Не одну лишь простейшую механику движений в сексе, не просто сброс напряжения — что-то особенное. У нас это есть. — У нас есть сильно больше, чем я способен вынести. — Я наблюдаю за Стивом и Кристианом, они так органично оттеняют друг друга, так пристально и откровенно смотрят, их связь ощущается на физическом уровне. Я чувствую запах брата, что источает кожа вампира, пульсацию очень странной, тёмной, но вместе с тем присваивающей метки. Красиво. И если честно вызывает зависть. — Дерьмовая идея была — позвонить тебе, — обрываю его рассказ. Не хочу я это слушать. Не хочу слышать. Метка, смешавшийся запах — невозможность подобного между нами. Он делает хуже. Намного хуже. — Дон, — зовёт, когда я уже почти сбрасываю вызов. — Родной, — тише, а у меня опускаются от боли веки, будто прострелило при попытке взлететь, свалить прочь, прострелило насквозь в полёте. Ну сука, а. Я как птица камнем лечу вниз — летит ухнувшее сердце. — Если я позвоню скажем… после полуночи, поднимешь? — Нет, не подниму. Чтобы не трясло как в лихорадке и не душило от нетерпения. Чтобы не усугублялась зависимость. Чтобы не… — Хочу увидеть тебя. — Вот приезжай блять домой и увидишь, — рычу резко, смартфон в хватке хрустит словно тонкая пластмасса детской игрушки. С трудом разжимаю ладонь, пытаясь успокоиться. — Хорошо, я понял, — спокойно в ответ, а меня бесит ещё больше. Что «хорошо»? Где «хорошо»? Кому «хорошо»? В смысле «хорошо»? То есть, я отказался с ним разговаривать, и он такой: «хорошо»?! Ему «хорошо»? Блять, «хорошо»?! Какое к ёбаной матери «хорошо»?! — Будь в порядке, Дон, — тем же ровным тоном, а меня подкидывает на лавке, когда слышу звук оборванного вызова. В неверии смотрю на гаснущий экран смартфона и едва в силах сдержать себя, чтобы не запустить им в ближайший ствол или не размозжить об асфальт. В горле подрагивает сдерживаемый рык. Я не могу глотать, не могу моргать, не могу сдвинуться с места. Меня окунает одновременно в сраную панику, злость, обиду, боль — всё разом. Будь Уолт рядом, я бы вкатал его своим телом в стену и показал «хорошо» нахуй, я бы показал ему такое «хорошо», какого у него никогда и ни с кем не было, не должно быть и не будет. Не при мне живом. Дыши, Дональд, ты должен быть стабильным. Нихуя и никому я ничего не должен. Огрызаюсь. Грудь вздымается так сильно, словно я пробежал не один километр, пока за мной гнались в спину. То ли осуждение с предрассудками, то ли сама смерть. Мне сложно, но понимать никто не торопится. Проще умничать, чем войти в положение. Проще подгонять. Ты должен тем, кого взялся защищать. Альфа логичен, но это не успокаивает, пока внутри штормит так сильно, что блядски укачивает. Великая Мать, я не доживу до его возвращения. А будешь себя вести подобным образом, он вообще не захочет к тебе возвращаться. К чему твои истерики? Какие истерики, альфа? Где? И чем мне помогут его звонки? Стало лучше после разговора? Мне — нет. Ему тоже вряд ли. Разлука — дерьмо. Ты отказался нормально разговаривать и практически запретил ему пытаться с тобой связаться. Я не запрещал, блять! И с каких пор он берёт и подчиняется? Он всегда окружает тебя комфортом, заботится о твоём состоянии и не опускает руки, даже если тяжело. Связь работает в обе стороны, Дон. Если так сильно ломает тебя, не менее сильно ломает и его. Только у тебя рядом волчица и семья, стая, дом, родной лес. У него лишь изменившийся брат и мать — больше никого. Но ущемляешься и ноешь ты. Потому что это он решил свалить через половину мира — не я. Не от тебя. Ты же помнишь как изгибалось его тело под тобой, как он тянулся всем своим существом, как смотрел и касался. Если кто-то и бежит, трусит и тормозит, то это точно не он. Просто Уолт не хочет давить. Не спорит, не уговаривает, не провоцирует. Он откровенен с тобой, искренне говорит о том как скучает, как хочет увидеть, а ты колешься в ответ. Я бы на его месте обиделся. На его месте стоило бы обидеться на твоё поведение. Не тебе уж точно. Ну конечно, пресвятой Уолтер Бушар и долбоёб Дон, да, альфа? Его ты будешь защищать всегда? Его ты оправдаешь в любом случае? Почему тогда мои чувства идут нахуй? Потому что ты, зациклившись, упускаешь куда больше, чем получаешь. Снова я кругом не прав. Не удивлён. Вернись к Лейле, пора ехать домой. Кейтлин в этот раз оказалась беспомощна. И её обвинишь? Кого угодно, кроме Уолта? Спесивый мальчишка. Кто бы говорил, собственно, только переругиваться с альфой нет настроения. Пусть и не ругань это, а так, бытовуха. А к малышке и правда нужно вернуться, пора ехать в Сквамиш. И я надеюсь, что дорога поможет мне собрать разбежавшиеся мысли. Должна, по крайней мере. Собраться нужно срочно. Не время для терзаний, душевных страданий, скучаний, тоски и прочего. Не время. Сара всё ещё в стае. В стае её братья и их сторонники. Я рискую не одним лишь своим спокойствием или сердцем. Я рискую одновременно всем. Рисковать недопустимо. Время собраться, но стоит оказаться на водительском сидении — растекаюсь липкой массой по обивке. Внимательный взгляд сбоку препарирует мои внутренности. Я ушёл от одного острого винта, что вкручивался мне в висок и напоролся на длинную заточенную спицу. Везунчик, пиздец. — Почему злишься? — Потому что я заебался. — Уолт бросил трубку. — Не совсем так, но… это детали. — Я, конечно, сам молодец и подвёл к этому, но блять, сегодня как будто каждому нужно вскрыть мой мозг. Дон, так лучше. Дон, многие мечтают об этом. Дон, я скучаю, чего ты психуешь? Дон, я не мог иначе. А я должен подстраиваться. А я должен впитывать. Переваривать. Меня сталкивают раз за разом с неизбежным, на меня всё обрушивается. Я что железный? — Нет, — спокойная до неприличия. Прикасается к моей шее, почёсывает у затылка, смотрит внимательно. Травмирует тем, что пытается понять, а лучше бы кричала, быть может в сучьей истерике, в грандиозной ссоре растворились бы противоречия, которых во мне до отвала. Забит ими по самую макушку, из ушей нахуй лезет уже. Я хочу взрыва. Хочу выплеснуть всё. Хочу высказать. Только не девочке, что с мягкой улыбкой, но твёрдостью во взгляде пристально смотрит, не отводя своих красивых глаз. А я мудак блять, я мудило то ещё, беспокою её, а должен наоборот ограждать. Но не получается. Не. Получается. — Ты не железный, на тебя многое свалилось за очень короткий отрезок времени и рядом нет тех, от кого ты привык получать силу, поддержку и близость. Может Кейтлин права? — Делает паузу, массирует мне пальцами шею, хмурится и ждёт, когда отвечу хотя бы что-то. — В чём именно, малыш? — Придушить бы себя, сковать в ошейник глотку, чтобы не рыкнуть в её сторону даже минимально. Она молодец, старается. Я — нет. Я рассыпаюсь. Кейт убеждала меня в том, что стоит что-то поменять: подход, ракурс, с которого рассматриваю события, собственное отношение к происходящему. Поменял. Стало ли лучше? Стало невыносимо, потому что разворошены и без того неостывшие угли. Я проваливаюсь всё ниже, засасывает глубже, чувство раскрывается, заполняя беззащитное перед ним нутро. Чувства сплетаются воедино. Как отказаться после, если моё ядро отравлено, захвачено ими? Обоими. Как это вынести? Как выжить, в конце концов? Зачем Великая посылает нам тех, с кем мы по одобренным ей же законам не можем быть? — В том, что тебе нужно связаться с братом, раз именно он во многом был твоей опорой? Может, если ты вернёшь себе хотя бы часть утраченной стабильности, то это поможет тебе двигаться дальше? Костыль для твоей сломанной ноги, потому что ты не просто хромаешь — ты травмированный и беспомощный остаёшься на одном месте. Уолт вернётся, ты ведь знаешь. Но пока что он занят вопросами своей семьи, на что имеет полное право. И семья у него останется, даже если вы будете вместе, понимаешь? Но семья есть и у тебя. И если есть вещи, что ты не хочешь или по какой-то причине не можешь рассказать мне или матери, возможно, не можешь теперь и Бушару, то сумеешь озвучить брату? — В ней говорит не долг — логика. Только проблема в том, что каким бы логичным не выглядело вероятное решение — оно недопустимо по ряду очень веских причин. — Нельзя, — покачиваю головой, даже не пытаясь скрыть сожаление, которого полон. — Нельзя, Лей. — Поворот ключа в зажигании и звук зарычавшего мотора, приятная вибрация по машине, что отдаётся где-то в копчике. Контроль. Вот такой минимальный. Контроль над бездушной машиной, жаль, что блять также легко нельзя взять под контроль свою жизнь. — Почему? — Если вычеркнуть как факт, что мои братья убили бы и меня, находись я в Сквамише на момент смерти отца, а это знаешь ли задевает и сильно, то остаётся непреклонное — изгнание. Я сам это сделал. Мог отнять их жизни — не стал, нашёл вариант как сохранить их. И у меня нет для тебя ответа на вопрос: какими бы были наши отношения, если бы Дэн и Денис остались дома и маячили перед моими глазами? Велик шанс, что мы возненавидели бы друг друга, и эта ненависть разгоралась и набирала обороты, пока всё не вылилось бы в очередной пиздец, откуда живым вышел бы лишь один, максимум двое, но никак не трое из трёх братьев Морин. — Выруливаю с парковки, оглянувшись по сторонам. Нам лучше бы поговорить не в дороге, но я хочу домой. Меня напрягает Ванкувер, напрягает город, напрягает обилие людей. Всё напрягает, если честно. — Ты мог бы для начала попробовать поговорить на расстоянии. А если почувствуешь, что тянет, то увидеться, организовав встречу. — Звучит как что-то абсолютно нереальное в моём представлении. Но вместе с тем… как бы я не бежал от этой мысли — желанное. Мне не хватает их. Мне пиздец не хватает собственных братьев, я ощущаю пустоту, что образовалась с осени. Есть разные виды одиночества, и я это понял с потерей их. Но чувствовать и желать вожак не всегда имеет полное право. Я не принадлежу себе в полной мере. И никогда не буду принадлежать, такова моя судьба. Таково предназначение. И по всем правилам и установкам, которым положено следовать, правильно это делать — я не могу себе позволить восстановить отношения с братьями. Не могу. Нельзя. Жалею ли? Оглушительно. Обида и боль не исчезли, они всё ещё со мной. Но они слабее любви, что никуда не исчезла, а с появлением трансформировавшихся чувств к Уолту — сердце увеличилось в размерах, сердце заполнено. Ими всеми теперь. Ими. Всеми. Такой пиздец… — Зачем мне возвращать Дэна в свою жизнь? — Интересно, что на это ответит. — Потому что скучаешь? — Смотрю на дорогу, но чувствую прожигающий взгляд сбоку. Чувствую эту особую синхронизацию, когда сердца бьются в едином ритме, эмоции курсируют между нами. О многом просто нет нужды говорить, я и без того чувствую её беспокойство, а она моё раздражение, тоску и панику. — Чтобы не произошло между вами, вы всё ещё одной крови. Вы — Морин. — Ты бы простила своей младшей сестре, если бы она убила твою мать и замышляла ещё и твоё убийство? — Бросаю на неё мимолётный взгляд. — Я не знаю. — Знаешь, Лей, потому что есть вещи, которые невозможно простить. Понять — может быть, простить? Нет. Я могу даже попробовать оправдать их в своих глазах и уверен, что Дэн, если бы я дал ему шанс объясниться, сумел бы разложить всё по пунктам и звучал бы очень убедительно. И Сильвиан никогда не был идеальным отцом, он давил, на меня в первую очередь — уже после на них. Для них было намного меньше запретов и рамок, но именно они оба не выдержали, не простили отцу то, что он связал нас и моя сила — именно моя сила — курсировала в нас троих. Когда ты всю жизнь считал, что равный своему старшему брату, пусть тот и первенец, а значит встанет во главе, то ты начинаешь ощущать себя ровно настолько же особенным. И когда тебя лишают мощи, что была внутри, указывая на различия с тем, кого ты любил как себя… — Ты оправдываешь Дэна? — Хмурюсь, услышав её вопрос, стискивая обеими руками руль, слыша этот тихий скрип кожи, которой он обтянут и не знаю, что ответить собственной жене. Я не знаю, что ответить себе же. Потому что мне как будто бы нужно ненавидеть родную кровь за предательство против меня и отца, но у меня не получается ненавидеть в полную силу. Поступок не просто задел, он уничтожил что-то глубоко внутри меня, навсегда раскрошив кажущуюся монументальной связь. Мы были близки, очень близки, а после всё к чертям рухнуло. Фундамент пошатнулся и произошел обвал, под обломками которого мы с матерью по сей день как неприкаянные, но делающие вид, что в норме, бродим. — Дон?.. — Я не знаю, что отвечать. Для всей стаи, да блять для всех, кто в курсе произошедшего, более чем очевидно, что я должен был, просто обязан был поступить сильно жестче, чем сделал в итоге. Я себя же подставил тем, что не исполнил долбаный приговор, я себе же навредил, оставляя за спиной угрозу в их лице, понимая, что обозлёнными и изгнанными, они станут лишь страшнее как противники, имея возможность собрать против меня целую армию из недовольных и устроить переворот. История знает множество подобных случаев. Это никого не удивит. Скорее наоборот. — Если бы ты знал, что они планируют, ты бы их остановил? — Конечно, — молниеносно слетает с языка. Поворачиваюсь к ней так резко, что реальность идёт рябью и размывается от скорости движения. — Отец много ошибался и никогда не был мягок, но он не заслужил чтобы его убили собственные сыновья. Сильвиан был отличным вожаком и многое сделал для стаи. Мне предстоит научиться быть хотя бы вполовину настолько же хорошим правителем. — Ты можешь попробовать стать лучшим отцом, — осторожно отмечает, словно не уверена в том, как я отнесусь к прозвучавшему. Только хуйня в том, что с этим я тоже надеюсь преуспеть — вырастить свою дочь в любви и заботе, быть отцом, который заслужил чудо, что пришло в руки даром Великой Матери. — Но не предлагаешь мне стать лучшим, чем он, мужем? — Приподнимаю бровь. Цепляет ли? Совру, что нет. Мне хочется быть чертовски особенным для неё, но правда в том, что особенным я никогда не был, скорее пугал открывающимися перспективами. Мы вместе не во имя чего бы там ни было, а вопреки. К моему огромному сожалению. — Если убрать страх и отторжение… ты когда-нибудь смотрела на меня как на того, кого могла бы желать? Искренне хотеть. Я привлекал тебя хотя бы немного? Без связи. — Кейтлин разворошила внутри всё к херам. Во мне так много мыслей, что я не успеваю отлавливать их за хвосты. Разговор с Уолтом сделал ещё хуже. Меня внезапно тянет на откровения, но вместе с тем хочется подальше спрятаться, попробовать успокоить сходящее с ума нутро, прийти в себя. Или свихнуться блять окончательно. Мне интересно: был ли вообще у нас с Лейлой шанс начать всё нормально? Шанс разобраться без вмешательства со стороны? Без случайностей или закономерностей — плевать. Могли ли мы просто попробовать, зацепившись друг за друга взглядом? Есть ли вообще пары, у которых всё начинается сказочно красиво, плавно, чувственно, менее травматично и без сраного хруста обеих личностей, что крошатся под обвалившимся на них грузом? — Это сложный вопрос. — Я в курсе, но мне нужен честный ответ. Это ничего не изменит между нами, Великая свои коррективы ввела без просьб с нашей стороны, и теперь мы так плотно до конца своих дней связаны, что развитие может быть лишь одним. Самым закономерным. Исход просчитан. К счастью. Или увы. Я не знаю, тут не ответить вот так слёту. Как-то что-то да будет впереди. Но будет, это главное, верно? — Я совсем не нравился тебе как мужчина? Просто альфа. — Она ведь сумела меня привлечь даже с приглушённой связью. Чувства появились вопреки всему. Чувства просочились. У меня. Не у неё. И как это работает? И почему подобного не произошло у меня в сторону Уолта? Куча долбаных лет бок о бок. Было понимание, что мы особенные друг для друга, что необходимы пиздец и близки на каком-то невероятном уровне. Тянуло, но без подтекста. А тут вдруг раскрылось. Почему сейчас? Или шаман перекрывал связь не с одной лишь Лейлой? — Я не знаю, — не удивляет. — Нежелание оказаться в ловушке перекрывало всё. Ты был угрозой. Все вы — альфы Морин. Размышлять о привлекательности было как будто бы лишним, особенно если учесть как много внимания сыпалось в вашу сторону от остальных волчиц. — Они бесцветные на твоём фоне, — так просто и правильно звучит, правдиво. — Что не мешало тебе их… — Прозвучит дерьмово, но это почти как подрочить, малыш. Я даже не вспомню всех лиц, какие-то мелкие детали внешности или имена тех, кого трахал. Но я всегда помнил каждый твой изгиб, отчаянно ловил хотя бы мимолётный взгляд. Ты навсегда была отпечатана внутри как недостижимый идеал. — Были ведь красивее меня, я видела, — мягкий свет её глаз добавляет разговору надрыва. Хотелось бы успокаиваться, а мне беспокойно и всё тут. Блять. — Я же повернут на тебе был, просто помешан, и никого, никогда не видел красивее. Ты — мечта, Лей. Каждый дюйм искусен. И нет ничего вкуснее твоих губ. Нет никого вкуснее. — А Уолт? — Спрашивает так просто о сложном. Пиздец. — Какие на вкус его губы? — Как возможная смерть, — звучит стыло, тоскливо и невозможно. Я скучаю по нему. Невыносимо. И хочу, и боюсь увидеть. Прикоснуться будет травмирующим дерьмом. Меня разорвёт от противоречий. Вывернет наизнанку. И кто после назад соберёт? Уолт. Просто отвечает альфа. Уолт соберёт, Дональд. И заставит твою душу с этой плёнкой чужих навязанных взглядов облезть, сбросишь её как змея кожу и заживёшь. Обновлённый, избавившийся от ненужного осуждения, которого полон. Это любовь. Прекрасны все её проявления. Это связь, подаренная Великой Всематерью, что мудра, пусть и с не всегда понятными мотивами. Как же просто брать и пиздеть, просто вот так ронять слова в пустоту. Мы живём в социуме, альфа. Наши чувства не всегда способны победить всё. Дохуя мы победим будучи мёртвыми? Я могу попробовать избавиться от влияния на мою жизнь чужого осуждения, могу громко и в голос заявить о том, что он мой. Но что с последствиями? Слепо довериться Великой? Ты видел что было с теми, кто бросался в эту пропасть, считая, что раз ему послали одного с ним пола пару, то это имеет право на жизнь? У тебя больше шансы. У тебя наследница — омега. На твоей стороне вампиры. На стороне Лейлы. И Уолта. Добавляет следом. А девочка не отдаст своего вожака, не позволит чтобы тебе навредили. Предлагаешь спрятаться как трусу за спиной жены? Ты несерьёзно. В вопросах выживания все способы хороши. В пизду тебя. — Не представляю, насколько тебе страшно, — это уж точно. — Не представляю, чтобы чувствовала на твоём месте. Мне кажется, меня бы не покинула паника ни на миг. Оглядываться, в постоянном страхе, что кто-то что-то заподозрит… Наверное, я бы сопротивлялась до последнего и бежала. Я бы бежала, Дон, потому что во мне нет столько силы. Я боюсь рисковать. — Да все мы боимся. Это нормально. Бояться нормально. Ненормально позволять страху управлять твоими решениями. Ненормально позволять страху лишать тебя прекрасных вещей. Ненормально задумываться о том, чтобы отказаться от невероятного дара. Страх — камень на твоей шее, что тянет ко дну. Ты утонешь с ним. А утонуть — не спасение. С тобой многие поспорили бы, считая, что в смерти освобождение. Недопустимо. — Я тоже боюсь, — признание дается лёгко. — Боюсь безумного количества вещей, что со мной происходят. Сейчас я в ёбаной панике, Лей, потому что чувств во мне слишком много — не получается справиться. Всего слишком много. Ты скоро родишь, — напоминаю, прикоснувшись к её округлому животу, мягко погладив. — А я не представляю каким стану отцом, как быть для неё лучшим, как не накосячить и защитить? Я не хочу облажаться с тобой. Ожившая мечта в моих руках… Это страшно, малыш. Это огромная ответственность. Чудовищная просто. Я не представляю как совместить в себе невыносимую тягу к нему и нужду в тебе. Как не забыть о себе в этом, не потеряться в вас двоих, как не отодвинуть на задний фон стаю и не проебать своё наследие. Я не просто боюсь, Лей, я в ужасе. — Что сказал Уолт? О чём вы говорили? — Спрашивает, своровав мою руку с рычага переключения коробки передач. Переплетает наши пальцы в крепкий замок. — Тебе не стало лучше? Наоборот обострилось? Это потому что ты скучаешь по нему и кололся словами, а после обиделся и ушёл от разговора? — Я настолько предсказуем? — Хмыкаю, покачивая головой. Мне нужно следить за дорогой, но я не могу на Лей не смотреть. Её взгляд приклеивает и не отпускает. Удерживает так крепко — не отвернуться. — Блять… — выдыхаю вымученно и резко сворачиваю на обочину, утыкаюсь лбом в руль, закрываю глаза, пытаясь отдышаться. — Я всё порчу. Я блять всё порчу. С тобой. С ним. С матерью расплевались в очередной раз, она пытается поговорить — я могу лишь рычать, потому что от неё помощи нет нихуя. Лоуэлл как и всегда блять молчит, она просто молчит, хотя стопроцентно многое видит и знает, а мне что с этим делать? Долбаная принцесса бродит со своими братьями, требует от меня чтобы я отдал ей того, без кого я сам разучился дышать. — Твоя мать понимает намного больше нас. На её стороне опыт и знания. Она говорила мне, что порой нужно просто допустить некоторые события, не препятствовать, чтобы последствия были менее травматичными для всех. Она видит всю картину. Мы лишь её части с определённого ракурса, в определённых оттенках. — Не поверю, что ты слепо доверяешь ей после того как она промолчала о том, что вероятнее всего тебя настигнет. Она промолчала о нашей девочке. Промолчала о том, что мы связаны с Уолтом. Великая Мать… кто знает, о чём ещё она молчит? Может и смерть отца была ей открыта? Может именно она склонила чашу весов, шепнув что-то Денису или Дэну? Лоуэлл демонстративно выбрала меня как будущее для стаи. Но почему? Не потому ли, что знала, что лишь так появится омега и придут перемены? Мать заставляет меня сомневаться во всём. Вообще во всём, понимаешь? А я не хочу чтобы мной играли. Меня утомили игры. Я хочу иметь контроль и власть, — смешно звучит, комично пиздец, в особенности от того, кто в хаосе личной жизни утонул с головой. Какой контроль? Какая, мать его, власть? Я не могу даже с чувствами разобраться, с тем, что скопилось внутри, а тут вдруг возьму и начну раскручивать многовековые клубки и поведу за собой? Усилю? Преумножу? Как бы не так. Пока что я способен лишь терять. Беспрерывно. Неминуемо. С позором. — Я стану стыдом в глазах предков, что наблюдают за нами. Я стану разочарованием. Уже становлюсь им. — Я не знаю как тебе помочь, — слышу тихое сбоку и поворачиваю лежащую на руле голову. Сжимаю и разжимаю его, то впиваясь всеми пальцами, то расслабляя руки. — И говорить о том, что все ошибаются, и не всё получается как мы хотим, или как кто-то ждёт от нас — не буду. Наверное, ты прав. Предки будут разочарованы тем, что ты нарушил законы, которые чтило не одно поколение. И велик шанс, что тебя вот такого — обновлённого, другого, изменившегося и более смелого — будут очень сильно осуждать и считать безумцем. Противников у однополой… любви, — запинается, нахмурившись, но продолжает, — много даже у людей, у которых нет нерушимых законов и правил оборотней. Не все могут подобное понять и уж тем более принять. Для меня это тоже кажется чем-то неестественным, ненормальным и диким. Но я не могу, у меня не получается вас осуждать. Как и не поворачивается язык назвать не таким Стива или Кая. Вас почему-то решили очень жёстко, даже жестоко испытать, послав однополую пару, от которой невозможно отказаться. — Отцу удалось, — и мне стоило. Только поздно уже. Уолт пророс. Поздно давным-давно, потому что он внутри словно лоза, оплёл каждый орган с глубокого детства. Мы — единое существо. Как существовать без своей лучшей половины? — Скорее удалось твоей матери, — фыркает, многозначительно двинув бровями. — Лоуэлл не потерпела конкуренции, в особенности того, что это даже не волчица, а мужчина. Она слишком самодостаточна и себялюбива, чтобы признать, что её альфе нужен кто-то ещё для ощущения полноценности. Она хотела рядом сильного правителя, с огромными тяжёлыми яйцами, которые опустошает в одиночку. Твоя мать очень гордая и просто перестала бы уважать собственного мужа и правителя, если бы тот возлёг с себе подобным. Это очевидно, — пожимает плечами, а мне странно слышать то как она говорит о бывшей Матери стаи. Они казалось неплохо ладят. Но после произошедшего «выкидыша» Лейла стала смотреть в сторону Лоуэлл немного иначе. И хорошо ли это — сложно сказать. Но влиять на мнение своей жены я считаю неправильным. Она сама способна дать оценку чужим поступкам. — Что мне делать, малыш? — Лей не настолько гордая и не ставит условий, но блять… Лей — молодая девочка, что начинает свой путь взросления на моих глазах. Из капризной и самовлюблённой превращается в более рациональную и вдумчивую версию себя. Испытания закаляют её. Сила заставляет распрямлять плечи. Поддержка, вместе с ответственностью толкают в спину. У неё нет варианта просто застыть на месте и остановить развитие. Лейла — Мать стаи и это звучит гордо, с претензией. Помимо прочего имеет определённые преимущества. В ней чудо, чудо её же меняет. Хочет она того или нет. Лей молода и возможно потому более гибкая. Моя мать была взрослее в момент принятия решения. У матери и характер под стать мужчине — налившийся свинцом и сталью. Мать в прошлой жизни стопроцентно была альфой, другого объяснения попросту нет. А может мать видела к чему приведёт то, что Морин возляжет с Бушаром, какие перемены придут в стаю? Может быть мать видела, что это приведёт к трагедии, а в нашем случае допустила, ведь есть вариант хорошего или относительно хорошего исхода? — Найти свою зону комфорта, то самое тихое место, где сможешь переждать любую из бурь, наберёшься сил и пойдёшь вперёд, несмотря на бьющий не в спину, а в лицо ветер. Получая пощёчины от Великой, с болью и через «не могу», «не получается», «всё ломается в руках» — упрямо добиваться желаемого. Чтобы это ни было, мой альфа. — Восхитительно красиво звучит. Восхитительна красива она в этот момент. Восхитительно ощущается заполняющее меня тёплое чувство, при взгляде на неё. Обожать сильнее невозможно, но я обожаю. Лей — великий дар, который я не заслужил. — Доверяй себе, в тебе ведь мудрость предков не одних лишь оборотней, но и несущих магию. Не бойся смотреть шире. — Что-то мерцает в её глазах. Тёмной тайной. Она о чём-то молчит, специально не договаривает, тормозит себя. Но я вижу. Тонкий нерв, что пульсирует и тянет. Беспокойство. Не обо мне, не о себе, о будущем словно. О нас всех вместе. Не понимаю причины. И понимаю. Нутром чую. Я вижу эту нить, вижу и интуитивно, отдавшись инстинктам за неё тяну. И почему-то вижу комья влажной, рыхлой земли. Вдыхаю глубже, ноздри расширяются, а лёгкие заполняет запахом крови. Тёплой, сильной, густой. Моргаю. В голове картинка словно в тумане проявляется. Постепенно. Плавно. Неизбежно. Я вижу рыдающую Лейлу у могилы нашей дочери, как она запускает обе руки в почву, с низко склонённой головой, в изодранном белоснежном платье, измазанная в крови, отчаянная, сгибающаяся от душевной боли. Моргаю. Детский плач заставляет резко вздрогнуть. Тишину разрывает истошный вопль ребёнка, что тянется к матери, но дотянуться не может. Крошечные ручки погибших детей тянутся от земли к Матери стаи. Крошечные ручки тех, кто пали в своём первом бою внутри утробы. Нерождённые дети рода, что призраками вплелись в историю, создав вязь пульсирующей болью и кровью силы. Они разбросаны словно сеть, что подпитывает и возносит. Моргаю. Земля под Лейлой проседает. Могила оказывается раскопана, в ней лежит мальчик, что смотрит своими синими глазами, идентичными с моими, тянет ко мне руки, а я осознаю, что поменялся с Лей местами. Теперь я на земле. Теперь подо мной рыхлая влажная от крови почва. Теперь ко мне тянутся детские руки. Те самые. Почему-то отвергнутые, почему-то испытанные. Моргаю и вижу совершенно другую открывшуюся картину. Двух братьев — кривое отражение друг друга в зеркале нереальной реальности. Идеально скопированные черты. Синхронный поворот головы, взметнувшиеся руки, чётко очерченные тёмные губы и взгляд, устремлённый вперёд. Двое братьев, чья кожа мерцает сдерживаемой мощью, магия перетекает из одного в другого. Симбиотическая связь близнецов в действии. Они вдвоём как полный силы бутыль. Только один альфа, от которого тянет густо и мускусно, а второй рецессивный, но из него выкипает буйствующая внутри словно стихия магия. Двое братьев — к одному идёт его гамма, сверкает золотом глаз, ослепляет влюблённой улыбкой. Темноволосая, утончённая, статная, не волчица — лань, ступает словно парит, грациозная и изящная. А к шаману стремится высокий юноша, с остротой черт отдалённо похожих, но всё же отличающихся. И я понимаю. Я блять понимаю. Вот так в моменте понимаю всё. До микронюансов. Раскрываются мелкие детали, словно распускается кровавый цветок, что ждал своего часа. Я блять понимаю и осознание меня не шокирует, в голове что-то щёлкает и встаёт на нужное место. Картина прорисовывается. Исчезает туман. Стихает плачь ребёнка. Крошечные ручки мальчика, не просто тянутся ко мне со дна раскопанной могилы — хватают меня за запястья с силой взрослого мужчины. Брат. Побеждённый мной близнец, силу которого я поглотил в утробе матери. Моя вторая половина, что должна была стоять рядом, а никак не жить призраком внутри. Нас много, Дональд, потерянных душ, оборванных нитей связей, отвергнутой силы рода. Ты не один на пути перемен, которым открыл своё сердце. Сохрани мою пару. Уолтера Бушара сохрани. Не для, но ради меня. Я блять понимаю. Замерев и боясь даже дышать, понимаю, что Лейла предназначалась мне с момента своего рождения. Но Уолт… Уолт не должен был стать моим. Он и не стал бы, если бы брат выжил. Несущий магию рецессивный оборотень, что появился бы мгновение позже, дав мне право стать правителем альфой. Какой. Нахуй. Пиздец. Какой нахуй пиздец… Я шокировано смотрю перед собой, не видя реальности. Ещё мгновением ранее в небольшой разрытой могиле лежал маленький мальчик, как моё крошечное отражение, что повернуло время вспять — теперь там сидит моя взрослая копия, поворачивает вбок голову, стоит лишь мне попробовать сделать хотя бы одно движение. Поднимает руку — отзеркаливая. Прикасается кончиками пальцев. А я чувствую вибрирующую магию, что от него ко мне волнами стремится. Я чувствую как она меня заполняет, словно кто-то срывает печать за печатью, удерживающих внутри меня что-то слишком концентрированное. Пора, Дональд. Моргаю. Под кожей не то зуд, не то щекотка, не то скользящий ток. Пульс учащается, сердце набирает скорость, а ему вторит второе — не менее громкое — в груди. — Дон? — Обеспокоенный голос Лейлы в меня проникает будто нехотя. Мощь распирает и вены, и жилы. А я не могу говорить. Не способен, губы срослись, слиплись, склеило намертво — рот не открыть. На улицу из машины буквально выплёвывает. Ошарашенный как и я альфа, в непонимании смотрит на то как меня прогибает едва ли не до излома, стоит упасть на колени. Материализуется передо мной, мелькает силуэтом. Его не отсекло, но нас разделило в моменте, пока я заполняюсь как бутыль магией до самых краёв. Сохрани мою пару, брат. Приведи стаю к прежнему величию. Не отрекись — прими. Неужели так всегда было? Неужели так было у наших с Уолтом отцов? Неужели потому и даны две пары, что мы выигрываем в утробе грёбаный бой и после предназначение близнеца приходит к нам, потому что как я, так и Сильвиан поглотили силу другого? Потому и сыплет так щедро сверху испытаниями? За двоих? Я живу одновременно две чёртовы судьбы? Здесь есть право на выбор? А на ошибки? Сохрани. Это больно. И я не понимаю почему именно сейчас. Я не понимаю почему не раньше или не после рождения дочери. Я не понимаю почему не при живом отце, что смог бы на многое мне ответить, а у меня мать его миллиард вопросов. Я бы засыпал его ими. Мне казалось, что Лоуэлл ключ к будущему, что именно её взор направит, именно её знания сберегут, именно её опыт и мудрость станут неоценимой поддержкой и именно её род в итоге сыграет огромную роль на пути к переменам. Её и Лейлы. А я и Бушар — побочный эффект. Я никогда не задумывался о том настигнут ли когда-то нас последствия произошедшего ещё в утробе. Получается моя девочка, моё чудо, моя дочь-омега тоже присвоит пару сестры-близнеца, когда вырастет? Великая Мать, что же ты наделала?.. Зачем? Мой род сгибается, ломается и вопреки всему выживает в бесконечной борьбе. В ней он рождается, в ней же погибает. Прими, Дональд. Просто прими эту силу. Почему сейчас? Удаётся выхрипеть мысленно. В груди дрожит, сердце ускоряется просто немыслимо. Я вижу как наполняется сиянием тело, как из-под кожи бьёт яркое свечение, а Лейла подхватив, буквально взвалив меня на себя, заводит подальше к деревьям, благо мы были возле лесистой местности, что шла вдоль дороги. Людям нельзя подобное видеть. Никому вообще-то, но это нюансы. Сейчас не до этого. Всё происходит тогда, когда должно. И у всего своё время. Нет времени лишь для сомнений. Ты победил. Это был честный бой, ведь ты сильнее. Альфа всегда победит несущую магию дельту или бету. Как и омега. Даже не намекает, прямо говорит почему победила моя выжившая дочь свою сестру. Это логично. Это понятно. Это всё равно шокирует просто пиздец. Шокирует то, как раздваивается моя реальность. Я вижу альфу, что обеспокоенной тенью вибрирует, глядя в непонимании. Я вижу толстые стволы деревьев, на один из них облокачиваюсь спиной и сползаю на землю. Я всё ещё вижу разрытую могилу, сижу на рыхлой почке, чую запах мощной крови, а напротив мой брат. Смотрю словно в зеркало. Смотрю и не верю, что подобное вообще возможно. Чувствую себя больным. Больным и блядски безмятежным в моменте. Нет ничего хуже непонимания происходящего. Нет ничего хуже необъяснимых вещей. Нет ничего хуже брести вслепую, тонуть в страхе, бояться даже тени. Ты не один. Встаёт, глядя на меня сверху вниз. И никогда не будешь. Потому что есть тень у твоих душ. Есть мощная защита рода. Есть мы. Подаётся ближе и проникает в меня, словно всегда находился внутри. А я понимаю что всегда чувствовал его. Я блять всегда — клянусь всем что имею — чувствовал его. Это ощущение жило во мне с детства. Это ощущение всегда становилось ярче, когда душа болела и разбивалось сердце. Это ощущение меня держало наплаву. Мне казалось, что я ощущаю Великую Мать и её поддержку, что это и есть суть оборотня, которая вспыхивает как согревающее пламя в тяжёлые периоды жизни, только это была неотъемлемая часть меня — близнец. — Дон? Любимый, пожалуйста, ты меня очень сильно пугаешь, что происходит? Тебе плохо? Больно? — Лейла дрожит, вибрирует рядом, поглощённая паникой, прижимает руку к моей груди, не понимая, почему у меня так колотиться сердце, словно сейчас взорвётся нахер. — Великая Мать, что же делать?.. — Шепчет и всхлипывает, гладит меня по лицу и шее. — Пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне. Вернись к нам. — А я хочу, но у меня под кожей невероятная мощь разливается, густо заполняет, сливается с моей сутью, а в голове так много самых ярких и прекрасных картин мелькает. Словно из параллельной реальности в меня вливаются множество вариантов развития моей жизни, жизни брата, наших семей. Это видит Лоуэлл? Это и есть дар? Так оказывается он проявляется, а не то баловство, которым мы занимались временами с матерью?.. Шок. Не просто шок — ахуй. Оглушает. Ослепляет. Впечатляет до такой степени, что я теряю дар и дышать, и говорить. Брат успел исчезнуть внутри. Исчезло ощущение всего, кроме близости Лейлы, что дрожащей рукой продолжает по моему телу скользить. И из последних сил, я её ладонь сжимаю в своей. — Всё хорошо, малыш, — хочется шёпотом, но от моего голоса поднимается ветер. Взметаются листья. Наполненный магией голос прокатывается по нам обоим будто эхо. — Мне нужно немного времени, — и я не знаю сколько, чтобы стихла эта буря, что бушует и внутри тела, и внутри мыслей. Я переполнен. У меня передоз. Открыты шлюзы, сорваны ограничители, сняты печати. Не знал, что может быть иначе — теперь же всё воспринимается иным. Нутро заполняет спокойствие, смешанное с принятием и смирением. Сомнения попросту выгорают в этой волне невообразимой мощи. Как я могу отказать близнецу? Какое я имею право? Какие могут быть сомнения в правильности моей с Уолтом связи, если иначе не могло быть? От чего я собирался бежать? Зачем? Мы есть. И в этих простых словах огромный смысл. Мы есть и мы будем. Больше никаких потерь. *** Сложно описать словами как сильно я хочу поговорить с Уолтом о том, что произошло со мной по пути из Ванкувера. Внутри не стихая ни на секунду дрожит мысль о том, что это чересчур важно, чтобы скрывать. Это информация, которую я не имею никакого морального права вынашивать внутри, единолично присвоив. Тайны вредят, и ни разу на моей памяти не принесли даже минимальной пользы. Тайны — то ещё дерьмо и мне не стоит молчать. Но вопреки нестерпимому желанию обсудить этот пиздец — решаю всё же повременить. Отложить момент откровения, в особенности пока сам не разобрался до конца в происходящем. Вываливать какие-то обрывки, догадки и предположения — кажется чем-то неправильным, поспешным и глупым. Да и что я скажу? «Привет, ты — пара моего близнеца, которого я поглотил в материнской утробе?» Если бы я услышал подобное от кого-то, то всерьёз задумался бы о психическом здоровье, как и об адекватности человека, что втирает мне абсолютно невозможную дичь. И плевать, что мы безумно близки и коэффициент доверия достаточно высок, чтобы не бояться озвучить вообще всё. Без прикрас. Да, мы не просто люди, и допустить можно многое, порой совершенно нереальное и казалось бы несуществующее, но всё же я никогда не слышал о том, чтобы внутри кого-то жил его нерождённый брат или сестра. И если бы Уолт с вот такой новостью-бомбой пришёл — я не смог бы со старта нормально воспринять. Потому что звучит невозможно. Звучит странно. Как преподнести это? Как подготовить? Как подвести разговор? Плавно, обойдя по кругу, намёками? Или мне со старта вывалить ему, что тянуло нас друг к другу, потому что я чувствую за — или правильно сказать «вместо»? — брата, а Уолт ощущал свою пару — моего близнеца — внутри меня? Как это вообще кому-то объяснить? Как к подобному в принципе блять относиться? Как много это между нами изменит? Всё просто не сможет остаться прежним, открывшаяся истина о нашей связи будет иметь последствия. Определённо будет. И мне сука страшно. Я не хочу потерять его, не хочу отпускать, это чувство было во мне задолго до момента, когда проявилась сила, до чёртового рокового Ванкувера. Столкновение с собственным близнецом дарит странное, но почти забытое за последние месяцы ощущение уверенности, словно за моей спиной кто-то незримо стоит со своей абсолютной поддержкой и защитой. Не один лишь альфа чувствуется внутри, не просто звериная сила — волк, а неотделимая часть меня, тот кого я поглотил волей то ли судьбы, то ли Великой Матери, а он вместо того чтобы топить в обиде — дал мне свою силу, принял, вероятно, даже полюбил. Я чувствую как распрямляются мои плечи, как подбородок поднимается выше, как становится яснее взгляд и вещи теперь кажутся другими, через призму не только лишь моего восприятия. Удивительно. Мелкие детали, что ускользали, пока я тонул в глубине чувств к своей женщине, топился в скорби без отца и братьев, прижатым к земле месивом подрагивал от неподъемного груза ответственности, душил себя, сжимая крепкой хваткой глотку, вздёргивая за грудки… за то что не сберёг свою дочь и подверг опасности пару — вдруг открываются мне. Всё это время мимо меня протекала жизнь, что не останавливала свой бег. Это я замер, плотно укутанный в скорбь и сомнения. Шокирующе. Один человек, пусть тот и разумный зверь, сверхсущество, несущее в себе магию — никогда не сможет вместить так много всего внутри. Невозможно с подобным справиться в одиночку. Чувства и эмоции способны погубить, выжечь с кратчайшие сроки. И если раньше я не понимал как можно всерьёз желать прекратить ощущать хотя бы что-то и взять перерыв — то сейчас как никогда чётко оформляется внутри — ничто так не изнашивает сердца, как настоящая любовь, поразившая неизлечимым вирусом чувствительные ткани. И после ты вечно воспалённый и больной, становишься уязвимым и слабым. В любви силы нет. В любви море отчаяния и потребности. Любовь — не дар, а болезнь, испытание. И когда организм ей ослаблен, он становится податлив, открыт и не защищён. Любовь сдирает с души и сердца панцирь. А невзаимная и вовсе гноится, нарывает, уничтожает. Любовь беспощадна. Любовь — идеальное оружие против того, кому нужно быть сосредоточенным точно не на ней. Как справился отец? Как заглушил это цунами в груди? Как впитал чувства к двоим? Как он жил, чувствуя двумя? Или секрет как раз в этом? Секрет, его грёбаный секрет — о котором он обязан был рассказать мне — в том, что заглушить терзающую сердце любовь можно лишь близнеца своего внутри подавив? Или в моём случае секрет был в разделённой не одной лишь силе между мной и братьями? Они стягивали не только мощь, которую моё тело принимало с трудом? Но ведь тянуло их лишь к Лейле. Если не вспоминать о том, что Дэна повело в сторону собственного пола. Твою мать… Под толщей невыносимой тоски по Лей, от безответности моих чувств, что изматывала и в череде случайных связей, я тягу своего близнеца к его паре просто не ощутил? Привязанность, что установилась с детства между мной и Уолтом замыливала глаза и сбивала с толку? У меня так много вопросов, что я успеваю натурально изнасиловать свой мозг, пока мы в молчании возвращаемся в Сквамиш. Лейла всё никак не может успокоиться, всматриваясь в мои глаза, силится понять, что же случилось, а я не уверен нужно ли сейчас ей об этом рассказывать, не знаю как правильно всё преподнести, как объяснить. Девочка нервничает и мне перед ней стыдно, но всё что могу — руку её хрупкую в своей сжать, переплести наши пальцы, оставить россыпь поцелуев по костяшкам и запястью. Соврать. Что в порядке. Соврать. Что всё в норме. Соврать. Что такое уже бывало раньше и это просто попытка принятия своей мощи. Выплеснулось. Не страшно. Я не знаю, как рассказать ей, это будет не менее сложно, чем преподнести Уолту откровение о том, что моя к нему любовь — наследие от близнеца, живущего у меня внутри с рождения. Уолт мой — но не мой, не до конца, присваивать его на всю сотню будто нечестно. С другой же стороны, я как никогда сильно ощущаю то, что Бушар принадлежит мне по праву. Принадлежит именно мне, а не долбаной Саре и любой другой волчице или волку. И отпустить будет не просто сложно — невозможно. Отпускать, перебарывать это внутри, бежать от чувств и связи — больше не собираюсь. Раз уж так вышло, раз я воплощение одновременно двоих, раз вместе с этим прилагается двойная нагрузка и любовью, и страстью, и связью — так тому и быть. У меня нет варианта не справиться. У меня нет варианта переиграть это. Я не собираюсь как отец идти и глушить своего брата, словно тот просто фонящее сломанное радио. Я не хочу так с ним. Так будет неправильно. Однако навестить шамана кажется хорошим решением. Навестить несущего магию, не став советоваться с матерью — шаг в сторону полной самостоятельности и чёртовой сепарации, что кажется давно пора было совершить. Сын Курука встречает меня настороженным внимательным взглядом своих глубоких тёмных глаз. Дверь распахивается шире мгновенно, не стоит вопроса: зачем ты здесь, мой альфа? Нет в нём удивления, скорее смирение с тем, что пора откровенно поговорить, мы слишком давно должны были это сделать — всё никак не доходило. Что-то то останавливало, то сдерживало, то казалось несвоевременным. Что же… — Ждал? — Прохожу в просторную комнату. Светлая, с бьющим из окон солнечным светом, пропахшая насквозь воском и травами, кровью. — Великая Мать ниспослала мне видение, в котором открывая дверь одному, я буду принимать двоих, — Киган молод, немногим старше меня, но один из самых перспективных шаманов своего рода, слишком рано принявший бразды от неожиданно умершего отца. Курук не планировал уходить. Курука бесконечно ценили и безумно любили. Курук во многом казался незаменим. Кигану предстояло ещё многому научиться, как и мне. Мы с ним в похожих условиях оказались и во многом я его понимаю намного лучше других. Ответственность, что свалилась на плечи и мои, и шамана стаи, тяготит. — Начинаешь с загадок? А могли нормально пообщаться, — тихо проговариваю под нос, осматриваюсь и присаживаюсь в первое же широкое кресло. Укладываю руки на подлокотники и врезаюсь в его замершую фигуру взглядом. Вижу, как трепещут его ноздри, как глаза затягивает дымкой. Он здесь, но не здесь. Уже успел погрузиться в состояние, что многие назвали бы трансом, только это не он. В состоянии шаманов намного больше осознанности. Они кажутся добровольно обезумевшими, оторванными от реальности, живущими в двух плоскостях одновременно. И мой брат мог быть таким… Мысль что никогда не посещала мою голову, вдруг всплывает внутри так естественно, органично и легко, что я принимаю её без сопротивления. Да, мой близнец и правда мог быть в схожих с шаманами состояниях. Теперь и я могу стать таким, если достаточно сильно захочу погрузиться в магию, выбрать двойной путь, не одного лишь зверя, но и нести эту мощь с гордостью внутри. Мне откроются тайны рода, в меня будет втекать с каждым вдохом их мудрость, знания и опыт. Если я приму этот дар целиком. — В кривом зеркале реальности за правым плечом страха — стоит возможность. — Его ладонь ложится мне на плечо, пальцы впиваются в тело. Через слой ткани я чувствую исходящее от шамана не просто тепло — жар. Вместе с мощной вибрацией силы, что сочится в меня порами, мягко сканирует, не пытаясь ворваться захватчиком — исследуя, но словно с уважением? Курук был менее деликатен. Что уж говорить о матери? Особенно когда она злилась. — За левым плечом перемен — неизбежность. — Я не ждал от него чего-то со старта понятного. Обвинять глупо, в каком виде к ним идёт информация — в таком они, зачастую вообще без фильтров, её выдают. Образы, открывающиеся их взору могут быть настолько запутанными, что несущие магию сами подолгу рассматривают эти картины, а уже после рассказывают. Или нет. — Ты разрываешь древний шаблон устоявшейся власти, как дитя родовые пути своей матери. С болью и кровью, с потерями и травмами, нарушая запреты и выходя за рамки… — Он смотрит на меня, хаотично скользя глазами по каждой черте и оказывается ближе, опускаясь на колени, сгребая мои руки в свои, раскрывая ладони перед собой. Всматривается в линии, расчерчивает ногтем, склоняет голову ниже и втягивает запах с кожи. — Тебя ждут мертворождённым вожаком, что отдаст своё наследие в руки опытного правителя. И на твоей шее уже сжимается чужая челюсть… — гнетуще шепчет, но резко замолкает. Его глаза как у безумца бегают из одного угла в другой, словно он панически пытается рассмотреть всё до детали. Ухватиться. Сгрести в охапки как можно больше информации. — Шёпот… — хрипло словно выхаркивает слово и морщится. — Предки шепчут о недопустимости твоего слома. — Что ещё ты видишь, Киган? — Его взгляд самую каплю проясняется, и он смотрит на меня с осуждением, впивается острым длинным ногтем на мизинце, прорезает кожу, смачивает палец в крови и облизывает его. Смакует долгие несколько секунд выглядя почти осознанным, со взглядом хищным, звериным, волчьим. Принюхивается, резко дёрнув головой и глаза его вновь заволакивает пеленой, а напевный речитатив срывается с тёмных измазанных кровью губ. Я пытаюсь вылавливать знакомые мне слова, но не выходит нахуй вообще ничего и это начинает неслабо раздражать. — Тебе следует идти по моим стопам. — Поднимает глаза, сильно хмуря брови, до сраного излома. — Мёртвое к мертвым. Не нужно соединять воедино то, чему нет жизни. — Я не слышал голос отца долгие месяцы и звучащий чужими губами, он впивается в меня тысячами тупых смертоносных игл. Больно. Так больно, что внутри всё резко загорается и полыхает от нестерпимой тоски и скорби. Сильвиан никогда не был нежным, не был тем, кто убаюкивает в объятиях или стирает землю и кровь со сбитых коленей. Сильвиан учил держать спину твёрдой, прямой, несгибаемой, а волю несломленной, вопреки всему. Сильвиан меня закалял. И наивысшей похвалой была его гордость, когда я ожидания его оправдывал. Сильвиан никогда не был тёплым родителем, но он был наилучшим примером, он был воплощением мощи и власти, ему хотелось соответствовать, до него хотелось дотянуться как до палящего солнца, Сильвиан был моим идеалом. Он им остаётся, даже будучи погребённым и отправленным к предкам. И потому слышать его голос — невыносимо. По очень многим причинам. — Близнец, живущий внутри — паразит, который ослабит, сокрушит, наведёт беду на весь род, — продолжаю сухие тёмные губы доносить отцовскую мысль. Только я не чувствую поглощённого брата лишним. Наоборот. Протест вспыхивает, как и всегда на слова отца. Сильвиан давил. Сильвиан отказывался слушать. Его мнение было единственно правильным, а решения единственно верными. Сильвиан накопил бесконечное количество мудрости, однако был всё же тщеславен и стремился к максимальному признанию. Во всех имеющихся смыслах. И не терпел, когда его слова подвергали анализу или сомнениям. — Невозможно жить за двоих — бьётся одно сердце в груди. Следуй своему пути, своей основной цели — ты был рождён для этого. Я был на твоём месте, — тыкает себе в висок кончиком потемневшего пальца. Тыкает почти одержимо. — Нужно отсекать лишнее, чтобы не лишиться ни силы, ни разума, ни перспектив. У тебя один путь. Выбирай должен разумом. Понятнее блять не становится. То, что отец принял противоположное моему решение, я уже понял. Мне мать об этом прямо сказала. Сколько в том решении было давления Лоуэлл, а сколько искреннего желания Сильвиана, мы никогда не узнаем. Отец с собой в могилу забрал все свои тайны и вряд ли откроет, даже если я попрошу. Вряд ли и мать посвятили ровно в каждую. Вряд ли хотя бы кто-то раскрывается кому-то на всю сотню процентов. Подобное попросту невозможно. Я смотрю в глаза шамана и понимаю, что мерцают там далекие искры. Узнаю их. Киган стал проводником чужой воли, впустив в себя правителя, которого уважал как и каждый в коммуне, которого любил. Меня не любят даже в половину настолько же сильно, скорее смотрят со снисхождением и в ожидании, что я не угроблю всё, чего отец достиг. Я смотрю в его глаза, а внутри всё дрожит. Разум шепчет о том, что нужно прислушаться, как и всегда с Сильвианом было. Ведь он мудрее, умнее, опытнее и ему виднее. Конечно, виднее. Что я могу понимать? Во многом просто младенец. Отцу было открыто сильно больше, и решения он принимал зачастую в ущерб себе и своему сердцу. Зато правильно. И во благо многих. Так и должен поступать правитель? Вожак не имеет ведь права на чувства. Или я и без того ахуел, потому что моя жена — Мать стаи — моя же предназначенная Великой пара? Забрать ещё и Уолта, не подавляя внутри поглощённого брата — слишком эгоистично? Чересчур много? Нагло? Но я не хочу их лишаться. Я сука заслужил иметь всё, что принадлежит мне до последней капли. И любви, и страсти, и мощи. Я хочу всё и сразу. Можно ли одновременно получить? Нет? А если очень сильно хочется? Если я по-другому просто не вывезу? Не выживу? Куда я без них? Как? А надо ли? Кигану становится хуёво. Руки стремительно исчезают с моего тела, словно его обожгло, он пытается себе то ли разодрать горло, то ли стянуть с глотки чужую крепкую хватку, жадно хватая крошечными глотками воздух. По капле. Глаза закатываются, слова срываются с сухих губ. Он что-то бесконечно бормочет, но я не понимаю ничего. И можно было бы его насиловать и дальше, требовать ответы, силой добиваться желаемого, но и без того понятен посыл. Отец желает, чтобы я поступил так же как когда-то сделал он — близнеца и все имеющиеся с этим преимущества подавил. Не новость. Я бы удивился, очень сильно удивился, если бы Сильвиан поддержал в данном случае и сказал не упускать из рук ровно каждую возможность, а использовать их. И Лей, и Уолт мне необходимы. Так же как душить внутри «паразита» брата я не планирую. В конце концов он много лет во мне, и пусть не проявлялся так явно — ни разу не навредил, скорее наоборот был на моей стороне и поддерживал вот так незримо. Тенью. И теперь взять и запереть его в магической клетке? Или вычистить изнутри как мусор? Нихуя подобного. Кигану хуёво. Шаман выглядит бледным, больным, сидит на полу и подрагивает, скребёт то половицу ногтями, ломая их, сдирая до мяса, то свою глотку, оставляя глубокие царапины, что начинают кровоточить. Встаю, нахожу графин с водой, наливаю целый стакан и подхожу к нему, присаживаясь на корточки. Звать — пока он в таком состоянии — бесполезно. Как бесполезно и пытаться трясти, чтобы привести в чувства. Единственный выход — запустить в его волосы руку и задрать голову, почти до щелчка. Сгребая в кулак, стягивая до боли, фиксируя вот так. Пока он пытается скрести своё горло, приоткрывая рот и продолжая шептать, подношу стакан и начинаю вливать воду. Заставляю глотать. Вижу, что сложно, что давится и хочет из хватки сбежать, только я сильнее. Намного. А магия пробуждается как моя вторая суть, покусывает чувствительные разбухшие вены, царапается во мне, просится на волю. Магии невозможно отказать, особенно когда так горячо и плавно заполняет, обласкивая, окутывая, обнимая. Вокруг нас вибрирует реальность. Расходится волнами мощь моего рода. На плече так явно ощущается ладонь близнеца, что я оборачиваюсь. И пусть не вижу никого — знаю, что он там. Непривычно и немного жутко. Но мне нравится. Мне нравится, Великая Мать, мне очень нравится это. Вместе со спокойствием, что начинает заполнять. Словно маятник, который штормило, вдруг успокаивается, останавливается, замирает. Блять. Могло ли быть что-то ещё более чудесным, чем омега, что была ниспослана даром в утробу моей предназначенной? Я зову её чудом, чудо же породившей. Но не признать, что ощущение, которое сейчас захватывает каждый дюйм внутри не менее чудесно — не могу. Так это он тогда Уолта спасал, когда Бушар от отчаяния вскрыл себе глотку? Это благодаря нему мощь вырвалась изнутри и позволила матери исцелить свежие раны? Сколько в этом было моего желания, а сколько брата, что возвращал к жизни свою пару? Великая Мать… Я в ахуе от осознания. В ахуе от того, что после длительного невыносимого конфликта сам подошёл тогда, сам дорогу перегородил, сам в его объятия упал. Я многое сделал будто неосознанно. Близнец управлял? Или наполненное любовью сердце, что слепо следовало за тем, кто необходим, но разум это всё от меня закрывал? Ретушировал. Разбавлял, уменьшая концентрат, чтобы не шокировать осознанием. Киган наливается красками. Проступает румянец, растекаясь по бледным щекам, глаза проясняются. Глотает более охотно и уверенно, осушает до самого дна стакан. Встречает мой взгляд, глядя со смесью уважения и неверия, страха и удивлением разом. В нём читается растерянность, которой у шамана стаи быть не должно. Не место ей там. Ему предстоит сделать слишком много вещей на своём долгом пути, что он обязан пройти бок о бок со мной. Такова уж и его, и моя судьба. Но в данный момент Киган неопытен, молод и испуган, а я понимаю, что он что-то увидел помимо озвученной воли моего отца. Что-то открылось ему, что-то, о чём он не говорит, вероятно считая, что мне или рано или вообще не стоит этого знать. И как же нахуй бесят шаманы этим. Просто пиздец. — Что ты видишь, Киган? — Ему открыта вариативность. Ему намного проще смотреть в чужое будущее. Оно открывается с минимальными усилиями. Своё же будущее рассмотреть почти нереально. Минусы того, чтобы магию нести — ты видишь многое о близких, но почти нихуя о себе. Будь это возможным, я бы уже погрузился в тягучую плоскость сплошь магического пространства с его мутными образами. Мог бы и мать попросить, только как-то не хочется, после того как она смолчала о многом. Пусть и понимаю причины. Понимание здесь не помогает. Нихуя вообще. — Сорванные печати, что были искусно наложены Куруком, скрывали под собой… всё. План Сильвиана был идеален, Дональд Морин. Он ограждал тебя от мук выбора. И помог бы достичь баланса, стабилизируя и плавно приводя к той точке, с которой ты стартанул бы как правитель. — Лучше бы мне платили каждый раз, когда я слышу, что смерть шамана всё перевернула с ног на голову ещё больше, чем уход отца — озолотился бы. Только какой смысл продолжать об этом стонать, если всё уже изменилось? Отмотать обратно у нас нет возможности. Да и нужно ли отматывать, если они сами из раза в раз повторяют, что всё происходит в правильный момент, нужно лишь довериться Великой Матери? — Был — ключевое здесь, верно? Меня интересует «будет» и что именно — не прошлое. — Есть ритуал, что подавляет связь с симбиотом. В твоём случае с поглощённым близнецом и его близнецовым пламенем-парой, которое перешло тебе как наследие. — Разумеется, он есть. Отец ведь что-то использовал в своё время. Разумеется, есть очень много магических решений проблемы. Если считать происходящее в моей жизни «проблемой», но я так не хочу. — Сильвиан подал тебе прекрасный пример того как стоит в подобной ситуации поступить. Как поступил бы каждый, оказавшись на твоём месте — избавил себя от проблем. Последствий. И лишней ответственности. — Неблагодарным Великая Мать не благоволит, — чётко проговариваю каждое слово. Смотрю в упор на него, всё ещё на корточках, всё ещё совсем рядом. Всматриваюсь в его тёмные глаза, внимательные и удивленные. Он не понимает меня. Я не понимаю почему должен от чего-то или кого-то отказываться? Почему по его мнению, как и по мнению отца меня нужно от чего-то или кого-то «избавлять»? Нет нихуя лишнего. Ни во мне. Ни в моей жизни. Я всё своё заберу себе. До сраной капли. Вычерпаю до дна. Одарили же. А я жадный, хули нет? — Разве не нужно радоваться ровно каждому дару от Всематери, Киган? Разве не этому нас учат с пелёнок? Даже боль во благо, даже переломанные кости и предназначение, что идёт вразрез с планами, даже смерть близких и череда потерь — во имя великой цели. — У меня ощущение, что с каждым моим словом он сжимается, в попытках избежать контакта — не получается. А моя кожа горит. Мерцает, словно я проглотил небесное светило и через поры бьёт сила, магия во мне бурлит. Я — чёртов лунный источник. И мне так нравится это ощущение, что хочется прикрыть глаза, повести головой по кругу и заурчать от удовольствия. Пьянит. И звучащий внутри рефреном голос отца отдаляется. Я не обязан слушать. Не обязан внимать. Как бы не любил его и не скорбел, он не будет жить во мне и за меня. Я не буду жить для него его же решениями. Не обязан. Это моё время. Это моё сердце. Моя душа. Обе. И самое в этом всём потрясающее то, что зверь в одобрении на грани сознания рычит. И поддержка его — неоценимый дар. Резонирующие чувства от него ко мне, от меня к нему. Вот так по зацикленному кругу. Без препирательств и споров. Мы в данный момент до такой степени синхронизированы и слиты в единое существо, что это ощущается по-настоящему волшебно. К чёрту тех, кто пытается твою силу отнять. К чёрту тех, кто жаждет увидеть более слабым, но сука стабильным. В задницу их, Дон. Каждого. В задницу Квебекских и в задницу недовольных предков. Сложно не согласиться. Сложно не сказать лишнего, выпрямляясь и встряхивая плечи, словно сбрасываю с себя остатки невидимого груза. Сложно не указать шаману на его место, но у меня получается просто его проигнорировать и до двери прошествовать с гордым видом, приобрётшего целый мир в стенах этого небольшого дома. Сложно, но мне удаётся и хлопок за спиной, бросившийся в лицо свежий воздух нетерпеливым порывом ветра и бликующее, ослепляющее солнце — вызывают улыбку. Я кому-то покажусь безумцем, только мне сейчас так ахуенно… что совершенно похуй как со стороны выгляжу. Сложно отказать себе в том, чтобы рвануть к черте леса, сбросить у обшарпанного ствола одежду и обернуться в прыжке, чтобы сразу же сорваться с места. Сложно не вдыхать полной грудью запах свободы, наполненным силой и пониманием как именно я собираюсь дальше жить и какой цели следовать. Сложно не радоваться. Сложно не скучать. Сложно не верить в то, что все приходит ко мне своевременно. Ты молодец, Дон. Ты — мощь. Знаешь же? Уверен в этом. Отзываюсь, опуская веки и наслаждаясь его быстрым бегом. *** Уолт не звонит в ночь, когда я этого жду. Не звонит и на следующий день. Не звонит через двое суток — я сам звоню. Мог бы раньше, даже хотел, но не стал. Возможно, останавливало ощущение, что нам и правда нужно это время, возможно меня останавливали сомнения по части того, стоит ли на него вываливать всё сразу или повременить. В итоге, приняв решение рассказать о брате, когда Бушар прилетит домой — расслабляюсь, отпускаю ситуацию, ведь для паники не время и выхожу на связь. — Как ты? — Волнуется. Голос пронизан беспокойством как сосновыми иглами. Обласкивает интонацией, а я готов закатывать глаза от каждой звучащей буквы. Я так по нему скучаю, что это действительно мучает. Меня мучает — не брата. Или нас обоих? Не хочется отсеивать, и отделять не хочется тоже. Чувства есть и они невероятно сильные, так нахуя тогда подавлять или анализировать? — Не собирался мне звонить больше? — Не прошу, не спрашиваю, не жду, что сделает тоже самое — включаю камеру, поставив телефон на стул, подперев диванной подушкой. Сижу на полу, затылком упираясь в стену. Темно, освещение лишь от луны, что бьёт в окно и крошечной свечи. Все спят. Давно спят, на часах около трёх, одному лишь мне не спалось. Я просто захотел его услышать так сильно, что сон как рукой сняло. Я просто захотел потянуться сквозь расстояние и почувствовать и дальше уже всё само собой произошло. — А ты ждал? — Ждал, — киваю, глядя в камеру, видя лишь своё лицо на экране. Тяжело нуждаться, тяжело не иметь возможности утолить тактильный голод, тяжело, когда внутри борется уверенность со страхом. Я всё ещё не готов ко многому. Мне всё ещё дико представлять под собой равного. Я всё ещё нихуя не умею. Но ведь каждый учился, правильно? И первые разы всегда и у всех — опыт полный позора, что после ты вспоминаешь или со смехом, или сгорая от стыда. — Ты ведь сам сказал, что не хочешь разговаривать со мной, — говорил, да. Я много всего говорил, и частично с прозвучавшим до сих пор согласен, но хуйня вся в том, что сопротивляйся тут или не сопротивляйся, рычи ты на Уолта или не рычи, закрывайся и обижайся или не закрывайся и не обижайся — не прекращает тянуть. Не прекращаю хотеть. Любить его не прекращаю. Когда мы говорим друг с другом прямо, когда я его слышу — изнутри вырывается другое. И эмоции другие. Всё меняет оттенки. Зато стоит лишь кому-то на него покуситься или предложить мне от него отказаться — протест внутри такой силы… просто пиздец. Показатель ли? Показатель. Огромный сука. Есть внутри меня мой близнец или нет — Уолт принадлежит мне. А я ему. Я принадлежу ему. Так чётко и осознанно. Ровно в момент, когда на секунду замирает экран и я вижу его. В комнате светло, пусть и явно задёрнуты шторы, а он слегка растрёпанный в разворошенной постели, и на нём сука одна лишь голая кожа и долбаный дневной свет. И что, как, о чём разговаривать теперь? Я хотя бы футболку надел. И зачем? Спрашивает альфа, а я хуй его знает, что тут ответить. Потому что не собирался сраную камеру включать, а даже когда включил не думал о чём-то… не знаю… Не думал он, верю, ага. Добавляет. Не волк — предатель. Зато честный. — А ещё я сказал, что мне без тебя тут пиздец или ты слышал очень выборочно? — Устало звучит. Я не хочу сводить к ссоре. Не хочу сыпать обвинениями. Он уехал, убежал, улетел, испарился как дым. Оставил меня пропитанным ощущениями его близости, со вкусом что налип на рецепторы и воспоминаниями, что прокручиваю по сей день. Уолт — мой, но он не моя собственность и не вещь, у него есть жизнь, в которой я играю пусть и ключевую, но не единственно важную роль. Я не смогу всех ему заменить, я и не должен этого делать. Он — тоже. И умом я понимаю это. Сердце же истошно вопит и требует. И с каждым днём его крик всё громче. — Я тебя разбудил? У вас там вроде время близится к обеду, почему ты в постели? Ты не ложился ночью? — Ревность прокатывается по внутренностям волнами. Вспыхивает чёртово пламя. — Собственник, — я вижу его сраную улыбку и у меня желудок скукоживается до болезненных спазмов. Желание сжимает глотку, выступает слюна и я с трудом проглатываю рычание. — Я вставал на рассвете, охотился, помогал матери, гонял со Стивом по лесу, сыто поел и решил полежать, пока нет никаких планов до вечера. — Неубедительно. — Я один, — мог и не показывать — показывает. Берет в руку телефон и поворачивает по кругу камеру: и мне открываются стены, пустая постель, вещи, сложенные на кресле, чемодан в углу комнаты. Подходит к окну, распахивает шторы, опирается лопатками на стекло, позволяя за его спиной рассмотреть простирающийся лес. Вид шикарный. И я не о природе. Не о ней. — Красиво? — Красиво, — снова не о лесе, не о зелени, не о буйстве за окном. Рассматриваю его черты, жадно скольжу по каждой мелочи, готовый начать материть грёбаную связь, потому что время от времени появляются помехи. — Чем был занят? Как Лейла? — Я не хочу о своей жене разговаривать. Я не хочу рассказывать как бродил по лесу, как молча торчал в комнате матери, глядя с осуждением, как жрал, трахался, спал, жил. Без него. Я без него не хочу жить. Могу, но… Блять. — Ничем, — пожимаю плечами. — Пока ничем особенным. На выходных поеду в Ванкувер с Лей, надо бардак в голове привести в порядок. Докупить по мелочи. Ей скоро рожать, нервничает, боится, что что-то забыла. — Мне бы найти чем руки занять, как отвлечь себя, чтобы не рассматривать одержимым животным каждый открывающийся мне дюйм. — Рей с нами поедет. Пацаны будут с Нейлом и другими детьми, у них по плану какая-то совместная вылазка, потом очередные «соревнования», несколько волчат впервые обратились. Праздник, сам понимаешь, плотная программа и развлечения. Моё присутствие необязательно, мать заменит, она с этим всегда разбиралась. — Что я сука несу? Зачем ему это всё слушать? Нахуя? Да и Рейна стопроцентно своему мужику рассказала всё, что посчитала нужным и важным. Но внутри подёргивает, внутри пульсация блять. Я смотрю на него и мне дурно. Я к чертям пьяный, устал уже загустевшую слюну, что обильно скапливается, сглатывать. — Не смотри так, — выдыхает, а я замолкаю мгновенно. Облизывается, моргает как-то полупьяно, медленно. — Не смотри, Дон… — шепчет, опуская веки, потирает переносицу, встряхивается, ерошит свои волосы почти отчаянно. И как же бесит, что не дотянуться. — Я бы вдохнул с твоей шеи горячий запах, как только ты проснулся, слизал бы выступивший пот. — Молчи. — Я бы не отпустил тебя из рук, но ты сука далеко, — я злюсь, и до хруста стискиваю челюсть, потому что невыносимо. — Сам выбрал это. — И сколько раз мне повторить, что я не от тебя уехал? — Да не нужно мне это повторять. Я не хочу вообще говорить об этом. Случилось. Пусть так. Я хочу, чтобы он вернулся. Немедленно. Только невозможно ведь это. Не-воз-мож-но. — Время пролетит незаметно. — Пока что оно как последняя блядь, что решила измучить вконец, паскудно медленно ползёт. — И мне грустно. Скучать — дерьмо. Нуждаться. Считать дни, не понимая много ли на самом деле прошло или какие-то сраные мелочи. Не зная, когда именно он окажется снова рядом. Не стоит сроков. Нет обещания поторопиться. Ничего нет, кроме моих сомнений, страхов, желаний. Я не хочу на него давить. Я не могу просто… я не могу делать вид, что это хуйня, то что он свалил. Не хочу я принимать как факт, что я здесь, а он там. Не со мной. И плевать, что выгляжу как обиженный дебил. Такой и есть, наверное. — Хочешь покажу тебе двор? Я только оденусь, — меняет сука тему, а. — Не хочу, — нахрена мне это? Я что леса не видел? Норвежский он или местный — всё ещё лес. Всё ещё природа. Всё ещё не он и не его тело. Всё ещё не близко. — Ладно, — прикусывает нижнюю губу, впивается клыком, а я жадно смотрю в ожидании алой капли, что брызнет, когда он её проткнёт. — Чего ты хочешь? Ты ведь зачем-то позвонил. — Пытается сделать непосредственный вид. А у самого глаза тёмные… Зрачок расползся. Взгляд лихорадочным стал, больным. — Дон, я как по заминированному полю иду с тобой, подбирая каждое слово. Если наше общение на расстоянии настолько напряжённое и мучает обоих, может нам и правда стоит не созваниваться, пока я не вернусь. — Посмотри на меня, — прошу, видя, что взгляда избегает. Не трус — всегда прямо смотрел. Всегда знал как правильно и в какой из моментов. И стоит лишь его глазам раскрыться шире, а взгляду чуть проясниться, как меня самого накрывает. И если так на расстоянии, что будет, когда встанёт напротив? Без одежды. И запах его в меня проникнет. Плотный… Жаркий. Терпкий мускус. Великая Мать… — Каждую ночь, я хочу слышать тебя каждую ночь. Чтобы стоит тебе оказаться в постели — ты звонил, а я смотрел на то как под светом долбаных звёзд ты убаюкиваешься моим голосом. Я хочу, чтобы ты засыпал со мной. А после просыпался и снова звонил. — Хорошо. — Хорошо, — повторяю за ним. Сглатываю снова, чувствую, как кожу тянет кадык. Возбуждение в теле как шаровая молния перекатывается всё это время. На языке так и чешется: когда ты кончал эти дни, думал обо мне? Или нет? Он ведь говорил, что я приходил к нему во сне. Говорил как скучает, как тяжело. И я… думал о нём. Несколько раз. Дважды в лесу наедине с собой, однажды в душе после охоты. Просто уткнувшись в стену лицом, опустив веки, вспоминая Ванкувер и беспомощно царапая кафель, потираясь об него всем телом, позволяя воде сожрать тихие хрипы, когда сталкивался с твёрдой поверхностью членом. Я думал о нём. Много. Обидно мне или нет, задевает ли по сей день или чуть попустило — думал. И хотел. Продолжаю хотеть. И не перестану. — Громко думаешь, — усмехается, знает же меня блять до мелочей. Изучил давно. — Сними, — кивает, опустив глаза мне на шею. Ниже. А я понимаю без лишних слов, а руки действуют впереди мыслей, сдёрнув футболку. — Покажи мне себя, я устал уже дрочить на тебя по памяти. — Блять… — Покажи. — И вот что ты делаешь, расскажи, а? — Шепчу, постучав пару раз затылком об стену, и закрыв глаза, чтобы не видеть как жадно облизывается, рассматривая моё тело. Не целиком. Я сижу и ему виден лишь торс. И рожа, нахуй вспыхнувшая как факел. — Собираюсь кончить, глядя на твоё великолепное тело. Собираюсь совершенно нагло дрочить, пока ты смотришь и знаешь об этом, — близость брата влияет на него так? Стив — развратная скотина, толкает Уолта к этому одним лишь нахождением на одной территории? Что там за флюиды? Я ли так его завожу? Или он просто оголодал, насмотревшись на кого-то и… Сука ревность выворачивает мне наизнанку сраные мозги. — Когда я прилечу в Ванкувер, мы проторчим там минимум двое суток, обещаю, — хрипит и сползает по стеклу, оказываясь на полу. — Тебя увидят, — нервно облизываюсь. — Ты светишь голым задом у окна? Днём? В своём уме? — Мы же оборотни, меня ежедневно видит голым… — Кто? — Перебиваю, дернув плечом. — Брат? Кайден, Кайл, Кристиан. — А он нахуя? — Не рычать бы, но рычится, сука. — Мы охотились, Дон, — мягко отвечает, пусть и голос хрипит. — Нагота естественна. — Только я не хочу больше чтобы его кто-то видел, особенно когда я далеко. Я не хочу чтобы видом его тела наслаждались. И не я. Потому что я не могу блять этого в открытую делать. Сука два раза. — Родной, я твой, — шепчет, чуть прогибается и выдыхает раскалённый воздух из лёгких. Он и правда себя ласкает. Я не вижу его руки, что двигается по члену, но вижу как меняется его лицо. Заворожен им. Взглядом его, что удерживает как на привязи. Тем как голодно рассматривает меня. — Какой же ты красивый, горячий, сексуальный, видел бы ты себя моими глазами. Великая Мать, ты — совершенство. — Интересно, если бы мой близнец был жив, то как Уолт реагировал бы именно на меня тогда? А я? Я как реагировал бы на него? Дело действительно лишь в их связи? Или есть что-то помимо неё? Чувства ведь не возникают насильно. Запечатление — не совсем любовь, верно? Но я люблю его. Кажется, всегда любил. Ведь Уолт как был, так и остался очень особенным, даже без знания, что он — пара близнеца, что живет внутри. Как же чёрт побери всё запутано. — Тебя могут услышать, — я не хочу ломать ему кайф, но меня уничтожает от ревности. — И в этом нет ничего страшного. — Я просто… — зажмуриваюсь на секунду, не получается расслабиться. Другой на моём месте уже бы тоже дрочил. И я возбуждён. Очень сильно. Но волнение, ревность, тоска — атакуют нутро. — Я просто хочу тебя рядом, Уолт, — выдыхаю, видя как он сдерживается, но не останавливает себя. Не может? Не хочет? Наслаждается моим голосом? Впитывает? — Я просто хочу чтобы ты быстрее вернулся ко мне. Без тебя тяжело. У меня и душа, и сердце не на месте, когда ты далеко. Даже просто видеть — уже много. А там что-то придумаем, найдём выход, когда-то найдём. Но ты нужен мне, Бушар, ты пиздец нужен мне. — Я не могу многое сказать вслух. На задворках постоянно маячит, что нас могут услышать. И пусть уже успел сболтнуть лишнего в самом начале разговора, тем не менее… Меня сейчас разорвёт на две части к херам. — Говори со мной. — Уолт… — Ещё, совсем немного, пожалуйста, — выдыхает, облизываясь, а движения его резче, я вижу по тому как вздрагивает всем телом, что ускоряется. — Покажи, — как прыжок с обрыва. Не стоит. Блять, нельзя. Не надо, станет лишь хуже. — Покажи, — не своим голосом, приготовившись к ударной волне, которой прокатит, когда отдалит камеру, только он делает хуже — укладывает на пол телефон, а сам над ним широко бёдра расставляет. Ракурс — пиздец. Происходящее — пиздец. Его запрокинутая голова и натянувшаяся кожа на шее — пиздец. Пиздец весь он, как и рука скользящая по твёрдому как камень члену. Мокрому, блестящему от смазки, в крепкой хватке. Стискивает же до боли, вижу как наливается стояк и проступают вены. — Хочу кончить с тобой, — стонет тихо, но я слышу, пусть картинка и подвисает на пару мгновений, а голос искажается. — Хочу кончить под тобой или вот так сверху, чтобы ты смотрел на меня. Чтобы ты прикасался своими раскалёнными руками. — Плавно ведёт бёдрами, а у меня поджимаются яйца, в животе прокручивается долбаный вертел. — Губы твои, — облизываюсь, слушая его, — губы твои хочу на своём теле, — выдыхает, быстрее двигая рукой. — Блять, Уолт… — Кончаю, твою мать, кончаю, — хрипит и сука обрывается сраный звонок. Соединение оказывается разорванным, а он с потухшим значком оффлайна. Абонент не в сети. Пока у меня пульсирует в висках, дрожит в глотке, а перед глазами его плавно покачивающееся тело на грани оргазма. Ебануться. Поговорили, ага. Плодотворно пиздец. Провайдер там повеселился видимо. Или это знак свыше — прерванный звонок?