Нейромедиатором по струнам души

Дон

Чего у Дэна не отнять, так это наглости. Из нас троих именно он всегда был самым настырным и не видящим границ, при этом хитрым и изворотливым. Умудрялся получать для себя выгоду даже там, где должен был со свистом пролететь. Не говоря о том, что запиздеть у брата получалось даже самых рьяных борцов за свои взгляды и принципы? Я как сейчас помню момент, когда впервые застал его в постели с парнем. В квартире, которая была под съём — небольшая однушка в Ванкувере, куда он стабильно срывался. Я знал, что Дэн и Денис рванут на выходные в город, чтобы развлечься, знал, что отдых у них бывает сильно своеобразным: наркотики, выпивка, сомнительные связи. Всё оправдывалось тем, что рано или поздно им придётся набраться серьёзности и взять на себя ответственность, а пока есть время — можно проёбываться. Ибо когда? После не будет возможности. Мне не позволили бы и половины того, что вытворяли эти двое, потому что Дональд обязан был впитывать и с молоком матери, и нравоучениями отца, что, когда и как в будущем будет правильным делать. Сильвиан утверждал, что во главе встанет триада, по факту лишь меня всерьёз готовили стать вожаком. Знала ли об этом мать? Способствовала ли? Влияла на решения отца? Мне уже не узнать. Сильвиан многое унёс с собой в могилу, могилой стала и мать — метафорично, однако, вместе с тем не менее глубоко запрятала свои секреты, которыми не спешит делиться. И хорошо ли это или плохо? Кто знает. Но заставлять Лоуэлл говорить — неправильно. Пусть я и мог бы, ведь теперь иерархически стою выше неё и имею полное право принудить и получить все ответы. Чего у Дэна не отнять так это внезапности. Он неоднократно сваливался мне как снег на голову, словно его стряхнули с верхней ветки дерева. Ошарашивающий во многом сам по себе. Никогда не стеснялся отличий. Умудрялся быть чертовски небрежным, но не спалился ни перед кем. Кроме меня. Денису он просто рассказал, а тому было настолько похуй, что даже обидно. Я вот в голос на Дэна орал. Потому что будущий правитель и гей? Невероятно. Недопустимо. Омерзительно. Брат же просто тогда — стоя посреди комнаты обнажённым — так искренне, с глазами полными веселья ржал, что весь мой пыл улетучился мгновенно. Потому что Дэн за напускной расслабленностью, за картинной непосредственностью, за похуизмом, что транслировал всем, с вечно сучьим лицом — был сломан к херам. Очень давно, и осколки эти никто воедино не склеил. В тот момент я увидел каждую трещину и шероховатость, увидел глубину его травм. Я брата настоящим внезапно в той Ванкуверской квартире увидел и не смог отвернуться, как бы мне не претило то, чем он занимался на съёмном жилье. — Ты серьёзно? Всё это время? Но как же Лейла? Как же наши планы? Как же предназначение? — Твоё? — Спросил он прямо, глядя в упор, подёргивая пальцами, как всегда делал когда был раздражён или нервничал. Пальцы играли особую мелодию в этот момент, он двигал ими хаотично, словно пробегался по клавишам, а мне хотелось руки Дэна в свои сгрести и сжать. Но я не сгребал — делал вид, что не замечаю его нестабильности. — Ни у меня, ни у мелкого предназначения нихуя нет, Дон. Мы придатки к огромной функционирующей системе в твоём лице. Поддержка яиц для старшего, две пригоршни, куда ты можешь их поместить. — О чём ты, твою мать? — Триадой могут стать лишь те, кто разделили вместе утробу. Единовременно. Ещё никто не ставил у руля сиблингов. Сила должна была перейти к тебе, с нами творится какое-то дерьмо, брат, с нами какое-то дерьмо, и виновата в этом магия. Я не слышал его. Привычка беспрекословно подчиняться отцу и ровно настолько же слепо верить матери — сыграли злую шутку. Меня наебали самые родные и те, кто обязаны были по факту рождения защищать. Я не поверил Дэну. Списал всё на то, что он просто пытается отвлечь меня от правды о собственных предпочтениях. К разговору об ориентации я его тогда и вернул, просто вытолкал в сторону объяснений. Сомневаться в правильности принятых решений Сильвианом или советах Лоуэлл казалось едва ли не грехом против Великой. Я был уверен, что брат просто сбился с пути. В какой-то из моментов, предоставленный себе, нанюхавшийся пьянящей свободы свернул не туда. Кто же знал, что ошибался не Дэн? — Ты не можешь, ты блять не можешь, отец тебя вздёрнет, как бы не любил и не ограждал от последствий. Он вздернёт тебя к хуям, за твой блудливый член, что побывал в чужой заднице, — меня выгибало от омерзения. Отторжение заполняло собой как стылая вода. Хотелось выблевать, выхаркать, выдрать изнутри это знание. Не видеть, не понимать, не обонять смешавшийся мужской запах, что стал единым. — Он трахал меня, — брату же было насрать. Дэн так гордо бросал мне противоречивые слова, будто этим что-то кому-то доказывал. Мне? Себе? Нам? Я не понимал в тот момент, сейчас же, глядя в глаза Дэна, вот так напротив, пока он опирается на капот собственной машины, рядом со зданием, где ведёт практику Кейтлин, я блять понимаю то, что тогда оказалось скрытым от глаз. Вся жизнь теперь перевёрнута с ног на голову. Нет отца. Нет семьи. Прежней. Есть семья новая, из которой исключен мой брат. Мой грёбаный протестант. Мой сучий придурок, что разрывал голыми руками привычные шаблоны. Мой дерзкий и бунтующий преступник, что нарушил даже не правило — заповедь. И я ненавижу его за то, что потерял. Я ненавижу его за то, что его лишился. Я ненавижу его поступок. Я не могу ненавидеть, когда встречаю тёмные глаза со знакомыми до единой искрами, понимая что я так омерзительно сильно скучал, что у меня сейчас разорвёт от чувств грудину и сдержаться, чтобы сгрести его и по привычке в руках сжать, останавливает лишь близость Лейлы, которая шокировано смотрит на него, застыв, словно окаменела. — Что ты здесь делаешь? — Здороваться? Зачем? Я не хочу говорить ему «привет» — логичнее спросить «какого чёрта?». — Как ты узнал, что я приеду? — Серьёзно, Дон? — Приподнимает бровь, сложенные руки на груди, как бронежилет для людей — закрывается. Не тело правда, душу прикрыть пытается, чтобы не заметили зияющих ран, сквозных дыр. Пусть мне и открывается чересчур многое, стоит лишь ему в глаза посмотреть. Он и не скрывает нихуя. Почему? — Похоже, что я шучу? — Отбиваю вопрос вопросом. А он смотрит не на меня — на Лей, награждая её пристальным взглядом и лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Приподнимается левый уголок губ, а я вспоминаю тот факт, что мы были связаны и он чувствовал в её сторону то, что чувствовать должен был лишь я и понимаю, что из-за этого, даже будучи геем хотел. И вот она стоит напротив, а в его глазах пустота. Ему всё равно. Ему похуй, есть лишь любопытство и то словно искусственно простимулированное. Для вида. — Думаю девочкам стоит найти себе место куда более комфортное, чем компанию двух альф, что вероятнее всего раскроят друг другу ебальники в ближайшее время. — Шире улыбается, а я тихо сатанею. — Прекрасно выглядишь, Томпсон, — обводит её фигуру глазами, делая акценты взглядом на кольцах, серьге, губах и беременном животе. Ведёт носом, почуяв на ней метку и мой запах. — Правильнее сказать Морин, — исправляется демонстративно и смотрит выжидающе. — Ради племянницы обещаю не прибить её папашу, можешь не нервничать, но поговорить нам нужно наедине. — Тут я с ним согласен. — И без фокусов, волчица, — показывает на свои уши, намекая, что не нужно подслушивать. — Я с радостью уйду подальше, — сухо бросает ему Лейла, подбирается вся, напряжённая как струна, растерянная и злая одновременно. Мы с ней говорили о моих братьях. Говорили неоднократно. И сегодня планировали обсудить эту тему с Кейт, как раз выдалась возможность. Кто же знал, что причина предстоящего сеанса окажется рядом? Вот так блять перед глазами. — Рад был повидаться, — бросает ей в спину, хотя дверь уже успевает за ней закрыться. — Как ты узнал, что мы будем здесь? Кейтлин не сказала бы. — Она и не говорила, — выдыхает, склонив голову набок. — А ты как обычно проёбываешься в мелочах, вожак, — звучит как издёвка. Цепляет. Меня обижает то, что они сделали, обижает то, что планировали ещё и моё уничтожение. Их обижает изгнание. Между нами стена, которую не разрушить, не обойти, не раскрошить. Есть вещи, которые непростительны. Есть вещи, что караются смертью и это правильно. Неправильным было в моём случае давать послабление. Себя же в чужих глазах этим ослабляя. Но время не отмотать, не переиграть случившееся, не избежать блять. Жалею ли я, что они выжили? Я должен. Я сука обязан. А хуй получается. — У нас всё ещё один аккаунт в многих приложениях на двоих, я тупо вижу твои записи как свои. Облачное хранилище и почта. Всё намного проще, чем ты уже нарисовал в своей беспокойной голове. И никто за тобой не следил, не буквально. Подобраться к стае почти нереально, чтобы не спалиться, а отношение у них ко мне и Денису сейчас очень своеобразное. Зачем нам такие риски? Тем более он не хочет тебя видеть. — А ты хотел? — Я здесь, ответ не очевиден? — Вздёргивает бровь, став ровнее, сложенные на груди руки, отправляются в карманы широких спортивных штанов. — Пару минут назад ты обещал моей волчице, что мы будем раскраивать друг другу ебальники, — напоминаю, пока в глотке дрожит от эмоций. Я скучал. Видит Великая, я не должен был этого делать, но глядя на брата напротив — понимаю, насколько оглушительно сильно его не хватало всё это время. И крохи обиды на Уолта испаряются как капли воды под солнечным светом. Иссыхают. Он не видел Стива, переживал за него и терялся в догадках: как там брат, что с ним, в порядке ли? И я не имею никакого морального права лишать его возможности побыть с семьёй, как бы мне не хотелось чтобы он был рядом. Всегда. Непрерывно. В тесном контакте. — Я и тебя убить обещал, но ты жив, — поигрывает желваками. — Я разговаривал с Кейт, она бы хер прямо сказала, но я уловил намёк в её словах про твоего Бушара, и зная то, как тебя ебёт эта тема и насколько ты паникуешь, когда нарушаются правилами — захотелось воочию узреть этот пиздец с метаниями, а ещё сказать стандартное и древнее как сама жизнь — я же говорил, олень. — Волк. — Сути не меняет. Я оказался прав со старта, — закатывает глаза. — Прокатимся? Или не доверяешь? — А должен? — Доверять? — Переспрашивает, пока я напряжён как сжавшаяся пружина, что грозится к херам выстрелить. — Или не доверять, Дон? Я с мировой, слышал тебя активно Квебек подсиживает, тебе и без нас есть о чём переживать. — Заботишься или вынюхиваешь, присоединившись к тем, кто идёт против меня сейчас? Откуда мне знать, что ты не спелся с ними и не подставишь после, узнав компрометирующую информацию? — Твою мать. Вот знал же, что ни во что хорошее подобная встреча не может вылиться. Не зря тянул и сомневался, отсрочивал и не допускал варианта. — Ты же не подставил, когда узнал подобное обо мне. Я запоминаю не только дерьмо. Как говорить с ним? О чём? Как абстрагироваться, делая вид, что мы никогда не были близки и он не хранит мои тайны наравне с Уолтом? Как вытрясти из себя нужду, как задушить тоску, как вытравить тёплые чувства, оставляя лишь обиду и злость на свершённый поступок? Как, сука? Если всё меняет чёртовы оттенки, то выцветая, то наливаясь цветом. Невыносимо. — Садись, — киваю в сторону своей тачки, подбросив ключи в руке, отворачиваюсь, открывая спину — пусть даже зря — и иду к водительской двери. Оказавшись же внутри машины, зависаю, тупо глядя в одну точку. Состояние абсолютного перегруза нервной системы. Насыщенность происходящего в моей жизни неслабо изнашивает. Я устал от того, что нет передышек, и стоит лишь сделать глоток воздуха и поверить в то, что чуть отпустило, как следом снова чем-то другим сука накрывает. — Тут недалеко есть нормальное кафе с вменяемыми ценами, — говорит тот, кто ебальники раскраивать планировал, а не жрать, но я не собираюсь спорить в мелочах. Бессмысленно. — Либо давай купим пару бургеров и поедим на парковке, мне всё равно, — мне в целом тоже. Однако, хочется этого грёбаного мгновения наедине. До ненормального сильно. И практически молча мы едем за перекусом, в молчании ждём, когда вынесут заказанное, а после отъезжаем на стоянку и стоит лишь заглохнуть мотору, как меня накрывает осознанием. Салон успевает пропитаться его запахом. Сильно так, очень насыщенно. От Дэна пахнет ещё и Денисом, так густо, словно он аромат его кожи в себя блять втирал вместо парфюма. А я дышу ими вот так по старой привычке и подёргивает, как же Великая Мать подёргивает. Не ожидал, что будет крыть с такой силой. Кроет. Виновата в этом моя нестабильность, разлука с Уолтом и переживания или я просто пиздец соскучился по братьям — не определить. — Зачем приехал на самом деле? — Спрашиваю, глядя как он практически не пережёвывая, едва ли не целиком проглатывает несколько бургеров. Голодный, словно не ел сутки минимум. Под глазами тени залегли. Черты обострившиеся. А я жадно рассматриваю, не могу отказать себе в этом. И не особо задумываясь о том, что делаю, бросаю ему в бумажный пакет половину своего заказа. Если он настолько хочет жрать — мне не жалко… Да бля. — Ты бы не понял меня раньше, — хмыкает, работая челюстью. — Как бы я не пытался тебе объяснить, ты бы стоял в позе и злился. — И он прав. — Обижаться есть за что, — морщится, отпивает несколько крупных глотков газировки и выдыхает шипяще через зубы. — У нас не было выбора, его блять не было, Дон. Старый дурак настолько слепо следовал каждой букве закона, играя при этом по собственным правилам, что это не прекратилось бы. Никогда вообще. После смерти шамана… — Настолько взъебало, что ты слабее меня и тебе навязали чувства к моей паре, что это был выход? Это блять выход, Дэн? Убить отца? Убить меня? Стоило оно того? — Определённо, — отбрасывает скомканную салфетку. Резко и психовано. Откидывается на сидении и впивается в меня взглядом. Горит весь от эмоций. Я вижу блеск его взбешённых глаз. Вижу, что сказать ему есть что. Многое. — Что? Ты думаешь, что понимаешь каково нам? Думаешь тебе тяжело? Отец тебя выделял. — Давил. — Поправляю его, потому что это единственное чего было с избытком от Сильвиана. Бесконечного ебучего давления, надо мной всегда словно туча висело, что я не имею права разочаровать его и должен соответствовать каждому ожиданию. — Ну, конечно. Не он ли максимально старался улучшить каждый аспект твоей жизни? Вместе с матерью. Каждую чёртову мелочь, только бы Дон смог сделать то, Дон достиг вон того, Дон справился с вот этим. Делайте как брат, смотрите на него, равняйтесь, тянитесь, соответствуйте, помогайте. Он голова — вы туловище и конечности. Нам внушали что мы едины, но при всём этом — именно тебя следовало ограждать и максимально беречь как великую драгоценность нашей семьи. Нам внушали, что это судьба, предназначение, ведь посмотрите как вы сильны, без вас он не справится, это симбиоз силы и любви. Такого никогда не было! Чтобы все трое и почти на одном уровне. Великая так щедро одарила. А потом Куруку пришла пизда и произошло что? — Всё ещё не звучит как оправдание их поступку. Всё ещё не воспринимается так, как выглядело в их глазах. — Удиви меня, — складываю руки на груди, сажусь чуть боком. Эмоций так много, что я не могу ровно каждую распознать. И не понимаю мне становится лучше от того, что я Дэна напротив вижу или наоборот? Меня поставили перед фактом, я к этой встрече был блять не готов. — Нас будто отключили от провода. Вся сраная жизнь перевернулась. Все ощущения, что сопровождали, чувства, восприятие, сила — оказались обманом. Нас феерично наебали. Просто обесценили в моменте, стянув эти заклинания как шелуху, оголяя правду, с которой столкнуться никто не захотел бы. В моменте осознать, что Томпсон просто волчица и к ней ничего нет. Совершенно. В моменте осознать, что мощь, бегущая в венах — была просто твоей силой. Что магия, выкипающая из крови — заимствована у тебя. Всё стихло. Как будто снизили громкость, отрубили питание, сбавили интенсивность. Нами играли как пешками во имя великого плана. Нас просто к тебе приклеили, чтобы мы тебя зачем-то ослабляли. И что-то в тебе перекрывали. — Всё ещё не звучит как что-то настолько критичное, чтобы уничтожить отца. Я бы понял их обиду и протест, если бы они закрылись или и вовсе съебали подальше, чтобы что-то кому-то доказать. Но убить? — Молчишь? На тебя не похоже, — фыркает, агрессивно дёрнув челюстью. Смотрит исподлобья. — А мне нечего сказать, — ровно в ответ, с чётким пониманием — родители проебались. Изуродовали собственных сыновей и во имя чего? Власти? Будущего? Из любви? Почему тогда мать так легко выбрала меня, но отказалась от них? Лоуэлл ни разу, ни единым словом или намёком не дала понять, что ушла бы за ними с удовольствием, потому что не готова потерять. Она их вычеркнула, открестилась. Как-то даже слишком легко. Или я придираюсь? — Я думал из-за чего стал таким, — поигрывает желваками, но глаз не отводит. — Почему меня тянуло к волкам сильно больше, чем к волчицам. Почему я реагировал на них, но вполсилы. Было легко делать вид, что меня это не ебёт даже минимально. А потом понял — я из-за тебя стал таким, а после просто настолько привык и втянулся, что теперь не могу иначе. Мне иначе не в кайф. Нас блять изуродовали тобой, Дон. И первые недели мы были как потерянные щенки с Денисом, уходили подальше от дома и подолгу разговаривали, сравнивая что чувствуем, пробуя что-то новое, только бы проснулось внутри и стало сильнее. — В чём моя вина? В том, что первым родился? — Приподнимаю бровь. — А я это не выбирал, Дэн. — Мать увидела нас. — О чём ты? — О том, что мать застала нас с Денисом, — проговаривает каждое слово. Смотрит, не просто впиваясь, прошивая насквозь, нанизывая своими тёмными глазами. — Никогда не заходила к нам в душ, да и в комнату ни ко мне, ни к нему не заглядывал, обычно звала из-за двери или кто-то из дельт, что по дому таскались и помогали с хозяйством подсылала. А тут блять Лоуэлл решила посмотреть, что делают её сыновья утром. В душе. Посмотрела. — И что вы делали? — В глотке вопрос дрожит. Я пытаюсь делать вид, что не понимаю о чём речь. Я пытаюсь игнорировать смысл прозвучавшего. Скрыть шок. — Трахались, Дон, — зачёсывает отросшие волосы к затылку, впервые отводя глаза. Смотрит через лобовое стекло вдаль. А я готов сжечь его профиль. — Зачем ты рассказываешь мне это? — Я не хочу знать. Я хочу стереть себе память. Мне не нужна такая информация в голове. Не нужна. Мусор. Дерьмо ебучее. Лишнее. Не хочу я, не хочу, не надо мне. — После того как нас отключили от тебя — всё стало другим. Денис всегда был несдержанным, казалось это часть его природы — постоянно потрошить, разрывать когтями и окружающих, и проблемы, всё вообще. Денис привык к тому, что его разъёбывает и выворачивает наизнанку, что не надо думать — укажут пальцем куда идти. Он жил чужими ощущениями, мыслями, чувствами, желаниями. Не понимал себя, не осознавал даже половины, потерянным таскался. Отлично это скрывал. Когда умер Курук его накрыло, а мать вместо того чтобы быть рядом и как-то помочь — сосредоточилась ещё больше на тебе. Она несёт в себе магию и должна была понимать последствия. Понимать, что блять подобные связи настолько резко нельзя разрывать и нам крупно повезло, что ни я, ни Денис не поехали окончательно крышей и сумели сохранить гармонию со зверем. Длительное магическое воздействие износило само ядро. Нас блять высосало для тебя. Твоя сила не просто к тебе вернулась, Дон, она вычистила нас изнутри как смерч, просто втянула всё что могла в воронку, поглотила и выдрала кусками. Такие связи, если создаются, то навсегда. Если произошло слияние трёх сутей, смешалась магия и растеклась по сосудам, то выдирать, собирая растёкшееся обратно, чтобы заполнить одного? Не просто чревато, это почти всегда уничтожение двоих из трёх. Остаётся основа. Поддержка, отработав своё, отправляется в утиль. — Слишком много слов. Информации чересчур много, я не справляюсь с потоком. Глядя на его профиль, слыша голос, что вспарывает мой мозг, который готов начать кровоточить. Грузит сука, грузит, обвиняя в том, что я не делал, что я не мог предусмотреть, чего я не мог избежать, находясь практически в одном с ними положении. — Знаешь, что ждало бы нас впереди? Что произошло бы с нами, если бы ты умер первым? — Предполагаю, но молча слушаю. — Нам был бы пиздец. Мгновенно. Если бы умерли мы? Ты бы жил дальше. — И потому вы начали трахаться? — Это даже звучит аморально, не говоря о том чтобы происходить. — Нет, не поэтому. — Усмехается. — Просто только в этой запретной связи, в странной неуместной страсти к тому, кого нельзя хотеть, Денис начал хотя бы что-то чувствовать. Я по сей день не ощущаю почти ничего, сколько бы не пробовал, кого бы не тащил в постель. Только с ним что-то просыпается внутри. — Звучит как хуйня. — Мать увидела нас. Денис тогда не спал всю ночь, его лихорадило уже по привычке. — В смысле по привычке? Почему я обо всём узнаю только сейчас? — Потому что слишком легко научиться скрывать подобное, когда и без того многое скрываешь, — бросает на меня взгляд. — У разорванной привязки были последствия. Не для тебя, что очевидно, для нас. — Вы убили отца, потому что мать рассказала ему, что вы ёбнулись до такой степени, что начали трахать друг друга? — Мой ахуй не мог быть ещё больше, чем в этот момент. — Ну, конечно, ёбнулись, да, — кивает, расплываясь в улыбке, в которой веселья нет даже минимально. — Мы не просто ёбнулись, Дон. Мы пытались соскрести себя как сраные «остатки тебя» и жить! Что ты знаешь о том, когда не чувствуешь блять ничего, а ходишь просто оболочкой? Что ты знаешь о том, когда на тебя смотрят как на кусок дерьма, что ничего сам по себе не представляет? Что ты знаешь о том, когда тебя не принимает даже та, что родила? Ты думаешь, что твои приколы с Бушаром и прочее — отец бы принял? Он бы выпотрошил тебя, он бы перепрошил твои сраные мозги, провёл сотню ритуалов и превратил тебя в ебучую игрушку, которой вложили бы внутрь все необходимые ему знания, принципы и свод долбаных правил! — Рычит, свернув глазами. — Его смерть открыла перед тобой возможности. А мать выбрала остаться, потому что даже то, что ты будешь ебать другого альфу, намного лучше, чем младшие сыновья, что спят вдвоём. Нас списали с Денисом. Просто блять списали, она вычеркнула нас из своей жизни так просто, словно и не рожала никогда. У Дона перспективы, ведь помимо Уолтера, у него Лейла и скоро родится омега. Об этом весь континент поёт, это же чудо. А что могли дать с Денисом мы? — Ты смешал сейчас всё воедино, и что было до, и что случилось после. — Выдыхаю, потерев переносицу. Голова начинает монотонно болеть. Ноет в висках. Разговор даётся слишком тяжело. Слишком по-другому я его представлял. — Мы избавили тебя от дерьма, что настигло бы, если бы отец оставался по сей день жив. — Я всё ещё не слышу весомой причины для того, что вы провернули. — Того, что мы были марионетками в его руках и придатками при великом тебе — мало? Наша жизнь разрушена до основания, как и ядро внутри изуродовано. Неизвестно сколько вообще мы протянем и протянем ли. Две лёгкие мишени. Против всех. — Вы сами это с собой сделали. Можно было попробовать отыскать решение. Вместе. Возможно, для стабильности нашлось бы что-то ещё. Благо несущие магию привыкли сталкиваться со сложными вещами, требующими определённых манипуляций. Выхода нет, когда ты умер, Дэн. А пока ты жив, можно пытаться карабкаться. — Все мы карабкаемся и всех прижимает к земле, заставляя делать выбор, действовать или сдаваться на волю судьбы. — Вот поэтому проще было убрать тебя вместе с ним, потому что ты как ебучая книга, которую отец писал при жизни! Слово в слово. Буква к букве. Слепо веря во всё сказанное великим авторитетом. Ни капли сомнений в том, что говорит отец, максимум доверия к словам матери. Они играли нами, как своим наследием, укрепляя позиции. Отец вообще не хотел детей, потому что ему давно предсказали, что причиной смерти станет родная кровь. Он из нас хотел склеить одно существо с тремя головами, в которых вложено ровно то, что было ему необходимо! Сильвиан смотрел на нас со снисхождением, свысока, с пренебрежением и без особого интереса. Мать отстранилась максимально, улыбаясь для вида, как она умеет, красиво играя свою роль и испытывая отвращение. Денис не выдерживал. Он всегда был в этом плане намного слабее. — И ты решил, что будет просто ахуенно забрать опытного вожака у стаи, а вместе с ним ёбнуть ещё и главного претендента на его замену. И что по-твоему должно было быть дальше? Вы бы встали у руля? Полупустые, как ты говоришь? — Лучше умереть, пытаясь что-то изменить, отомстив за то, что с тобой сделали и получив удовлетворение, чем тащиться по следу и слепо верить, ежедневно подчиняясь чужой воле. Эгоистично и для себя. Не для тебя, не для отца, не для матери и стаи. Сделать что-то для себя, Дон. И у нас получилось. Не благодари. — Открывает дверь и выскакивает на улицу и силой захлопнув дверцу. А меня подрывает на месте. — Серьёзно?! Ты приехал для того, чтобы вывалить мне это дерьмо, убедить в том, какие вы молодцы и протоптали мне дорогу в будущее? А я просил?! Я блять вас просил об этом? Или ты решил так выкрутить, потому что меня не удалось убить? — Если бы я хотел, ты бы уже в земле гнил, — рычит, обернувшись, останавливаясь. Пытался уйти. Почему? Зачем? Если сам проявил инициативу и встретился со мной, подкараулил. И что теперь? Бежит? А какого результата он ожидал? — Так вот он я стою перед тобой, давай, — развожу руки в стороны. — В чём дело? Я же вам так блять мешаю. Я же вам всю жизнь испортил. Хотя я ничего не сделал! — Рявкнуть бы так, чтобы повылетали в зданиях поблизости окна, но я приглушаю голос, пусть тот и вибрирует силой. Магия выплёскивается. — Вот потому ты и жив, что ничего не сделал и винить тебя не получается, — зло огрызается. — Каким бы подпевалой отца ты ни был, всё равно остаёшься жертвой их с матерью игр. Сильвиан как плесень, паутина, толстый слой пыли. Он застрял в прошлом, обложился правилами и видел лишь то, что хотел. И если бы мать сказала ему, что видела нас — меня бы уже не было в живых. Стопроцентно. Если бы он услышал о тебе и Уолте, он бы или вздёрнул Бушара, чтобы не оставалось у тебя соблазна, или потащил бы к шаману и очередную печать тебе на лоб налепил! Никакого контроля у тебя никогда не было, Дон! И не появилось бы, пока он жив. И перемен бы не было. И никакой сука Томпсон, он бы нашёл тебе сговорчивую волчицу, которой смог бы лить в уши своё дерьмо, а она бы вливала тебе! Тобой бы управляли. Всегда. Неизменно. Такую ты хотел себе жизнь?! Или ты думаешь, что если бы Сильвиан захотел, чтобы Лейла стала твоей, то она смогла бы воспротивиться его воле? Не смеши. Он тянул до последнего, наблюдая и играя роль понимающего родителя, а сам искал наиболее выгодный вариант для договорного брака, чтобы укрепить позиции. Ему было похуй, что чувствуем все мы. Сильвиана ослепил страх, что его убьёт родная кровь и власть, которую он имел в руках. Лишаться её он был не готов. — Мы все неидеальны, — хрипло звучит голос. Он и прав, и нет. Сложно. Спорить с ним сложно. Сложно не вникать в звучащее, не перекладывать, не беситься. Дэн — не дурак. Никогда им не был. Во многом сложнее меня. Хитрее и продуманнее. Но слушать то, что он говорит о почившем отце и о живой матери… — Если перед тобой будет выбор: отдать Лейлу и Уолта, но вернуть отца обратно, что ты выберешь? Своё будущее, чувства, перемены или прежнего вожака и его власть, что распространялась и на проживающих в доме? Давай только честно и без хуйни, Дон. — А честно звучит уродливо. Особенно после того, что я о близнеце узнал и о том, что отец своего подавил, как и тягу к Бушару. Меня подобное поджидало впереди. У Сильвиана был план. Сильвиан бы моего мнения не спросил. Всё решалось за моей спиной, в обход меня. Марионетка своих родителей. Растущая удобная замена. Блять… — Ты собирался убрать и меня, — напоминаю. — Но ты жив. И твоя жизнь налаживается, в отличие от наших развалившихся. Только засыпая, я не забываю улыбаться, потому что ублюдка, что сделал это с нами — лично убил. Плевать уже на остальное. Было бы жаль сдохнуть раньше него, понимая, что для него это даже не будет потерей. — Не верится что отец настолько опустился в их глазах. Только как оценивать, если я не был в шкуре обоих? Как оценивать, как рассудить, как осуждать, если я не знаю что чувствовал Дэн и Денис, и причин по которым так поступал Сильвиан, я тоже не знаю? В неведении можно накрутить много дерьма. А где истина? Ушла в могилу. — Зачем ты приехал, Дэн? — Снова спрашиваю. — Для чего? Рассказать, что вы с Деном трахаетесь? Что мать узнала об этом? Что вы не смирились с тем, что намного слабее, чем думали и привыкли? Что вам было ёбано и пусто, потому вы захотели отомстить и отцу, и мне? Ты хотел оправдать себя в моих глазах? — Я хотел увидеть брата, — пожимает плечами. — И поговорить с тем, кто всегда понимал. Потому что я устал, заебался, и блять соскучился по тебе. И мне не насрать на то, что с тобой происходит. Помня как тебя ломало годами и ты приходил то ко мне, то к Кейт, то к Уолту. Теперь твоя тень, стала твоим продолжением и тебя стопроцентно выгибает от противоречий и ты вспарываешь собственные мозги. Противник однополых связей. Послушный папенькин сынок, подражатель. И с волком. Только я понимаю тебя. Я знаю как это ощущается. Я справлялся с этим. — Твой рассказ о вас с Денисом не помог мне, если в этом была цель. Это омерзительно. Серьёзно. Просто пиздец. Мне противно даже просто представлять. — А себя с Уолтом представлять не противно? Не противно его трахать? — Только мы ещё не… Хотя есть ли разница, если я думал об этом? Если я смотрел на него и желал, касался, целовал, трогал? Важно ли то, был ли в нём мой член? Если всё остальное уже было? И я планирую продолжать? — Отличие лишь в том, что мы братья. Но в текущей ситуации, это вероятно единственное, что нам осталось. Это единственное, что хоть и криво, но работает и даёт какие-то эмоции. Ты не представляешь настолько хуёво вообще ничего не чувствовать. — Не представляю. Не хочу представлять, — покачиваю головой, засовываю руки в карманы, смотрю на него и не знаю что ещё сказать. Встреча вышла очень странной. Не хорошей. Не плохой. Шокирующей во многом, у меня не получается осознать многое из прозвучавшего, подозреваю, что до меня дойдёт это после. Наверное. Или поможет Уолт. А я стопроцентно расскажу ему всё до последнего слова. Пусть вместе со мной ахуеет. — Мне плевать на стаю. Плевать на мать, что с лёгкостью от нас отказалась. Но я не хочу тебя потерять. Мы можем просто хотя бы созваниваться? Было легко злиться раньше, казалось, что даже ненавидеть и тебя, и отца. Сейчас всё просто выгорело. Я чувствую опустошение, потому что схлынула волна и осталась лишь боль от того, что я не могу просто взять и поговорить с тобой. Ты дорог мне, Дон, ты блять дорог мне. И не как память о прошлой жизни, не потому что семья. Ты был мне другом всю мою жизнь, ты меня даже если не понимал, принимал таким, какой я есть. — Принимал, да. Я и правда принимал его. Всегда. Пусть и через сопротивление внутри. Но… — Блять, прости, просто… я не знаю, прости меня, серьёзно, ты не был виноват ни в чём, но нам было так хуёво, что не получилось избежать проёба. Похуй на отца, на остальное всё тоже похуй, я не жалею что ублюдок мёртв. Он своё отжил. За тобой будущее. Прости, брат. Ты нужен мне, даже украдкой и издали. — Нужен ли мне он? Нет. Нельзя. Лишнее. Но как отказаться? Как отсечь окончательно? Как прогнать? Когда в глазах напротив мольба мерцает, которой я не видел очень много лет. Таким разбитым, расшатанным, другим — я не видел его. Таким слабым ни разу. Чтобы он ни натворил. — Что же вы долбоёбы наделали, а? — Просто спрашиваю, нахмурившись, скривившись как от кислоты. — Когда сотворили дерьмо, то могли просто сбежать. Мне бы не пришлось искать пути как оставить вас в живых. Бежали бы блять и жили где-то, может нашлось бы место. Теперь для вас закрыты все стаи. И я никогда не смогу обратно вас пустить. Я даже не имею права контактировать. Мать если узнает… — Ты никогда не поймёшь как много она знает с этими её сраными приколами с магией. С этой её любовью нашёптывать что-то, издалека подходить, намекать. Она, я уверен, многое видела, но не стала ничего менять. Лоуэлл делает выбор, и я тебя уверяю, думает она о себе. Уже после о стае. А следом идёшь ты. Приоритеты. — Не настраивай меня против матери, — отрезаю. — И не пытался. Просто не делай её святой. Не даром они так долго были с отцом. Кто как не она его понимал. Кто как не она многое вкладывала ему в голову. Равно как и идея нас всех связать. Неужели ты думаешь, что это решение Сильвиана? Он многое мог даже не понимать, опутанный её сетями. Хитрая Мать стаи, что почуяла своим острым нюхом власть. — И он прав, мать играет. Искусно. Всегда. Но если не ей, кому вообще доверять? Когда не доверяешь даже себе? — Я не делаю. Но рисовать её злом — не стану. У меня никого кроме неё и Лейлы не осталось. — Уолт, у тебя есть Уолт. Который всегда был продолжением тебя, а ты не видел этого. Такие очевидные. И что в итоге? — В итоге он — пара моего близнеца, — выдыхаю, облизав пересохшие губы. — Я видел его. — Кого? — Не понимает, всерьёз встревожившись. — Своего близнеца? Как? Он жив? Его скрывали от нас? Зачем? — Нет, у него не было шанса выжить. Я поглотил его, ещё будучи в утробе матери. Дельта-шаман. И вместе с силой, что в меня втекла из него… — Ты забрал и его пару. Пути Великой — полная пизда, Дон. — Закатывает глаза. — Столько всего сплетено, что ты не распутаешь этот клубок до конца жизни. Но одно я знаю точно, что отец вынудил бы тебя от них отказаться. От обоих. А может этот сраный ритуал всё и перекрывал. Я после произошедшего органически не перевариваю магию как явление. Аллергия на шаманов. Ты говоришь, что мы могли бы найти стаю, но мы специально ушли жить среди людей. Я не хочу больше быть среди своих. Меня разочаровало всё это дерьмо. Лучше с примитивными, чем так. Нахуй. — Может для вас и лучше, не знаю, — и мне жаль, что так вышло. Только вслух это не звучит. Но я думаю он понимает, что скрыто между строк. Видит. Считывает. — Простишь? — Может быть когда-то получится. Может нет, я не знаю, Дэн. — Позвонишь? Сам. Я не буду тебя трогать. Но навсегда вычеркивать тебя из жизни я не хочу. Денис, пусть и обижен сейчас, тоже. Нам не обязательно терять друг друга. Не обязательно всё понимать или принимать. Жизнь долгая, мало ли как всё повернётся. Но мне будет приятно знать, что у меня всё ещё есть старший брат. Несмотря ни на что. Всё ещё есть. Но это не может вслух прозвучать. Просто не может и всё. Я не хочу их прощать, простить их — предать себя, отца и мать. Они проебались. Очень крупно. По всем фронтам. Такое так просто не забыть и не вычеркнуть из жизни. Такое не стереть как мелкую ошибку. Только представляя, что я больше никогда не увижу обоих, чувствую острую боль и то как сжимается сердце. Они проебались. И я во многом проебался. Все проёбываются. И если у меня не получается сейчас простить, это ведь не означает, что после не выйдет? Всё ещё есть. Пусть будет этот призрачный шанс на примирение. В будущем. Призрачный, но не невозможный. Да. *** — Рей говорила, что ваша поездка в Ванкувер сорвалась, — не совсем сорвалась, просто Кейт освободилась, и мы поехали на день раньше, в итоге планы сдвинулись и у Рейны не получилось поехать с нами. К счастью, ведь если бы волчица отправилась в Ванкувер, как и было запланировано, то столкнулась бы с Дэном, а это не то что нежелательно — полный пиздец по всем параметрам. Ибо никому, вообще никому нельзя знать, что я даже просто разговаривал с братьями после изгнания. Недопустимо. Запрещено. Осуждаемо. — Кейтлин нашла для нас время в расписании, пришлось подстроиться, чтобы потом среди недели не ехать, — отвечаю, постукивая по рулю пальцами. В этот раз, чтобы созвониться, решаю выехать в город и найти тихое место, где нас точно никто не подслушает. Рисковать и откровенничать с Уолтом в стенах собственного дома? Ну нахуй. Вездесущая мать — проблема. Есть темы, события, мысли, многое о чём ей не стоит знать и без того суёт свой нос в каждую сферу моей жизни, да и не только моей. И я понимаю, несущие магию зачастую не выбирают то, что откроется им, но ничто не мешает, как и не запрещает провоцировать «видения» и пытаться рассмотреть будущее конкретного будь то человека или волка. Лоуэлл — а я уверен в этом — заглядывает даже туда, куда никто не просит, просто потому что ей нужно всё контролировать и знать, при этом сильно выборочно вмешиваясь и лишь тогда, когда считает это уместным. Бесит. Но тут не попишешь. — Видимо иногда Великая Мать на моей стороне, ибо как объяснить цепочку событий, что так удачно сложились — хуй его знает, — начинаю издалека. Мне просто нужно поговорить о встрече с братом хотя бы с кем-то. С Лейлой не получилось. Я пытался, нет, правда пытался. Но Лей толком не знает Дэна, не понимает природы наших отношений, да и быть в курсе того, что мои братья творят безумие — ей ни к чему. Есть темы, которые лучше не поднимать. Она не настаивала. Я откровенничать не стремился. Сеанса не получилось у меня, Дэн украл всё отведённое на это время, зато малышка отлично поговорила с Кейт, после выглядя задумчивой и довольно спокойной, что обрадовало. Ведь я бы никогда не стал принуждать её посещать специалиста, как и не призывал бы выворачивать душу наизнанку кому-то левому, но сам факт, что она хочет разобраться, старается и вливается в процесс — очень для меня показателен. Я ценю её участливость и обожаю то, как моя девочка раскрывается, как вкладывается в наши отношения, меняется на глазах. Пусть я и не ждал, не просил перемен, меня всё устраивало в том виде, в каком есть. Не устраивало собственное внутреннее наполнение. — Что-то случилось? — Спрашивает, сев ровнее. Включает свет на прикроватной тумбе, чтобы его было лучше видно, выглядит собранным и немного встревоженным. — Ты расстроен, — если кто-то и увидит всего за несколько секунд любое из изменений в моём состоянии, то это Уолт. И Дэн. Они оба как два чёртовых сканера, что мгновенно считывали, словно я чересчур очевидная тварь для обоих. Порой это настоящая проблема, потому скрыть от них хотя бы что-то практически нереально. Порой — как сейчас — это играет мне на руку. — Помимо того, что ты далеко от меня? — Склоняю голову, встречая его взгляд. Хочется просунуть руку в экран телефона и вытащить Уолта к себе. Чтобы оказался прямо перед носом и обдал своим жарким запахом. Придавил присутствием. Обрушил на меня это ебейшее ощущение нашей связи. А после поцеловал. Горячо и несдержанно или неспешно, наслаждаясь, смакуя каждую секунду. Чтобы губы были так близко, словно срослись, прилипли друг к другу языки. — Я так ни по кому не скучал, как скучаю по тебе, — выдыхаю, хаотично скользя по его лицу глазами. И ведь не преувеличиваю. — После того как мы улетели из Суринама, скучать по Лей не получилось в полную силу. Ты сам всё помнишь, рядом же был. Меня накрыло таким шквалом самого разнообразного дерьма, что не оставалось никаких сил на что-то «личное». — Показываю кавычки пальцами. — Да, без неё ломало, но ломало меня тогда по многим причинам. То, что она отвергла меня, моя пара и отказала мне — пиздец же, а уничтожало как-то вполсилы. Я не видел её и это было в чём-то даже лучше, чем если бы она мозолила мне глаза и испытывала выдержку. — Вспоминать те недели тихой и не слишком тихой истерики не хочется, но… Тянет выговориться. Именно ему выговориться, именно ему всегда получается до капли изнутри всё выпустить. — Я скучаю по братьям, не должен, не имею права, да и это совершенно другое. — Опускаю глаза на собственные руки, беспокойно сжимая и разжимая пальцы. — То, как сильно я тоскую всем своим существом по тебе… невыносимо. С первых же часов, ещё до твоего ебучего отлёта, меня уже так крыло, что хотелось скулить. Отпиздило. Просто отпиздило, так сильно, что я в ахуе. Не ожидал, что вот так мощно со старта будет. Не ожидал, что могу так сильно тебя хотеть, чувствовать, что тянуть будет магнитом. Не ожидал. — Встречаю его взгляд. Внимательный, пронзительный, смотрит и даже не моргает, замер и впитывает. — Я готов умолять, Уолт, если это поможет, я сука готов умолять тебя, только вернись ко мне… Бля… просто вернись, — срывается шёпотом, а я чувствую резь в носу и как пощипывает глаза. Не хватало ещё реально разрыдаться дебилом. Слабый сука, слабый из-за него. Из-за него же сильный. Необъяснимое по своей силе дерьмо. — Дон, — зовёт, покачивая головой, на мгновение опускает веки, словно собирается с силами. — Не драматизируй, пожалуйста, — да какие тут драмы, тут целая сучья трагедия. — Я понимаю, это сложно и кажется, что невыносимо, но временами вот такие паузы даже полезны. — Хуйня это всё, — перебиваю его резко. — В чём польза? Я не могу ни о чём думать, Уолт. Я себя заставляю, понимаешь? Заставляю! С трудом засыпаю рядом с любимой женщиной. Убаюкивают лишь её руки и звук бьющегося внутри неё сердца дочери. Я проваливаюсь в беспокойный сон и вижу тебя в нём. Подолгу смотрю в потолок и как подросток мечтаю о том чтобы время ускорилось, закончился этот пиздец и я наконец-то увидел тебя. Эти звонки как издевательство… — Дон… — Я люблю тебя, — смотрю в его тёмные глаза и сука сдохнуть хочется. Разорвать пространство, сократить расстояние, вдохнуть с горячей кожи. Как я буду жить, когда он вернётся, а нам придётся урывать хотя бы минуту вместе? — Дон, — Бушара будто заклинило. А меня прорывает. Просто прорывает. Нет тормозов. — Я люблю тебя. Это преступление по многим параметрам, меня учили что так нельзя и это полный пиздец, но чувства захватили контроль. Я смотрю на Лей, понимаю, что она лучшее, что случалось со мной. И наша малышка, что совсем скоро родится — чудо. Абсолютное чудо и великий дар. Но ты… Вы втроём сплелись в какой-то единый клубок и пульсируете внутри. Меня разрывает от того как это сильно, Уолт. — И отец хотел чтобы я отказался от этого? Плевать, что во мне во многом говорит мой близнец, ведь Бушар именно его пара. Плевать по какой из причин наша связь так крепка. Плевать, что я по факту чужое предназначение вырвал, выкрал, похитил, присвоил. Плевать. Он мой. Мой… Каждой линией мужественного тела. С этой его мягкой улыбкой и проницательным взглядом. Растрёпанный, внимательный, зрелый. Мой. Не подросток — мужчина, отец, глава своей семьи. Достойнейший. — Во мне не вмещается столько чувств. Я не умею с этим справляться. Я не умею, — хмурюсь, сводя брови до излома. — Я не привык к тому, что есть что-то взаимное. Столько лет безответно сходил с ума, бросаясь в других как в омут, истерзанный этим изнутри, шрамов сотни, блять тысячи на каждом органе. А теперь взаимно. И не только с Лейлой. С тобой внезапно вот так. И штормит, как же сука теперь внутри штормит, затапливает. С головой погружает. — Должно становиться легче с каждым словом, но кроет лишь сильнее. — Меня топит в тебе, просто на глубину тащит. Я нормально дышать без тебя не могу. — Великая Мать… — прерывисто выдыхает. — Что произошло, родной? — Понимает, что не одна тоска так меня разбередила и колбасит не только потому, что он далеко. — Что тебя вновь надломило? — Я видел Дэна, — как прыжок в пропасть. Сдерживаемые эмоции клокочут в глотке, щекочут в носу. — В смысле? Как? Где? — Обостряется в секунды. Понимает, что это может значить. И какие иметь последствия. — Он набрался наглости показаться тебе? — В Ванкувере. — Я не рассказывал ему всего, да и когда я мог успеть? Он далеко, будь рядом уже бы выпытал, вытянул из меня всё до деталей, видя, что я расшатан. — Мы когда ездили с Лей к Кейт в первый раз, когда звонили тебе тогда вместе… — Я понял, — обрывает, намекая, что нет смысла вспоминать детали того дня. — Помимо сеанса, мы тогда с Кейтлин неплохо поболтали. Она сказала, что Дэн спрашивал обо мне, намекала, что они хотят выйти на связь. Я не ответил ничего конкретного. Потом с Лей разговаривали об этом пару раз, она предложила попробовать, вдруг это именно то, что поможет мне стать стабильнее и почувствовать себя спокойнее, увереннее, не знаю, более цельным? — Так ты сам на контакт пошёл? — Приподнимает бровь удивлённо. Понимает, что для меня это было почти невозможно. — Нет, — сразу же отвечаю, не став медлить. — Не сам. Я хотел, но думал как вообще это можно устроить и когда. Меня куда больше устроил бы вариант встретиться с ними в твоём присутствии, чтобы в случае чего мы не натворили хуйни. Но ты… — Но я далеко, да, я в курсе, — нервничает вместе со мной. Редкость. — В общем мы к Кейт приехали, а там Дэн. Стоял на улице, ждал. — Ну вот, сказал. Полегчало? Не-а. — Я сразу ахуел, а потом он напомнил, что у нас всегда были общие аккаунты в приложениях. Он записывался к ней, чтобы было удобно и не потерялось время, меня тоже записывал. Почта, облачное хранилище, многие сервисы у нас всегда были одни на двоих. Я просто настолько привык к этому, что забыл. Всё это время Дэн спокойно мог подкараулить меня. Где угодно. У нас даже трубки были связаны. В плане, увидеть его местонахождение я мог без труда. — Я мог многое, но не делал нихуя. И сколько всего мимо проходит? Сколько всего я упускаю? Рискуя. — И что он хотел? — Интересуется. — Вряд ли Дэниал решил, что самое время посветить своим самонадеянным ебалом и напомнить о себе просто так. Не верю. — Ожидаемо. Уолту не может понравится подобное, кому угодно другому — возможно, ему — нет. Если и есть кто-то, кто о моей безопасности думает больше, чем о своей, то это Бушар. Всегда. С пелёнок кажется. — Поговорить. Кейт намекнула ему о нас. — Вижу, как приподнимается у него бровь. — Я знаю, что ты сейчас скажешь и отчасти будешь прав. Благими намерениями или нет, специально или Дэн догадался, прочитав между строк, но он узнал о нас от неё. Разумеется, после долгих лет регулярных подъёбов на эту тему, он не смог сдержаться от того, чтобы не сказать мне это в лицо. Мол, я же говорил, олень. — Типичное дерьмо, — морщится, но больше никак не комментирует. — Сказал, что раньше я бы его не понял. Но раз сейчас всё изменилось, то… — Неопределённо машу рукой. — Изменилось, да. Они убили отца и планировали убить ещё и тебя, устроили полный пиздец в стае и остались живы лишь благодаря твоему великодушию. И должны были после этого зарыться как два краба в песок и не показываться в твоём поле зрения. Никогда. Не сметь даже думать о том, чтобы самим приблизится. — Он так ярко горит, защищая меня, что я замираю, жадно впитывая его эмоции. Полыхает. Великая Мать… — Это невозможно понять, это не оправдать, и уж тем более это не простить. Никогда. — Категорично, а Уолт слишком редко настолько встаёт в позу, отказываясь менять ракурс. — Рассказал, как они пытались выживать после смерти Курука. Когда заклинание, что соединяло нас прекратило работать, их опустошило. Во всех смыслах. Сила, к которой привыкли, эмоции, чувства, ощущения. По словам Дэна всё, что было у них внутри, просто как в вакуум высосало и не осталось нихуя, кроме пустых оболочек. Вся жизнь, всё чем они были наполнены, всё к чему привыкли — исчезло. Полная потеря себя… — Звучит отвратительно и беспомощно. Я не повторял это вслух, пусть и много думал после разговора с Дэном, но мне с трудом удаётся даже просто представить подобное. Как и то, что я делал бы на их месте. — Я могу понять, это сложно, почти невозможно, но я могу понять почему они пошли бунтом против отца. Он манипулировал ими, обесценил и использовал как расходный материал. Если придираться, то всех вас, но их двоих в большей степени. Я не могу понять: какого хуя они планировали убрать ещё и тебя? В чём твоя вина? В том, что ты раньше родился? — Им казалось, что отец меня выделял и это было несправедливо. Ревность, зависть, обида. — Не оправдание, — отрезает, сверкнув глазами. — Не убили же, — пожимаю плечами. Смотрю на протест, что разливается по его лицу. И мне неожиданно приятно. То, как топит за меня, топит до последнего. Восхитителен в этом. — Достаточно того, что желали. Для меня достаточно этого, чтобы навсегда записать их в число врагов и быть настороже, когда дело их касается. Я не позволю никому навредить тебе, даже родной крови. — Если бы он был рядом, я бы притянул его к себе за затылок и прозвучавшие слова с губ слизал. С восторгом того, кого так рьяно отстаивают. Я бы его — вот такого напряжённого — в своих руках расплавил до состояния воска, чтобы он по пальцам моим стекал. Я бы заставил его забыть обо всём… — Шокировало меня не это, хотя тут и шокироваться то по сути чем? Что я не знал? Что они хотели меня ёбнуть? Не новость. Что ёбнули отца? Тоже. Причины? Я догадывался, что им было дерьмово после смерти Курука, но чтобы настолько? Они и не говорили. Я видел, что не всё в порядке, но там в порядке и не могло быть, вся стая на ушах стояла. Сложное было время. Оправдываю себя, что именно потому я всё упустил. — Или не поэтому, а просто в большей степени был всегда зациклен лишь на себе и поплатился? — После того как для них всё изменилось, когда слетело заклинание, оборвалась наша связь и всё остальное, они… блять это даже в мыслях просто полный пиздец, я сколько не думаю об этом, всё равно не могу даже осознать вероятность подобного… В общем, Дэн и Денис вместе. — Вместе? — Переспрашивает, не понимая вложенный смысл. — В смысле «вместе»? Логично же, они остались вдвоём, потому что изгнаны и куда им ещё деться? Разумеется, они вместе, а как по-твоему должно было быть и что в этом «такого»? — Он даже не предполагает, у него даже не возникает мысли. У меня бы тоже не всплыло догадки. Никогда, блять. — Вместе не в плане, что они находятся рядом круглые сутки. Вместе… спят? Занимаются… сексом? — Трахаются они, но я не могу это сказать. Не могу и всё. Омерзительно. — Вместе, полноценно вместе, Уолт. — Настолько отчаялись что никто им больше не даст, что начали использовать жопы друг друга? — О, я бы тоже ахуел, услышав подобное и предположил после прозвучавшего вот это. Да. — Если бы. Они начали ещё до смерти отца. Дэн сказал, что только друг с другом они хотя бы что-то чувствуют, с другими вообще никак. И мать их увидела, — наблюдаю за сменой эмоций на лице Уолта и хочется одновременно и закрыть глаза чтобы не видеть, и заржать. Он в шоке, ему противно, он не понимает. Да и кто бы понял? Как такое понять вообще? Как воспринимать? — После того как Курук… ты понял, они и без того были не в порядке оба, какие-то там последствия связи начали вылезать, мозги поплавило, ещё и мать отвернулась. Он не рассказывал о деталях, возможно, Лоуэлл что-то сказала, возможно, поставила условие или отреклась демонстративно, не знаю. Но это стало одним из толчков к произошедшему. Всё вместе толкнуло их совершить то дерьмо. — Всё ещё не понимаю почему они хотели убрать тебя. Отца — окей. Тут уже почти очевидно. Он бы не принял то, во что они оба превратились. С большей долей вероятности, откройся правда об их связи — их бы мгновенно повесили, если не хуже. Наказывали за меньшее, ты сам знаешь. Сильвиан был мудрым, сильным и уважаемым вожаком, но вместе с тем очень категоричным и следующим старым правилам. Возлечь с мужчиной — уже пиздец, а с братом? Немыслимо. И если нас куда более прогрессивных и молодых это ошарашивает, то старшее поколение… — А я нихуя не заметил, представляешь? Перед моим носом была целая драма, в семье полный пиздец, а я ничего не увидел. — Ты никогда влезать в чужую душу, голову или сердце и не хотел, — он прав, нет во мне этой привычки докапываться до истины. — Выслушивал, если тебе что-то открыли, но не более. Для меня нет ничего странного в том, что ты не увидел в них перемен. Тем более они явно это скрывали. — От матери не скрыли. — А твоя мать не спрашивает, когда хочет во что-то вникнуть или влезть. Лоуэлл всегда так делала, когда считала оправданным. Тебе ли не знать, — о, я знаю. Слишком хорошо знаю это. — Получается твои братья пустились во все тяжкие, после вашей разорванной связи. Сорвались и убили отца, чудом выжили благодаря тебе и сейчас вдвоём скитаются. Остались друг у друга. Почти романтично. Не будь это настолько грязно, отчаянно и безвыходно. — Солидарен с каждым словом, потому просто молча слушаю его мысли. — Тебе не стоит соприкасаться с этим. Даже мельком, Дон. Они свой выбор сделали, в этом они ответственны на все сто. Если в более раннем можно и даже нужно обвинить отца, ведь он играл их жизнями, как и твоей, насильно связывая, скрыв это, управляя даже тем, сколько в вас силы и что вы должны чувствовать. То в том, что они творили после смерти шамана, начав принадлежать себе… — Тянет с осуждением. — Тебе это не нужно. Иногда связь просто должна окончательно оборваться. Больно, тоскливо, почти невозможно, но так будет лучше для тебя. Ничего кроме боли это не принесёт. Ты никогда не сможешь их простить и принять, не существует варианта восстановить ваши отношения, это невозможно, просто невозможно по многим причинам. Твоя мать сделала выбор, тебе тоже стоит выбрать себя. — Я знаю, — но это сложно — что не звучит вслух. Это очень сложно, потому что я помню взгляд Дэна и что-то сжимается внутри. — Ты был очень близок с Дэниалом, я понимаю, родной, я понимаю. И часть тебя всегда будет нуждаться в том — старом, привычном, необходимом и близком. Часть тебя всегда будет тянуться к родной крови, к брату, с которым ты с детства шёл вперёд и привык ему доверять самое сокровенное. Но если однажды в их головах появилась мысль, что они могут тебя убрать как помеху, причину, следствие, что угодно. Если они допустили как вариант — убийство… Это последняя капля. Это точка, Дон. Нельзя подобного в свою сторону допускать. В особенности тебе, ведь ты — вожак, на тебе ответственность за стаю, в твоём теле сила рода. И тебе не в чем себя винить. В данном случае ты повлиять не мог. Никак. — Больно терять, Уолт. Нас было пятеро — осталось двое. И после всего мать воспринимается другой. Она промолчала о рисках для Лей, и мы потеряли дочь. Возможно, это нельзя было предотвратить, вероятнее всего, это всё равно бы случилось, но мы могли быть хотя бы готовы к подобному. Она молчит о многом. О нас с тобой. О связи наших отцов. О том, что видит. От неё почти нет подсказок и говорит Лоуэлл лишь то, что считает нужным сказать, видя в разы больше. Что правда в её словах и чувствах, а что обман? Я слушал Дэна и думал о том, как и что именно могла преподнести мать, выкрутив в сторону собственной выгоды? Сколько в действиях отца было её манипуляций и влияния? Как далеко она готова зайти? И бережёт меня как сына или как правителя? Кто я вообще? Любимый первенец или наследие? Вложение? Накопление силы рода и магии? На мгновение мне стало так тошно… — И всё ещё продолжает. Я в сторону матери, после встречи с Дэном, попросту не могу смотреть. Она даже не удосужилась раскрыть мне то, что видела их. Мы всё равно ведь порознь, и они никогда не будут жить в стае, почему тогда она промолчала? Стыдилась? Или с лёгкостью их обоих вычеркнула и пошла дальше? Отреклась? Так по чему именно она тоскует всё это время? По кому? По отцу? Или по тому кем была, по собственному положению в стае, по власти, что ушла из её рук? Да, Лоуэлл всё ещё участвует в множестве процессов, но её голос больше не имеет такой силы, я могу спокойно всё, что она задумает — отменить, не допустить, нивелировать. — Ты — безусловно, абсолютно, невероятно ценен, Дон. Ты — мощь, голос, гордость своего рода. Рождённый, чтобы править и вести за собой. Не смей сомневаться в себе и своей исключительности. Как бы и кто бы не относился к тебе — ты ахуенен. Каждым своим дюймом. И даже каждая твоя ошибка ахуенна. — Вызывает улыбку, которую я не хочу сдерживать. — И ты не можешь отвечать за чужие действия, как и нести ответственность за их решения и поступки. Прислушиваться к Лоуэлл или нет — лишь тебе решать. И ты имеешь полное право отказаться от её советов. Если считаешь, что так будет правильно, двигайся вперед сам в соответствии со своими ощущениями. Осуждает она или нет, довольна или ей это не нравится — не имеет значения. — Она — остатки моей семьи. У меня больше никого нет, — и это печально. — У тебя есть я. Всегда буду. У тебя есть замечательная жена. Нежная малышка, взрослеющая вместе с тобой, старающаяся чтобы всё получилось. У тебя скоро появится дочь. Продолжение тебя, плод вашей любви, чудо. Ты никогда не будешь один. Никогда, Дон. Твоя мать, твои братья — ещё не всё. У тебя целая стая, что со временем полюбит тебя больше чем твоего отца. У тебя лес, который дышит согласно твоему настроению. У тебя земля, что поёт в один голос песнь с твоим сердцем. Всё получится, — и я ненавижу то как он далеко, пока подобное говорит. Ненавижу… — Всё получится, родной, обещаю. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе. — Вернись ко мне, — эгоистично и сука по-детски беспомощно. Я повторяю это как попугай, но ничего не могу сделать. — Я смотрел на Дэна и понимал, что ты чувствуешь и почему сорвался к брату, не в одной ведь матери дело. И я эгоист, я блять знаю, что я эгоист, но ты нужен мне. Я требую тебя, всё внутри меня тебя требует, это невыносимо терпеть. Я не хочу это терпеть. Вернись, Уолт, я с ума схожу, это полный пиздец. — Прилечу к полнолунию, — а я хочу сейчас. Немедленно. — Мать останется дольше, потом со Стивом прилетит, — скользит глазами по моему лицу. — Я с тобой, ты же чувствуешь, — тише добавляет, протягивает руку, проводя пальцами по экрану, а у меня в груди дрожь скатывается. Вниз. Мурашки атакуют, вся кожа искусана. Я весь искусан внутри. Им. — Мне плохо без тебя. Неполноценно. Стоит отойти от Лей, как кроет до пиздецов. Только её близость помогает. Только с ней перестаёт в груди так сильно ныть. Я люблю её, я так давно и так сильно её люблю, но не могу в полную силу насладиться, потому что тебя нет. И как с этим жить — не понимаю. — А ещё близнец, о котором я упорно молчу, потому что обсуждать это на расстоянии страшно. Мне нужны его глаза напротив и близость для подобной откровенности. Чтобы суметь сразу же всё объяснить и не упустить ни одной детали. Впитать до микронюансов. Я боюсь ошибиться. Облажаться. — Просто нужно немного времени. Ты не успел привыкнуть к тому, что она принадлежит тебе. Что ты наконец-то получил долгожданную взаимность. Так бывает, что сбывшаяся мечта травмирует не менее сильно, чем длительное ожидание. Растеряться — нормально. И наша раскрывшаяся связь лишь добавляет сверху. Но станет иначе. Станет более естественно. Более правильно. Мы справимся. — Я без тебя уже не справляюсь. — Не преувеличение. Просто как есть. Чистая правда. — Расстроил себя, загнался, зачем? Гонишь на себя, преуменьшаешь свои достижения. А ведь у тебя отлично всё получается. Ты быстро учишься, двигаешься в своём темпе, принимаешь решения. Многим не хватило бы смелости столкнуться с подобной реальностью лицом к лицу. Ты открыл себя новому, решился, это уже огромное достижение. Ты пытаешься понять, рассмотреть, проанализировать даже то, к чему другие были бы категоричны. Гибкость — потрясающее качество, родной. Им многие обделены, знаешь? — Это приятно слушать, но вместе с тем больно. Расстояние — дерьмо. Я бы хотел слышать это совсем близко. А лучше шёпотом. — Повторишь мне это, когда вернёшься. На расстоянии эффект другой. — Вот как, что ещё мне не следует делать, пока ты не рядом? — Приподнимает бровь, откидывается на подушки, смотрит вот так, держа вытянутой рукой телефон. И в этой позе так легко представить, что он подо мной. Так легко… А внутренности в узлы связывает. У меня за окном машины светло, пусть я и на окраине и никого даже близко нет, пожелай я тут хоть в выхлопную трубу тачку выебать — никто не заметит. У него — темно. Ночь. И я рад, что он в постели, а не шляется где-то. Пусть и не могу запретить. Не стану делать этого. — Светить своим красивым задом у распахнутого окна, как минимум. Не хочу чтобы тебя видели. Им доступно больше, чем мне сейчас, несправедливо. — Я могу показать, — лёгкая улыбка и сверкнувшие глаза. — Всё что угодно, Дон, всё для тебя. — Прекрасно звучит. Ахуенно. Только лучше бы это было нос к носу, губы в губы. Лучше бы он вдохнул это в меня. — Кончишь со мной? Пожалуйста. Хочу видеть как изогнутся твои брови и распахнутся губы, когда ты дойдёшь до пика. — Это всё не то, мы как подростки, что дрочат на порно, за неимением других вариантов. — Не хочешь? — Я этого не говорил, — я бы никогда не отказал, уж лучше он будет кончать со мной на камеру, чем пойдёт и… Даже думать не хочу о вариантах. Ревность мгновенно вспыхивает. Ошпаривает. Я не отдам его, клянусь Великой Матерью, не отдам никогда и никому. Уверенность в этом крепнет с каждым мгновением всё больше. — Кончи со мной… — не волк — змей. Искушает. Ничего не делает, но у меня тело реагирует на каждый взмах ресниц, на прищур с которым смотрит, на темнеющие глаза, на чуть приоткрывшиеся губы. На пальцы, что скользят по шее, а после погружаются до костяшек в рот. Влажные от слюны, с тянущимися от распахнутого рта нитями. Облизывает каждый, обсасывает, обхватывая губами, и не опускает веки, он блять не опускает их — неотрывно смотрит, следит, впитывает мою реакцию, используя словно топливо, чтобы становится всё более смелым. Садится на кровати, поджимает под себя ноги, задницу уместив на пятки. А я вижу, что он голый. Он. Голый. Он всё это время разговаривал со мной полностью обнажённым и готовым в любой момент перевести разговор в определённую плоскость. Хотел… Твою мать. Садится, а телефон ставит у изголовья кровати, куда-то в обилие подушек. В его ушах крошечные капли наушников. В его глазах желания тонны. Его так много… Не счесть. А я в ахуе, потому что вижу целиком изогнувшееся тело, то как ладони скользят по бёдрам, как обхватывают член. Пальцы впиваются в узел, ныряют ниже, проходясь по мошонке. Но не останавливаясь. — Знаешь о чём я думал всё это время? О том как наши тела наконец проникнут друг в друга. О том насколько это будет невыносимо хорошо, — я не собирался дрочить, видит Великая Мать, я не планировал. Но рука сжимает стояк через джинсы, чуть потирая и замирая без движения. В висках стучит. Голос Уолта хрипит. У меня глотка вибрирует от сдерживаемого рыка. Я не хотел представлять тех картин, которые он начал рисовать. Но воображению похуй. Разум уже начинает играть свои чёртовы игры, подкидывая мне цветных кадров. Мучительно. Сука мучительно… Потому что проворачивается спиной. Открывая вид на свою, мать его, подкаченную задницу. Я вижу как проступает рельеф мышц. Сводит вместе лопатки, прогибается в пояснице, раскрывается. Раскрывается. Он как тугой бутон, что распускает свои лепестки и сердцевина оказывается ошарашивающей. Потому что я видел его таким, я блять видел уже, пусть и в теле зверя, я видел, но всё равно оказываюсь не готов. И воздух со свистом заполняет лёгкие, с шипением сквозь стиснутые зубы. Меня едва ли не подкидывает на сидении, когда он мокрыми, вылизанными пальцами по расщелине проводит, самыми кончиками надавливает. Массирует по кругу. И вид его тугой узкой дырки, крошечной на сраном экране телефона, тёмной из-за хуёвого освещения и периодических помех со связью — уёбывает. Сильно. Так блядски сильно… — Представлял как сделаешь это? — Спрашивает, посмотрев через плечо. Вводит в себя всего на две фаланги, облизывается, взгляд мой удерживает. А я вижу как с его конца тянется прозрачная нить. Я вижу сука её. Я не могу на неё не смотреть, гипнотизируя с каким-то совершенно животным голодом. — Я — да. — Пальцы входят глубже. С усилием. Он такой узкий, что дырка на них тянется будто нехотя. А мне пизда. Мне пиздец. Полный пиздец. Я себя по факту не трогаю, просто жадно смотрю на всё, что готов показать Уолт, молча впитываю, пока дрожу как струна от возбуждения. Доведёт. Видит Великая Мать, он доведёт меня. Сердце разорвёт к хуям. И хуй тоже разорвёт. А всё он, всё он виноват. Потому что нельзя так сильно кого-то хотеть, чувствуя эти специи из запретности. Жгучие. Нельзя так сильно сходить с ума, окунаясь в чувства, как в горячий источник. Обжигающий. И эмоции, ощущения будто пар оседающий на коже. — Хочу тебя, — всё что удаётся выхрипеть, но ему достаточно, чтобы низко застонать, под дрожь ресниц, под вошедшие снова внутрь пальцы. Под более глубокий прогиб. Он так откровенен сейчас, так сексуален, раскрепощён и показывает себя, стараясь мне понравится, что я как под гипнозом плавлюсь. Из-за него. Блять… Из-за него невменяемый. Разводит шире ноги. Мастер чёртовой растяжки. И когда стать таким успел? Где научился? Откуда в нём это? Разводит шире бёдра… головкой касаясь простыни, а меня током прошивает, от мелкой дрожи его тела, что отчётливо вижу. От того как трахая себя пальцами трётся членом о простынь. От того как двигает бёдрами, ни то насаживаясь на свои же пальцы, ни то трахая долбаный воздух. Пиздец. Нет, серьёзно. Я не выживу, если вживую увижу подобное. Не выживу, если кому-то удастся это запечатлеть хотя бы однажды. Никогда не позволю на него смотреть. Даже если мы откроемся перед всей стаей, его… его я не буду при них иметь. Это лишь моё. Это сокровенное. Это — моя сладкая тайна, мой порок, мой грех… Моё падение в пропасть. Я его спрячу. Вот такого спрячу, лишь для себя, лишь мне смотреть, обжираясь микродозами, вгоняя его в вену наркотиком. Пиздец… — Скажи, что ты так же как и я бродишь на грани, что от желания горит всё внутри, что хочешь так же сильно, скажи… — просит, а движения становятся хаотичным, он сбивается с ритма, перестав танцевать свой особенный танец, который лишь мне позволено смотреть. Я вижу, что Уолт заведён до крайности, что ему достаточно пары движений, чтобы окончательно сгореть. — Скажи, мой альфа. Звук расстёгивающейся ширинки бьёт по ушам. Пальцы непослушные, будто онемевшие, как и зализанные к херам губы. Я себя чувствую насквозь больным в этот момент, лихорадочным, испуганным такой интенсивностью ощущений и чувств, но действующим. Не хочу я бояться. Хочу тоже быть откровеннее. Хочу. С ним хочу. Член оказывается в руке, влажно поблёскивающий, напряжённый, весь во вздувшихся венах, опутан ими. Кажется ещё мгновение и лопнет или моё терпение, или стояк, что сжимаю в кулаке и рвано выдыхаю. — Покажи, — выстанывает, повернувшись лицом, садясь перед телефоном, разводя широко бёдра. Снова на пятках сидит. Снова всего себя показывает и пусть вид чуть менее развратен, вставляет не меньше. — Покажи, ну же, я соскучился по твоему телу, я так соскучился по тебе… — Ну так вернись, — хриплю, нажимая на камеру, чтобы включилась основная, а не фронтальная. Собственный хуй на экране как долбаное доказательство моего помешательства. Двигающаяся рука — капитуляция. Выплеснувшиеся густые капли — улика сука против нас. Мы — преступники в волчьем мире. Мы те, кто за черту, взявшись за руки прыгнули. Слишком смело. Безрассудно. Рискуя жизнями. Только не отказаться же. Не отказаться. И плевать на собственное удовольствие, плевать что от кайфа в висках стучит, а глотка высохла до состояния пергамента. Плевать на всё, когда на экране картинка его изогнувшегося тела. Распахнуты ставшие яркими губы, хриплые стоны вылетают из напряжённого горла. Я смотрю на то как он кончает, жадно впитываю до детали, запоминаю. И моему восхищению пределов попросту нет. — Как же красиво ты кончаешь… На тебя хочется неотрывно смотреть. *** Несколько опустевших домов в коммуне оказываются очередным неприятным, несюрпризом, когда я после утренней пробежки прохожусь по коммуне, и отмечаю, что нас становится меньше. Незначительно. Пока что неощутимо. Но тот факт, что из стаи стремятся свалить, чтобы найти себе место получше — царапает мою самооценку как правителя. Ведь с тем, с кем безопасно и стабильно — хотят остаться. И как бы ожидаемо, при смене власти всегда начинается движение в, казалось бы, устоявшейся системе. Каждый воспринимает перемены по-разному, каждый реагирует на собственные триггеры и винить тут не в чем, насильно возвращать тем более, но я обязан выяснить причины, потому по следу срываются мои преданные беты, во главе с несколькими альфами, сразу в три разных направления. Уолт убеждает меня в том, что это не стоит воспринимать личным оскорблением, с чем я не согласен, ведь если бы они хотели уйти с уважением, то как минимум сказали бы. Уолт утверждает, что не у каждого есть огромные яйца и смелость открыто заявить о своих намерениях. Не подняли бунт — и ладно. Не рванули, взявшись за руку в Квебек и то хорошо. Их не переманили, надеюсь не убрали по известной лишь кому-то причине. Тем не менее несколько семей исчезли, словно их никогда и не было, лишь дома всё ещё хранят запах своих хозяев. Теперь уже бывших. Сара же в очередной раз пытается выйти на диалог, а когда я без хождения по кругу и намеков говорю ей, что их время истекает и им следует вернуться после рождения омеги, что желают многие из лидеров запечатлеть, ведь это чудо и не было засвидетельствовано сотни лет — взрывается от возмущения. — Если не хочешь помогать, можешь хотя бы не мешать, Морин! — Она не имеет права так со мной разговаривать. Принцесса, первенец правящей семьи, да хоть трижды богиня, на моей территории она не имеет права так со мной разговаривать. Не имеет права даже её отец, но ему было бы простительно, ведь он действующий правитель с крайне крепким, устойчивым положением и уверенной позицией внутри нашего вида. Волков меньше чем кошек и потому мы уязвимы. Возжелай те объединиться, нас просто сожрут. Везёт, что им нет до нас никакого дела, они лишь насмехаются над чёткими правилами, очерченными границами и множеством рамок, что возвели наши предки. Только некоторые из нас, а я в курсе, что долбаный Квебекский вожак в подобном замечен, ведёт с ними дела. Волк и с кошками, даже среди людей веками ходит молва, что те рождены чтобы соперничать или и вовсе враждовать. — Просто смирись с тем, что тебе его не получить, успокойся, возвращайся к семье, строй собственную жизнь. Ты ведь не становишься моложе, Сара. Часы не тикают для волка, но тикают для волчиц, — по больному. Намеренно. Вот так когтями по её королевской выдержке. А хули она хотела? Что я тут выгнусь, склоню голову, и брошусь помогать добиться расположения Бушара? Я что дебил? После наших откровенных разговоров с Уолтом, после пронзительных честных взглядов и громких признаний в самых смелых желаниях, после прозвучавшей искренности о чувствах, абсолютно взаимных, после того как я узнал, кто он на самом деле и кем мне является — взять и отдать в руки гаммы, что какого-то хуя предназначена ему Великой? — Подло, Дон, — выдыхает, отведя на мгновение взгляд. Показав эту крошечную, но такую очевидную слабость. Задело. Я задеть и хотел, потому что заебала. Потому что теперь я в упор не понимаю какую роль волчица должна была сыграть в жизни Уолта, если его пара — мой близнец? Зачем она ему нужна? Чтобы род Бушаров продолжился дальше? Но есть ещё братья, есть Стив и Нейл. И даже если со средним из сыновей всё вышло дерьмово и ждать от него детей будет глупым, то Нейл постарался и я уверен продолжит работать в этом направлении и потомков великой древней фамилии плодить. Не будь всей этой мешанины с Сарой, не появилось бы и Рейны, возможно. Не родили бы они с Уолтом троих сыновей. Будь мой близнец жив, вряд ли он позволил бы своей паре с кем-то сойтись. Только блять… Сара?.. Какую она играет во всем этом роль? Или?.. Комья влажной рыхлой земли окутывают словно мазь мои пальцы. Ощущением накрывает так ярко и чётко, что я опускаю глаза, чтобы удостовериться в происходящем, но вижу, что мои руки кристально чисты. Сара всё ещё стоит напротив, пусть и молчит. Но я отдаляюсь от картины реальности, выдернутый куда-то намного глубже. Меня выталкивает на те слои реальности, что большинству недоступны. Мне почему-то что-то разрешают рассмотреть. Брат?. Несмело зову, потянувшись к чему-то глубоко запрятанному внутри. Альфа ощетинивается, со вставшей дыбом шерстью едва ли не рычит, в последнее время чертовски тихий и задумчивый, кажется переосмысливает происходящее с нами и пытается всё в голове разложить. Мы много охотимся, продолжаем наворачивать по лесу, и находимся в абсолютной гармонии, без минимальных стычек и ненужных нам конфликтов. Только проблема в том, что я чувствую как его дестабилизировала новость о близнеце, что живёт внутри магической тенью, сливаясь, но в тоже время являясь самостоятельной частью сознания. Это не так просто принять. Это почти не объяснить. С этим предстоит учиться жить и справляться, лишь догадываясь какие могут быть последствия. И как это сыграет в будущем. На пользу ли. Картинка идёт трещинами, словно мои глаза стали стеклянными и кто-то вдарил по ним, разбивая линзы в крошево. Я никогда не чувствовал Сару, да и не должен был, то что между нами случилось пару десятков раз в постели — нихуя не значило в сущности. Да, мы могли бы стать супругами, но это была бы договорённость — не чувства. Меня никогда не тянуло к ней, лишь приглушенная симпатия, потому что волчица хороша внешне — не более. Я о ней не думал. Я не стремился присвоить. Но у меня всегда была пара — Лейла и она в моих глазах являлась, как и продолжает являться идеалом. Тогда почему я вижу тонкую дребезжащую нить, что тянется к стоящей рядом принцессе? Полупрозрачная, слабая, почти оборванная, ненужная. Чтобы не задумала Великая, она реально заебала связывать то, что лучше было бы не соединять. Сара имеет какое-то отношение к моему брату? Сару потому тянуло в мою постель? Сара потому стала мне другом и относительно понятной в своё время? Сару ведь никто не пытался заглушить. Так могла ли она чувствовать моего близнеца и потому в череде мелькающих альф, останавливать на мне свой взгляд? Уолт был недостаточен, но меня бы ей хватило. Было ли это стопроцентным отчаянием? Или?.. Ой, да ну нахуй. Этого мне ещё сука не хватало. Вот прям чёртово комбо, что решило свалиться на голову. Тут я точно пас, тут мне точно нихера не надо. Если Уолта я готов принять, к нему чувства размером с нашу сраную вселенную, то грёбаную стерву, что вырвала все нервы и мне, и Бушару — принимать я не собираюсь, даже если Великая Мать решила несмешно пошутить и связала моего близнеца не с одним лишь волком — ещё и с волчицей. А кто тогда был парой моего отца? Не мать. Не Лоуэлл… Они не были связаны самой Великой, их брак — осознанный выбор. И цели у них были совершенно определённые поставлены. Детей никто не стремился завести достаточно долго, а уже после рискнули, что-то для себя решив. Но если у близнеца Сильвиана был Бушар, получается помимо него, была ещё и волчица? Могла ли Лоуэлл оказаться ей? Не для Сильвиана, для его брата избранной? Это связующая их нить? Но почему тогда она не потянулась к отцу Уолта? Почему не решилась быть с ним? Или подавили когда-то связь Сильвиана с близнецом и его парой, но помимо прочего Сильвиан ещё и подавил связь своей жены с другим волком? Как много магии в их союзе? Сколько всего они блять умудрились наворотить? Сколько нитей было оборвано и искусственно создано? Есть ли хотя бы что-то действительно чистое и не выполосканное во лжи? Я никогда о подобном не слышал. Лишь о том, что гибнут первенцы-близнецы внутри утробы. Только в какой из моментов это началось — никто не ответил. И по какой причине — тоже. Действительно ли всё дело в нашем роде? Он проклят? Или влияет связь с Бушарами? Именно в них дело? Именно с ними так поступила Великая Мать, замешивая коктейль, что не выпить, не усвоить, не разобрать по составляющим? Кто это с ними сделал? Кто вмешался? А главное — зачем? Происходящее с нашими семьями последствие чужого вмешательства? Что или кто, в таком случае, первопричина? И почему, Великая Мать, Стив связан с двумя одновременно вампирами, один из которых необъяснимое нечто, с природой пронизанной демоническими силами, проживший на нашей земле вероятно дольше чем ровно каждый из смертных? Не он ли повлиял на судьбу целого рода, который сплела с нами Великая, чтобы урон хотя бы частично нивелировать? Что за борьба тьмы и света произошла, скрытая от наших глаз? Что за попытка ликвидировать чужое вмешательство? Сколько вот таких, кем играют бессмертные, с их жаждой контроля и власти? Пешка не один лишь я. Пешкой был мой отец. Пешка похоже и мать. Пешками были наши предки. Нами играют из поколения в поколение, а мы справляемся как можем, справляемся как умеем. Комья влажной рыхлой земли под пальцами стекленеют. Нечто тёмное, колкое, отравляющее, будто иглы впивается в подушечки, входит поглубже, наглея пытается проникнуть в саму суть вот этими тонкими щупальцами. Я никогда не задумывался о том, что могут быть вещи, которые намного мощнее магии самой природы, ведь она сама по себе вездесуща и всемогуща, это буквально дыхание жизни. Я никогда не задумывался о чём-то фундаментальном. Достаточно было и без того непростых вещей, ситуаций, явлений, событий… что окружали меня с детства. То, что будет непросто, было блять очевидно, но я не думал, что всё запутано до такой степени, что невозможно найти чёртову нить, за которую можно было бы потянуть, чтобы распутать эти долбаные клубки. Тьма пытается в меня попасть, тьма скользит по оболочкам, тьма шипяще отталкивается сиянием ядра, что наливается мощью внутри, словно наталкивается на непроницаемую мембрану. Ломаются иглы. Застревают, не в силах глубже проникнуть. Проклятие скользит по моим пальцами, копошиться в рыхлой земле будто черви, отгоняется лунным светом самой моей сути. Магией близнеца, что словно дополнительная оболочка, защищает и не пропускает вглубь, впитывая, выжигая, изгоняя. Не в силах уничтожить, так как умеет противостоит. И что мне делать с открывшимся знанием? Что мне делать с осознанием? И нужно ли? Реальность собирается из крошечных осколков, заново склеиваясь и снимаясь с паузы. Сара, очевидно, что-то пыталась говорить, но не заметила, что я ушёл глубоко в себя, рассматривая открываемые мне картины. Пока внутри моей головы складывался паззл, заставляющий раскрыть намного шире глаза и взглянуть на многое иначе. В очередной раз. Сара же всё ещё напротив и в своём сопротивлении моей воле, вибрирует и смотрит с протестом, готовая отстаивать свою позицию и право на будущее, которого вдруг возжелала. И я внезапно не могу её винить. Я не хочу этого делать. Потому что ей тоже играют. Она просто случайно вплетена в древнее полотно, что начали ткать без нашего ведома. Здесь виноваты те, кто вмешались в судьбу нескольких родов по какой-то ебучей причине. Не Сара, не я, не Уолт. Не Стив, что очевидно. Если бы я брался кого-то винить, то обвинил бы кого-то вроде Гектора Лавуа, если конечно это его настоящее имя, в чём я сильно сомневаюсь. Почему его? Потому что сраные бессмертные, в особенности совет — имеют чересчур много власти, позволяя себе сильно больше других. Они вмешиваются в то, во что не имеют права, просто потому что могут и присваивают себе то/тех лишь из-за капризного, вспыхнувшего желания. — Когда он вернётся? — Бегает по моему лицу глазами, хмурится, всматривается, ведёт носом и не понимает. Я вижу, что не понимает. Она потеряна так же как и мы, мечется, пытаясь довериться Великой Матери, протестующая против воли родного отца, скрывающая свои чувства, бегущая не один год от них. Её бы к шаману затащить, открыть всю правду о происходящем и попытаться перекрыть нужду в том, кто ей никогда не достанется, пока не свихнулась окончательно. Как бы не раздражала, она сука… потому что несчастная. Таких тут несколько. Только если я начал во всём разбираться, и мы с Уолтом обязательно согласия достигнем и что-то построим. То у Сары очевидно нет перспективы для подобного. — Дон… — низко рычит, а я молча её рассматриваю. Эмоциями своего близнеца заполняясь и понимая, что прав ровно в каждой догадке. И становится так спокойно и чуть пьяно. Становится так… блядски правильно, словно мне смысл собственного существования внезапно раскрылся. Какой смысл в злости или ревности? Какой смысл в ненависти? Зачем винить того, кто в той же ловушке «великих» оказался? Мы запутавшиеся в паутине из нитей, что другие сплели задолго до нашего рождения. Полотно судьбы целого рода соткано из противоречий и игр. Нам остаётся лишь в этом всём выжить. Нам остаётся лишь выход найти, с достоинством пройдя свой путь. — Скоро, только для тебя это ничего не изменит, — прищуривается, чуть затихая. В глазах разверзается глубокая пропасть. Я чувствую её волчицу, что мечется, прячется, сжимается под моим взглядом. Испуганная, что-то почувствовавшая, паникующая. — Посмотрим, — тихо отвечает, разворачивается и спешно меня покидает. А я мог бы смотреть ей вслед, обжечь вниманием, дать ощутить… Но решаю не перебарщивать. Не играть. Хватит нам всем уже игр. Дорога до дома кажется долгой, но в тоже время короткой словно миг. Я вижу как во дворе, рядом с могилой дочери, Лей снова наводит порядок, высаживая новые цветы, что мы привезли, когда в последний раз ездили в Ванкувер и там она купила семена. Моя девочка не боится грязной работы и с удовольствием роется в земле, садясь прямиком на неё и пачкая свою молочную кожу. В коротком платье, свободной и перехваченном поясом под налившейся полной грудью, с нетугой, растрёпанной косой, что змеится между лопаток, с налипшими на влажную шею волосами, выбившимися из импровизированной причёски — она выглядит восхитительно. Замечает ли то как светится изнутри? Как кожа приобретает лёгкое, едва уловимое, белоснежное свечение, словно превратилась в святую? Божественную энергию в себе несущая, она в моих глазах становится выше любой из богинь. Чудесная, чудо сотворившая, чудеса продолжающая творить. С моим сердцем. На котором разгладила своими руками шрамы, обласкала его, занежила. Внимательная, трепетная, характерная. Замечает ли она то как я её обожаю? Всем своим существом. Наливается само ядро концентратом чувств, всё пропитано Лей. Каждый нерв, каждый мой выдох, каждый хриплый стон. Она — часть меня. Неотделимая. Она и… мне бы хотелось чтобы настолько же раскрылась моя связь с Уолтом. Когда-то, возможно, это станет доступно нам и на его теле расцветёт моя метка. В него моя энергия проникнет и заполнит, сплетётся со мной. Когда-то мы станем ещё больше близки. Ради подобного будущего я готов разрушить все имеющиеся барьеры. Не просто их перешагнуть — уничтожить. Чтобы больше никто из тех, кто появится после нас не сталкивался с этим дерьмом, которое не позволяет чувствовать и сука просто жить. Если так вышло, что полотно наших родов отравлено чьими-то играми, то мы можем для будущих поколений хотя бы что-то облегчить. Мы можем начать этот тяжёлый, полный испытаний путь, чтобы в конечном итоге привести к тому результату, что сделает счастливыми гораздо большее количество любящих сердец. — Как мои девочки? — Присаживаюсь за её спиной на корточки, слоняюсь и оставляю россыпь поцелуев на открытой шее. Вдыхаю сладчайший, наивкуснейший запах за ухом, опуская веки. Как и всегда придавленный чувствами рядом с ней. Лейла — кайф. Лейла — солнечный свет, отражающийся в сиянии луны. Лейла — любовь. Моя любовь. Моя жизнь. Моя… До сих пор звучит как сон, а я боюсь проснуться. Не надо будить, если это он. Я не хочу просыпаться. — Мечтают съесть пирог с абрикосами, — фыркает, сдувая упавшую на лицо прядь, обернувшись с улыбкой. Сверкает своими тёмными глазами, а я смотрю на трепет её длинных угольно-чёрных ресниц и как всегда заворожен. — Лоуэлл вызвалась лично его для нас испечь, золото, а не мать, — добавляет шёпотом, но я улавливаю крошечную каплю язвительности и расплываюсь в ухмылке. Люблю, когда она такая. Когда не склоняет покорно голову. Когда проявляет свой непростой характер. Я хочу, чтобы он у неё был. Чтобы она была индивидуальностью. Устоявшейся личностью. Той, кого не прогнуть и не сломить. Моя королева. Прекрасная. — Чем тебе помочь, малыш? — Не оторваться от неё. Бездумно вожу носом, тону лицом в мягких волосах, по привычке обнимая со спины, чтобы живот оплести, погладить по бокам, прикасаться-прикасаться-прикасаться. Я бы прилип к её телу руками и не отлипал. Ни на миг. Нежность растекается по венам вместе с желанием быть ещё ближе. — Принеси воды, чтобы полить цветы, — просит, отряхивая руки, после того как прижимала пальцами землю, приглаживала и сравнивала, закопав семена. — Пожалуйста, — мычит, и вжимает голову в плечи, когда щекотно вожу губами по её уху и линии челюсти. Улыбается, но быстро сдаётся и прогибает шею, подставляясь под поцелуи. — Дон, меня ждёт пирог, я съем его целиком, вместе с чайником свежезаваренного чая и только потом, может быть, позволю себя вылизать, — грозная, вы посмотрите. — И ни минутой раньше, — добавляет. — Потому что я тебя знаю, стоит нам оказаться в постели, это затянется на несколько часов, а после меня просто вырубит и пирог сожрёшь ты вместо меня. Нечестно. — Да, было такое. Много раз. И ровно каждый я был счастлив. Искренне счастлив. Как бы не тянуло тоскливо внутри без Уолта, наслаждаться Лейлой — естественно и правильно. А когда он вернётся… Всё станет ещё идеальнее. Я надеюсь на это, очень сильно. — Значит вода, абрикосовый пирог и чай, а после несколько дрожащих оргазмов, принято, моя королева, — провожу по шее клыками, а после слизываю мурашки с нежной, теплой кожи. Вдыхаю поглубже и встаю, пока не завалил прямиком на землю и не сожрал. Она хочет чёртов пирог. Я хочу её. — Хороший альфа, — смеётся, а я не могу сдержать ответной улыбки. Она учится трансформировать свою скорбь в любовь к нашим дочерям. Не уставая чтить нерождённую жизнь, ухаживая за этим своеобразным алтарем, регулярно тратить часы, чтобы уделить внимание нашей девочке. Я не рассказывал ей о близнеце, пока что нет, решил после того как всё донесу до Уолта мы или вместе, или я один посвящу её в это. Я не рассказывал, что существует вероятность, почти стопроцентная, что малышка, погибшая в утробе, будет жить внутри нашей маленькой омеги. Что она потеряла своё физическое тело, но не душу и мы… мы не потеряли её. Наша девочка будет жить, пусть и в теле сестры. Мы получим одну дочь, но по факту рядом будет всегда две. Аномалия, но что в нашей жизни нормально, когда примешана магия? Я не рассказывал ей, и не хочу бередить раньше времени, в особенности, когда она роется в земле, успокаивая своё материнское сердце. Лей это нужно. Её это успокаивает и делает стабильнее. А после разговора с Кейт, их нескольких созвонов и работы на дистанции, что-то в глазах Лей наливается уверенностью и силой. А мне радостно, что она не закрывается от хорошего, что сосредотачивается на приятном, что решает… жить. И впустить в себя жизнь. Мне радостно. Радости нам слишком в этой ёбаной жизни не хватало в последнее время.