The Moon

I'm not strong enough to stay away I can't run from you I'd just run back to you Like a moth, I'm drawn into your flame You say my name But it's not the same You look in my eyes I'm stripped of my pride And my soul surrenders And you bring my heart to its knees

      Отвратительно ясный и тёплый весенний день.       Обычно я люблю тепло и солнце, даже очень, но сегодня, вглядываясь в окно, мне хочется, чтобы погода хотя бы немного побыла в согласии со мной. Дождь, весенняя гроза, град, буря, тайфун, даже пошло серое небо. Но нет, за окном всё так прекрасно и удивительно, так радостно, что хоть сейчас бери и рисуй. Пейзаж в самый раз: яркий золотой закат, медленно окрашивающийся багрянцем и простирающийся в бесконечность. Руки так дрожат, думала, не зажгу и сигарету, а глядишь ты. Чувство ожидания ноет что гвозди, которыми Христа прибивали к кресту. Римляне знали толк в пытках, и конкретно эта задумана так, чтобы человек медленно и мучительно умирал от жажды, голода, потери крови, инфекций и когтей стервятников. И хотя не довелось испытать на себе, представляется воочию. Хочется умереть, прямо здесь и сейчас, отыграть пьесу и упасть наземь, точно марионетка с обрубленными нитями… Мне отвратительно невыносимо, но что будет, когда врата судьбы отворятся? Я потеряла сон, аппетит, и только тлеющий огонёк на губах успокаивает меня. Еда, алкоголь, удовольствия — их величие угасло. Мне кажется, я даже не живу, а просто существую в лимбо без цели и смысла. Хотя смысл-то как раз есть — дожить и пережить судную ночь.       Меня знобит. Температуры нет, я проверяла, но от этого ни капли не легче. Подозреваю, даже если бы меня увезли на скорой в реанимацию, Амариллис бы нашла меня там, вошла в палату и бесцеремонно потребовала номер того человека. А если бы я умерла в процессе допроса, она бы просто призвала мой грешный дух с того света чёрной магией. У меня всё готово, стол накрыт, карты разложены, нужны только гости и я, в роли распорядителя.       Насколько же я не хочу.       Невольно вспоминаются те дни, когда я ожидала судьбоносного шанса отомстить Мамору и его суке. Но это было как-то проще — я знала, что умру, я хотела этого, и я к этому летела, окрылённая. Теперь же всё иначе. Я боюсь проиграть, боюсь, что мои драгоценные фишки улетят на сторону Амариллис. И тогда… что от меня останется? Горько смеюсь, прикрыв глаза. Она права, она как всегда чертовски права — если я упущу её, то буду жалеть об этом до последнего вздоха в своей жизни. Дело даже не в том, что другой такой Амариллис не существует, слишком много ей чести. Это испытание меня как личности: настоящая ли я и мои устремления или это просто последний сон умирающей от бешенства крысы? Я не знаю. Я не хочу этого знать. Сердце колет, больно, больно, больно… Я прихожу в себя только осознав, что сигарета сгорела до фильтра и потухла. Внезапно хочется помолиться, но что оно стоит в устах богохульницы и грешницы?       Сегодня. Всё свершится сегодня. Я не из тех людей, кто полагается на интуицию, во мне слишком силён голос рассудка, но видимо иногда даже самых тупых прошибает: с самого утра меня не отпускает гнетущее чувство, очень похожее на то, какое бывает у осуждённых на казнь. Достоевский в одном из своих романов очень живописно описал этот опыт, когда даже время противно замедляется, а разум начинает замечать всё, от трещин на стенах до запаха пота или вони изо рта у случайного прохожего.       Сквозь толщу воды доносится стук в дверь. Я знаю, кто ты, тварь на пороге.       — Открыто.       Разумеется, Амариллис: джинсы, тёмная рубашка с длинными рукавами да лохматая копна алых волос. Она из тех, кого небрежность даже красит — сразу представляешь, как она, выйдя из туалета, всего лишь ополаскивает руки и приглаживает складки, пока её несчастная жертва, алая, выскакивает наружу. Чёрт, а я бы не против оказаться на месте одной из её однодневок. Прикрываю глаза. Я точно схожу с ума, и непонятно, от чего больше.       — Юкизоме.       Вот так вот сходу, без прелюдий, насухую. Она устала ждать, в её голосе не слышно ничего, кроме раздражения и приказа. Открываю глаза и улыбаюсь. Она по-хозяйски уселась за стол, хотя, подозреваю, с неё могло бы статься занять и моё уютное мягкое кресло. Просто ради того, чтобы позлить и напомнить, кто здесь главный.       — Сегодня.       — Я уж думала, ты струсила.       — Иногда нужно время, чтобы заставить шестерёнки судьбы двигаться…       — Завали рот и дай капсулу.       Тушу сигарету об язык. Заметила, что когда нервничаю, привычка даёт о себе знать. Бровь Амариллис идёт вверх, но она ничего не говорит, пока я открываю запертый ящик стола.       — А ты не боишься, Акамацу-кун? — рассеянно бросаю.       — Сдохнуть от твоей пустой болтовни?       — Того, что сегодня ты можешь проиграть.       Молчание. Я поднимаю глаза, чтобы заметить, как её трясет — на этот раз от смеха. На лице проступает злое веселье.       — Кому, тебе?       — Твой противник не я, Акамацу-кун. Твой противник — ты сама. В прошлые два раза, будем честны, — качаю головой, — ты показала себя не с лучшей стороны.       — Ты знаешь, кто я? — спокойно говорит Амариллис, не сводя с меня глаз. — Впрочем, мне без разницы, что ты думаешь. Я могу быть не лучшей сейчас, но это лишь вопрос времени, — пожимает плечами с безрассудной ухмылкой. — К сожалению, я обречена на успех.       У меня дёргается глаз. Мне бы твою уверенность в себе, чертовка. Но чего нет, того нет. Во всяком случае, я со своей стороны сделала всё, что могла. Сука что-то заподозрила, когда я пришла к ней на поклон, пришлось честно-честно пообещать, что когда-нибудь покажу ей результаты сегодняшнего эксперимента. Надеюсь, она просто забудет. Кладу перед Амариллис капсулу. Она берёт её в руку и вертит в пальцах, прежде чем ядовито улыбнуться.       — Только проверь что на этот раз я действительно сплю.       Меня едва не перекашивает. Вот ведь тварь.       — Успех — такая же относительность, Акамацу-кун, как и всё остальное. То, что сегодня кажется победой, завтра может оказаться величайшим поражением. Верно и обратное.       — Ты не понимаешь, Юкизоме, — закатывает глаза. — Всё, что ты говоришь, очень умно и правильно, но не про меня. Я обречена на победу, потому что я — Каэде. И ничего другого меня не ждёт.       — Тогда зачем ты приходишь ко мне?       — Потому что тешу себя пустой надеждой, что ты внезапно дашь мне то, что нужно? — хмыкает. Становится серьёзной: — Это твой последний шанс впечатлить меня, Юкизоме.       — И это твой последний шанс впечатлить меня. Ну и того человека.       — Не тебе решать, кто достоин, кто нет.       Залпом проглатывает капсулу. Ни сомнений, ничего — только руки чуть подрагивают. Когда её тело обмякает, трачу лишние несколько минут на то, чтобы убедиться, что она на самом деле в отключке. Щупаю пульс, дёргаю за веко. Я знаю, шестым чувством, что она не врёт и не притворяется, — ей это просто не нужно — но паранойя заставляет удостовериться наверняка. В том, что я задумала, ни места просчёту или случайности. Во всяком случае до тех пор, пока шарик не покатится по рулетке.       Провожу ей по губам напоследок.       — Добро пожаловать в мой сад, Ами-чан.       Металл зажигалки холодит пальцы, пока на свечах задаётся пламя. Они создают тёплую и интимную атмосферу в комнате, подходящую то ли для страстной ночи любви, то ли для сатанинского жертвоприношения. Жёлтый свет мерно наполняет помещение вслед за щелчками. Надеюсь, если случится пожар, автоматика справится. Я знаю, у меня нездоровая тяга к огню, и не отказываю себе в удовольствие поднести руку к пламени и дать ему пощипать пальцы. Убираю прежде, чем кожа начнёт тлеть. На мгновение встречаюсь со своим отражением в зеркале: подолы длинного красного платья красиво подметают пол, пока рядом с моим лицом вспыхивают рыже-синие огни. Волосы свободно растеклись по голой спине и покачиваются в такт каждому шагу. Поворачиваюсь грудью. Бюст приподнят, вырез оформлен в виде сердца. Дама червей, самая настоящая.        Амариллис ждёт своего часа на кровати, раздетая до белья. Да, на кровати: сегодняшняя игра пройдёт в комнате, не в подвале. Помимо белья на ней пояс верности, ключ от которого спрятан у меня в декольте — его выдаёт только тонкая серебряная цепочка на шее, намёк для особо умных детективов. Напоследок зажигаю несколько ароматических палочек. Их сладкий и терпкий запах позволяет мне немного расслабиться и войти в нужный майндсет. Я Юкизоме Чиса, я — боль. Я вселенское ничто и вселенский абсолют. Со мной сила, ибо со мной боль. И никакие враги не устоят предо мной, даже настолько сильные и умные, как сама Сука и Амариллис.       Аутотренинг помогает: меня перестаёт трясти, и я наконец-то вхожу в состояние творца перед холстом. Какая картина у меня получится сегодня? Наливаю два бокала вина, из одного сразу делаю глоток, позволяя сладости и кислости обжечь нёбо и наполнить их теплом. Я готова. Пора. Шприц Амариллис в вену, надавить, протереть место укола, повторить, а после занять своё любимое место возле стены. Для идеала этой комнате не достаёт только окон, выходящих на природу, например на тихое озеро. Но увы — минус второй или минус первый этаж, а с учётом того, что у меня иногда происходит, окна исключены как класс.       — И пусть этот вечер станет началом твоего конца.       Амариллис постепенно приходит в себя, поднимая голову и давая глазам проясниться. Её взгляд касается меня, после чего она поворачивает голову, осматривается, смотрит вниз и приподнимает бровь. По лицу сейчас невозможно понять, о чём она думает, хотя, зная её хоть немного, очевидно — делает выводы. И я не удивлена, когда вижу в её взгляде мимолётную жалость, хотя это всё ещё обжигает моё эго.       Она разочарованно вздыхает, спускает ноги с кровати на пол и садится так же расслабленно, как делает это всегда на парах. Вообще не выглядит смущённой.        — У тебя кончилась фантазия? — говорит, подпирая голову рукой. Её глаза задерживаются на цепочке на моей шее. Поняла, умная девочка, вон как ухмыляется. — Я же говорила — если тебе так нужно моё тело, можешь попросить, для начала, как следует, а там я подумаю. Видимо, кого-то очень задел мой отказ, ай-яй-яй, — её глаза блестят игривым, всепоглощающим блеском. — А где же твоя хвалёная боль? Что, даже плёток не завезли, — тихо смеётся, но это что-то мимолётное, вскоре её лицо снова становится скучающим. — Ну, рассказывай. Тот человек, — прищуривается, — точно наблюдает за нами сейчас? И да, миленько у тебя тут. Только опять навоняла своими духами.       — Это ароматические палочки.       Амариллис оглушительно чихает.       — Да хоть Кристиан Диор. У тебя, — морщится, — отвратительный вкус.       Мне только и остаётся, что рассмеяться. Мне будет не хватать её прямоты, если по итогу придётся записать в расход. Наглость или хамство? У Амариллис хватает и того, и того в избытке, но даже не это главный секрет её успеха. Чиса, соберись, это твой last stand. Амариллис же тем временем водит глазами по комнате, что-то ищет. Камеры, наверное?       — Игра состоится как и запланировано, не переживай, Акамацу-кун, — болтаю бокалом вина в руке. — Смею надеяться, что спектакль доставит всем истинное удовольствие. А пока актёры готовятся, почему бы нам не выпить? Тем более, есть повод. Скрепим и обновим наш договор? А касательно твоего тела, — хмыкаю. — Думаешь, мне нужно только оно? Амариллис-кун, это же так примитивно… я предпочитаю более утончённые вещи.       — Как скальпели, например?       Отмахиваюсь:       — Уродовать тебя было бы скучно. Не только для нас обеих, но и для нашего почётного гостя, — улыбаюсь, поглядывая в сторону несуществующей скрытой камеры. — В конце концов, именно моё хобби и привело меня к нему. Кому как не ему знать о моих вкусах?       — Радует, что вкусы у этого «гостя» не совпадают с твоими.       — Мне даже жаль. Я всего лишь хочу увидеть тебя беспомощной, корчащейся в агонии на полу, униженной. Много ли я хочу, Ами-чан?       Её лицо дёргается от клички, как от пощёчины. Впрочем, вскоре она возвращает себе ухмылку победителя.       — Для человека, который мне столько расписывал все прелести боли, это крайне забавный тематический выбор для нашей, вероятно, последней встречи. Как-то ты легко отказываешься от своей идеологии, сенсей. Что это с тобой, звезды встали не в том порядке? Луна в неправильной фазе?       Она меня дразнит, приходится терпеть и улыбаться. И отсчитывать минуты до часа икс.       — И спасибо, но от вина откажусь. Предпочту сохранить трезвость рассудка. Иначе как я смогу полноценно воспринимать то, чему ты так стремишься меня научить? — качает головой. — А вот с твоими сексуальными предпочтениями всё давно понятно. Не могу сказать, что буду их учитывать. Видишь ли, я как-то больше люблю противоположную сторону игры, — показывает язык.       — Именно потому, что это встреча, возможно, наша последняя, я решила, что хочу показать нечто особенное. Наш почётный гость согласился, что это будет забавно. М, — морщусь, будто припоминаю несуществующий разговор. — «Конченная ты, Чиса, но хорошо».       — Неужели этого достаточно, — Амариллис кивает на свечи и пояс верности, — чтобы его впечатлить? Я была о нём лучшего мнения…       Прерываю её звоном бокала. Постукиваю по нему ногтями, вслушиваясь в звук.       — У боли множество оттенков. Воткнуть нож в спину — слишком примитивно и просто. Куда лучше, — я вижу, как в отражении на стекле моё лицо становится безумным, — боль как отчаяние. Невыносимая мука, от которой нет никакого спасения. Забавно, что именно ты говоришь о трезвости рассудка, но кто я такая, чтобы осуждать? Мы все, все, все безумны.       — Ближе к сути.       — Скажи, тебе знакомо понятие «вакханалия»? — краем глаза замечаю, как Амариллис начинает ёрзать.       — Что-то там Дионис что-то там? К чему вы ведёте, о великий учитель великой словесности?       — Да, Вакх, одно из его имён. И вакханалия, в известном роде, праздник в его честь. Мужчины и женщины собирались в удалённом месте, пили, ели, веселились… а потом начиналась оргия. Настолько разнузданная и развратная, что сами греки, те ещё извращенцы по сегодняшним меркам, стыдились этой страницы своей истории. Говорят, — в голосе появляется придыхание, — однажды толпа женщин разорвала царя полиса голыми руками. Голыми руками, Акамацу-кун, представляешь? И в этом участвовали его собственные жена и дочь.       — Разумеется, ты в курсе, как же.       Амариллис поднимается с кровати — я ещё не договорила, но она догадывается, к чему всё идёт.       — Сегодняшний вечер будет особенным для меня и тебя. «Исповедь вакханки» — так называется препарат, который я тебе дала. У него достаточно широкий спектр действия, но, в том числе, — хмыкаю, — он провоцирует нарастающее сексуальное возбуждение. Были прецеденты, когда партнёра затрахивали насмерть. Возможно, меня ждёт что-то такое сегодня? — скрещиваю пальцы и ставлю на них подбородок, не сводя с Амариллис взгляда.       Она же стоит напротив меня и её плечи дёргаются, постепенно начинает трястись всё тело. Наконец взрывается звенящим хохотом. Резко обрывается и опускает на меня взгляд — в нём видна сталь.       — И? — её голос низкий, не флиртующий. — Если ты хотела затрахаться на смерть, могла бы поработать в школе. Сексуальное возбуждение — не то оружие, которым ты можешь воздействовать на любого и ждать предсказуемых результатов.       Она тянется ко мне — хочет взять за горло или что-то ещё, но я быстро поднимаюсь и делаю шаг в сторону, разрывая дистанцию. Мои пальцы скользят в один из ящиков стола и нащупывают там холод металла. Я поставила свою жизнь на эту игру и не собираюсь отступать так просто. Она буравит меня взглядом и продолжает:       — Несомненно, оно притупляет сознание, но шаблоны действий варьируются от человека к человеку, смотря что для него будет пиком наслаждения. И судя по подготовке, ты плохо продумала, чего буду хотеть я. Так что, это всё? — она косится на ключ, уголок которого показался наружу из декольте. Качает головой: — Пока это самое скучное из всего, что ты делала.       — О, ты так уверена? В прошлые разы ты тоже думала, что знаешь, чего ожидать, но каждый раз твоя сенсей оказывалась мудрее. Думаешь, сейчас что-то изменится?       Амариллис не сводит глаз с моей руки, которая в полной готовности лежит в ящике стола. Она не видит, что там, но ей это что-то не нравится, судя по лицу. А у меня начинает затекать конечность.       — Думаешь, я не возьму этот дурацкий ключ силой?       Едва она делает шаг, как моя рука летит вверх, щёлкает предохранителем и наводит дуло пистолета ей на голову.       — Думаешь напугать меня…       Оглушительный грохот заставляет её замереть. Пуля опалила пару прядей, в воздухе сразу запахло жжёными волосами. Снова взвожу курок.       — В следующий раз не промахнусь, Акамацу Каэде.       Возможно, впервые за долгое время я вижу в её глазах подобие уважения. Не страха, а именно молчаливое признание силы. Она медленно проводит по задетой стороне, затем оборачивается назад. В стене напротив виден след, где-то там же покатилась пустая оболочка пули.       — Ты меня так боишься?       — Всего лишь мера предосторожности и гарантия, что меня не постигнет судьба того царя. Отойди пожалуйста, Амариллис-чан. Очень прошу, мне некомфортно.       Амариллис делает шаг назад, даже не думая. Улыбка на её лице очень и очень широкая. Я бы не сказала, что она настолько боится умереть, даже напротив — в глазах зажёгся огонёк интереса.       — Ну и кто тут теперь обезьяна с базукой? Что, садиться на корточки и ухать? Этого ты от меня хочешь?       — Акамацу-кун, — мои пальцы продолжают лежать на курке, — было бы неприлично и вульгарно делать что-то такое перед высокими гостями. Хотя, — скашиваю взгляд в тот же угол, — не думаю, что они будут настолько против. Давай, сидеть! — машу дулом пистолета.       — Я тебе не дрессированный пудель, Юкизоме, — рычит.       — Alas, даже ты вынуждена подчиняться человеку с оружием. Если не хочешь умереть, конечно. И поверь, — мои глаза сужаются, — мне хватит духу тебя пристрелить.       — Значит, так ты соблюдаешь наш договор? Собираешься меня убить?       — Повторю, это всего лишь гарантия. Надеюсь, больше она мне не понадобится. В конце концов, мы ведь собрались здесь ради шоу. И было бы скучно просто оттирать остатки твоих мозгов со стены. Вместе с моими, кстати.       Наконец, убедившись, что Амариллис не делает глупостей, я ставлю пистолет обратно на предохранитель. Её тело начинает постепенно сходить с ума: лицо красное, дыхание тяжёлое, глаза мутноватые. Действует, действует.       — Хочешь, чтобы я тебя трахнула? Думаешь, из этого выйдет что-то новое? А, как же, ты хочешь, чтобы я просила и валялась у тебя в ногах… Если всё, до чего ты додумалась — возбудить меня, я не увижу ничего нового. И наш «гость», — это слово она буквально выплёвывает, — тоже. Я разбираюсь в своей сексуальной жизни, — смех, — и это не то, на что ты, видимо, рассчитываешь. Я не буду ползать по полу, как текущий кобель, умоляя, чтобы ты меня трахнула, понимаешь? У меня другие интересы. Ну, допустим, мы поебёмся. Может, много раз. Может, кому-то будет приятно, а я охуею без возможности помочь себе руками. Окей, — Амариллис выглядит разочарованной и почти что грустной. — Знаешь, если ты именно этого хотела, можно было устроить всё без садов, пилюль и пистолетов. Если бы подобрала нужные слова, конечно, — она пожимает плечами, не сводя с меня взгляда. — Хотя ганплей я ещё не пробовала, хоть в чём-то будешь у меня первой.       — Повторюсь: твоё тело меня, конечно, прельщает, но суть сегодняшнего вечера не в том, чтобы одна флористка и её студентка переспали.       Амариллис ничего не отвечает, но видно, что она не особо впечатлена или собирается мне верить. А зря — я поломала голову, продумывая этот план.       — Моя территория и мои правила, Акамацу-кун. И только я решаю, что и как здесь происходит.       — А, то есть мнение зрителей тебе уже не так интересно?       Я только многозначительно улыбаюсь. Амариллис отвечает мне тем же.       — Только вот знаешь, что? А не пошла бы ты нахуй.       Моргаю. Что?       — Если этот кто-то существует и сейчас на самом деле видит меня, то наша встреча с ним — решённое дело. Наверняка мной он заинтересуется больше, чем какой-то тобой. Эй, ты, — она оглядывается по сторонам. — Ты и правда собираешься вот так вот сидеть и смотреть на бездарное шоу, организованное этой садисткой? Я могу предложить гораздо и гораздо больше. Давай, что тебе стоит, если ты так велик, как она о тебе говорит!       Меня прошибает холодный пот. Если бы здесь и сейчас была Сука, это было бы моё поражение. Она бы, несомненно, дала бы Амариллис шанс проявить себя. И… я не уверена, что это закончилось бы в мою пользу. Есть только одна проблема — она может решить, что я её опять обманула. Что ж, твоя сенсей тоже учится, Амариллис-чан, и второй раз на один гамбит я не попадусь. Поэтому я заливаюсь хохотом — чисто реакция от стресса, но выглядеть должно жутко. Я даже хлопаю в ладоши, аплодируя находчивости моей лучшей студентки.       — Ами-чан, ты думаешь, достаточно просто попросить, и тебя выпустят наружу из нашего маленького личного ада? — смех. — Ты думаешь, твоя сенсей настолько недальновидная?       — Этот человек влиятельнее тебя, ты его боишься, и… — она замолкает. Скалится. — Что за херня, Юкизоме.       — М, наверное потому, что я пообещала, что покажу запись?       Глаза Амариллис расширяются.       — Ами-чан, — теперь я рычу, — я никому, слышишь, никому не позволю прервать наше с тобой свидание. И мне плевать, если в процессе рухнет мир. И да, прежде чем ты начнёшь говорить, что я обманула, я не это тебе обещала… — хмыкаю. — Ами-чан, я говорила, что эта встреча будет последней. И говорила, что тот человек поучаствует? Так вот, — торжественно усаживаюсь на стул и беру бокал вина. — Он будет смотреть эту трансляцию с разницей в один час. Достаточно, чтобы сохранить интригу, и необходимое условие, чтобы даже у него не возник соблазн вмешаться в нашу с тобой игру. За час может многое измениться. И да, — мрачнею. — Он всё ещё может сказать, что это всё херня и пристрелить нас с тобой. Ах, какой великий артист погибает!       — И, по-твоему, я должна поверить в это всё?       — А у тебя есть выбор? — отхлёбываю вина и шумно сглатываю. — Мой мир, мои правила. Здесь и сейчас я твой бог. И ты не хочешь разочаровывать ни меня, ни нашего зрителя.       — Значит, так ты хочешь обезличить все мои шрамы и нарушить наш договор? — она хмыкает. — Я ведь могу просто сесть, уткнуться в угол и ничего не делать. А заодно посмотреть, как тебя и меня убьют. Если всё это сейчас не очередная твоя гнусная ложь.       И хотя Амариллис храбрится, я прекрасно вижу, что моё средство прекрасно действует. Её глаза нет-нет, но бегают, руки подрагивают. Внутри неё царит фейерверк, который не даст ей снова впасть в скуку. До меня долетают отголоски её эмоций — и, кажется, злость там далеко не первая скрипка.       — А вот для этого мне и нужен наркотик, Ами-чан. Он не даст заскучать.       — Ты заплатишь за это, Юкизоме, — холодный спокойный тон.       — Меньше слов, больше дела! — салютую почти пустым бокалом. — Я обещала тест, ты его получила. Или вместо этого ты будешь жаловаться, что он нечестный, что я жульничаю, что это не то, что я обещала? Ты ведь Акамацу Каэде, для тебя это должно быть такой мелочью…       Амариллис взрывается от хохота, из её глаз даже брызжут слёзы. Резко прерывается и сужает глаза до двух щёлок:       — О, конечно, ведь великая Акамацу Каэде ни за что не отступится от своих принципов, даже если ты будешь жульничать. Подловила так подловила, — она говорит низко и хрипло и делает шаг вперёд, заставляя меня дёрнуться. — А что ещё делать нельзя, если нельзя тебя ебать? Огласите уже весь список, пожалуйста, а то мне не терпится, сенсей, — она кокетливо улыбается, точно флиртуя, но я вижу в её глазах обещание ада. — У меня на тебя большие планы.       — Ты не можешь мне причинять физический вред. Прямыми или непрямыми способами, например, если ты решишь поджечь помещение. Также ты не можешь нанести вред себе, это сразу будет считаться за твоё поражение. И отойди подальше, Амариллис-кун, — мои пальцы ложатся на пистолет. — Мне очень некомфортно, повторюсь.       Разочарованная, она делает шаг назад.       — Что, это теперь тоже правило? Не подходить к тебе? — смеётся. — И на что ты рассчитываешь? Ты, которая так хотела переломить меня, подчинить себе, лишить воли, — она начинает ходить по комнате и загибать пальцы, её мимика впервые не походит на оживший труп, — и ты подобралась так близко в тот раз! И, видимо, решила, что не справишься. Нужно десять правил, чтобы результат моего поведения напоминал подчинение, да?       Амариллис хватает с тумбочки книгу — томик Лолиты Набокова — листает пару страниц, зевает, а затем начинает рвать на моих глазах. Я, конечно, не большая фанатка, но даже во мне что-то восстаёт, когда я вижу такое святотатство. А она ждёт — сделаю ли я это правилом или нет.       — Если это то, чего ты хочешь, — хмыкаю. — Вакханалия! Разнузданность и безумие…       Она швыряет книгу в стену, потеряв к ней интерес. Обрывки страниц шуршат под её ногами, пока она не сводит с меня взгляда. В полумраке комнаты и тусклом свете свечей она напоминает зверя. Хищник, который готовится отомстить своему дрессировщику, допусти тот хоть одну ошибку. Она продолжает:       — Так что ты ждёшь, посвяти меня в свой загадочный план? В чём тест-то заключается?       — В каждом человеке живёт его страсть. Лев, раз уж тебе нравится себя видеть львом, — хмыкаю. — И каждый человек всю свою жизнь делает выбор — животное он или человек. Покориться низменным страстям или же нет. И кто из вас выдержит — ты или твоя страсть?       — Думаешь, что-то настолько примитивное на мне сработает?       Смеюсь.       — Ами-чан, бондаж и электричество тоже довольно примитивны, простая стимуляция нервных окончаний. Но тебе же хватило?       Она дёргается, как от пощёчины.       — Сейчас сам твой мозг, которым ты так гордишься, медленно сходит с ума от нарушения работы гормональной и прочих систем. Сомневаюсь, что даже ты настолько сильна.       — И это, по-твоему, тест?       — На удивление — да. Ты ведь сама Акамацу Каэде, человек, чьи амбиции и воля должны впечатлить нашего почётного гостя, — шумно вдыхаю носом воздух. — Но, разумеется, мы можем с тобой договориться. Просто попроси, — провожу по цепочке, — и я подумаю, чтобы облегчить твою участь. Разными способами. Это ведь тот же бондаж, Амариллис-кун, просто на этот раз он внутри твоего тела, а не снаружи.       Она кивает с очень ярким притворным пониманием.        — Конечно, оправдывайся. Это примитивное желание ты очень упорно насаждала в прошлый раз. Да и до этого, прямо скажем. Но я тебя прощаю, — она находит ещё одну книгу и с явным наслаждением начинает её рвать, прежде чем снова швырнуть в сторону — Мне не нужен ключ от твоей штуки. Ну, было бы неплохо, но я хочу сейчас не этого, — потягивается и показывает все зубы, высовывает язык, лижет кончики пальцев на левой руке. — Давай я облегчу твою задачу, сенсей. Моё возбуждение — это не желание, чтобы меня трахнули, как я уже говорила. Я вполне справлюсь и без этого. Только я разнесу тут всё, — Амариллис широко разводит руки и оглядывает комнату. — Поэтому, может, моей дорогой садистке нужен ещё десяток правил, чтобы я начала умолять, раз ты этого так хочешь. Что мне сдерживать? Зачем? Я свободна, как никогда, — она махает левой рукой, сбивая один из цветков на пол. — Зачем мне сдерживать себя силой воли, если мне это приятно, сенсей?       Провоцирует. Очень явно, очень сильно, прекрасно осознавая, что её действия меня задевают. Вот только ты не понимаешь одного, Амариллис-кун: я поставила всё, как ты и просила. И теперь я не могу отступиться.       — Разноси, если это твой ответ.       Я прикрываю глаза, внутренне прощаясь со своими детьми. До моих ушей доносится звон бьющегося горшка. Я ужасная мать, да? Но это же осознание закаляет мою волю и желание сломать эту мелкую дрянь. Я одолею тебя, Амариллис, и превращу твою жизнь в ад, клянусь всеми демонами ада, я буду преследовать и мучить тебя, снова и снова, как бессмертная эриния. И месть моя потрясёт небеса.       — Не трогай электроприборы, свечи и этот стол со всем, что на нём. В остальном — дерзай! — распахиваю глаза и встречаюсь с ней взглядами. — Кто-то должен кого-то сожрать: ты льва или лев тебя. Ключ от этой клетки надо заслужить.       Амариллис подходит к очередному цветку, сжимает его и поднимает в воздух, вырывая вместе с куском земли из горшка. Болтает им в руке за стебель — я слышу крики моего ребёнка и мольбы о помощи. Я держусь, но желание навести пистолет и выстрелить крепнет с каждой минутой. Она нарочно берёт и вытирает чёрные от грязи ботинки обо всё, что мне дорого.       — Не знаю, вот честно, что ты в этом находишь. Даже боль понятнее.       Она отпускает, и растение косо падает обратно. Сама Каэде, сжимая и разжимая пальцы, продолжает ходить по комнате, точно готовый к поединку боксёр.        — Мой вариант, сожрать, метафоры, — она качает головой туда-сюда, будто слыша какую-то мелодию, — да мне плевать. Мне даже насрать на твой тест — мы встретимся с тем человеком, сегодня или завтра. И это уже твоя задача — впечатлить меня. Кто знает, — облизывает клыки, оборачиваясь, — может, я захочу приходить сюда просто так. Но аниматор из тебя говно, честно. Как насчёт, — она щурится и изображает глубокую задумчивость, — прогнуться и сыграть по моим правилам? Не-не, подожди, — она тут же машет рукой перед собой, улыбаясь и театрально наморщив брови, — тебе понравится.       Каэде впервые останавливается и перестаёт двигаться. Её ладонь замирает, раскрытая в мою сторону с растопыренными пятью пальцами.        — Ты отдашь мне пять приказов, — ухмыляется. — Веселись, исполняй свои тайные фантазии. Я же Акамацу Каэде. После чего — хочешь поебёмся, либо я уйду уже отсюда, но мы закончим этот цирк. И если я после, несомненно, грядущих унижений не получу свою встречу, тебя не спасёт пистолет или что ты там ещё приготовила, — хрустит плечами, — поверь. Я выебу тебя во всех смыслах этого слова. Не сейчас, так чуть позже, когда ты будешь меньше всего этого ждать.       Несколько недель назад я бы могла визжать от восторга, теперь же я лишь мрачно сверлю её взглядом, сжимая руки на бокале.       — Ты думаешь, ты здесь самая умная? — наконец произношу, когда она заканчивает. — Хитро: не хочу впечатлять сама, поэтому давай, отрабатывай. Ты на это на самом деле рассчитываешь? Мне не нужны твои подачки и сделки. Либо ты пройдёшь тест, либо мы обе пойдём нахуй. Никто не обещал, что это тебе понравится, Ами-чан. Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия.       Каэде разочарованно вздыхает. Она на самом деле чего-то ожидала, как я вижу по её эмоциям. Внутри неё бушует самый настоящий торнадо, словно бы все друзья и родственники без приглашения нагрянули в один день. Что с ними делать, куда пристроить и главное — как, чёрт возьми, их всех поместить в однушке?       — Ладно, — тут же соглашается она, пожимая плечами, снова сбрасывая цветок. — Так что ты хочешь от меня? Каких действий? Ты, блять, используешь психотропные вещества и ждёшь, что моя голова будет работать как обычно? Скажешь, твой великий знакомый в таком состоянии тоже абсолютно спокоен и холоден? — она выразительно приподнимает бровь. — Если ты думаешь, что я изобрету сейчас какой-то план, как тебя расшевелить — а ты ПИЗДЕЦ скучная, — её лицо меняется, и это слово она натурально орёт, царапая ногтями стену, — то нет. Я сейчас Каэде, но я не Каэде. Ты расписалась в собственном поражении и решила тыкать не в мою психику, не в моё тело, а непосредственно в химию мозга. Круто, только сломаешь ты не Каэде. Если сломаешь. Пока мне просто пиздец скучно с тобой, а я ненавижу скуку.        Последнюю фразу она говорит достаточно спокойно, учитывая её общее состояние, и продолжает со скучающим видом убивать цветы.        — Ты настолько тупая, пиздец, даже твои зелёные друзья лучше, — негромко говорит она, раздирая листки с непроницаемым лицом. — Я сейчас могу не только злиться, я могу много вещей, и направить меня в нужную сторону — дело техники. А у тебя нет техники. Ты можешь мнить себя великой садисткой, но ты теряешься, когда нужно доломать меня изнутри. Ты и в тот раз сделала кучу ошибок, которые я могу расписать, как в плохом эссе. Ты учишь меня лишь одной вещи, — разворачивается с опущенными руками, — я всё ещё единственная, кто мне нужен.       Удивительно, но скучает не только она, но и я. И это всё? Да, каждый раз, когда она делает больно цветам, внутри меня лопаются невидимые струны, однако в остальном… она скучная. Она невыносимо скучная, эта Каэде. Да, она кричит много громких слов, но смысла в них не больше, чем в истошном лае соседской собаки.       — Я думаю, наша почётная публика сама решит, что она выдержала, а что нет. И насколько то, что сейчас происходит, её впечатляет.       Я тянусь к бутылке и наливаю себе ещё. Болтаю бокалом в руке, вглядываясь в багряный водоворот.       — Возможно, я не лучший учитель и не лучшая садистка, твоя правда, Акамацу-кун. Вот только всё это сейчас не важно. Ты либо выиграешь, либо проиграешь. И я буду свидетелем.       Она смотрит на меня, и это выражение лица уже куда больше напоминает прежнюю Амариллис.        — Выиграть, проиграть, — вяло говорит она. — Я понятия не имею, о чём ты. Если ты хочешь смотреть, как я сражаюсь с чем-то, дай мне какую-то цель. Твой ключ не работает. Твоё тело тоже. Мне просто становится скучно.        Она опирается о стену и медленно сползает по ней, оседая на пол. Каэде тяжело дышит, с горящим лицом, запрокидывая голову и пытаясь восстановить дыхание. Она проводит ногтями по своему лицу — слабо, будто пытаясь его прочувствовать, — и продолжает сидеть с пустым взглядом, пошатываясь. Что ж, таков итог, да? Поднимаюсь и отставляю бокал в сторону. На секунду думаю взять пистолет, но решаю проявить доверие: не к Акамацу Каэде, а к её кодексу чести, который она ставит выше себя и своей жизни. Иду к ней, минуя разбросанные куски земли, рваные страницы и листья. На секунду просится сравнение с моей жизнью — она такая же, сплошная разруха без смысла и цели. Встаю напротив, она даже не реагирует.       — Твой противник всё ещё я. И именно я могу всё закончить. За свою цену, — протягиваю руку в приглашающем жесте, — покорись.       Амариллис продолжает сидеть, раскачиваясь. Наконец, поднимает на меня глаза. Выглядит она как человек, который изо всех сил борется со сном, хотя я знаю, что внутри неё раскалённая лава из самых разных эмоций. И она едва-едва сдерживается, чтобы окончательно не взорваться. Настолько не хочет отдавать мне моё шоу?       — Так в этом дело? — она морщится, как от головной боли, делая неровные, глубокие и небольшие вдохи и выдохи. — Мне надо, чтобы это закончилось, но закончить можешь только ты? Потому что я не собиралась это заканчивать, — она смотрит на свою трясущуюся руку и слабо усмехается, протягивает её ко мне, всё ещё опираясь о стену, сжимает кулак в воздухе и медленно опускает. — Если в этом вся суть твоего маленького теста, то давай, оглашай цену.       Закатываю глаза.       — Акамацу Каэде знает только такие, примитивные пути? Ты только и можешь, что действовать силой, грубыми угрозами и разрушением? Это твоё подлинное величие? Нет, Амариллис-кун. Предлагай варианты, а я подумаю. Перед тобой тот, кого надо одолеть хитростью.       Она снова запрокидывает голову, издавая какие-то рычащие звуки, сжимая зубы и царапая пальцами стену.        — Какая хитрость, — бормочет, — ты отключила моё сознание. У него сейчас очень мало режимов работы. Все мои планы будут тупыми и прямолинейными. Я хитрая не когда мне что-то вводят под кожу, что должно выкручивать на максимум те вещи, которыми я не пользуюсь, — она заваливается на бок, то ли специально, то ли от усталости, продолжая быстро дышать и смотреть то ли на меня, то ли сквозь меня. — Но я люблю грубые пути, да. Я люблю силу, чего ты хотела.       Я смотрю на неё и пытаюсь понять, что я в ней нашла. Очарование, восхищение и вдохновение, которые я испытывала, думая о нашей встрече, стараясь, изобретая ложь… вместо моего непокорного демона я вижу просто усталую девушку. Человека. Где тот монарх, который едва не сломал мою волю к сопротивлению, где то величие, от света которого слезятся глаза?       Я вижу огромную чёрную дыру. И хотя она огромная, в ней нет ничего, что могло бы меня впечатлить, потому что я каждый день смотрю в зеркало и вижу там то же самое. На секунду хочется взять пистолет и вышибить ей мозги, чтобы никогда больше не видеть это ничтожество. И я в ней что-то нашла?       Чиса, нехорошо. Помни, эмоции твой враг. Придётся менять тактику.       — Ты говорила про пять вещей? — я даже не пытаюсь скрывать в голосе разочарование. — Что ж, хорошо. Тогда вот первая — на колени передо мной.       Амариллис молчит, уставившись в никуда, но затем в её голове будто что-то щёлкает, она поднимает к лицу свою потную руку и касается языком, слизывая пару капель. Усмехается. Переворачивается, стоит на четвереньках, тяжело дыша, разглядывая пол. Продолжает игнорировать меня, откидываясь назад, снова усаживаясь на полу и затем поворачивает голову. На её лице гуляет очень знакомая нахальная улыбка.        — Если бы ты только слушала меня, если бы действительно хотела дать мне то, что я ищу, ты бы знала, как поставить меня на колени. Я эгоистка, но я постоянно ставлю себя на место других людей. Я хочу знать их изнутри лучше их самих. А ты меня всё ещё не понимаешь. И чтобы поставить в этом точку, я покажу тебе, — она встаёт на трясущиеся ноги, не подходя ко мне, но поднимая голову в знакомом жесте, — почему я могу считать себя главной даже здесь.        Она хрипло выдыхает, издавая тихий стон — то ли боли, то ли удовольствия, то ли отчаяния. Проводит по лицу рукой, убирает её, и смотрит на меня тлеющими углями своего наглого взгляда.       — Ты ввела мне под кожу то, что я ищу. Ты уже дала мне эмоции. И теперь ты хочешь, чтобы я ползала на коленях, умоляя их забрать. Ты серьёзно? — она смеётся, ухмыляясь. — Если бы ты приставила мне шприц с каким-то противоядием к шее и сказала умолять, то вполне вероятно. Не знаю. Я бы подумала, — качает головой. — А сейчас я с лёгкостью пройду твой тест. Да, меня будет ломать, я буду хотеть всего и сразу, но я буду чего-то хотеть, — она улыбается безумно, как человек, который только что исполнил свою мечту. — Ты вручила мне на руки выигрышные карты и сидишь с умным видом, повышая ставки. Спасибо, сенсей, — театрально кланяется. — Я поняла, чего никогда не достигну в жизни. Потом я пожалею, но сейчас даже ты не помешаешь мне этим наслаждаться.       Я слышу треск. Его не существует в реальности, но он есть в моей голове. Звон разбитого стекла и зеркал, множества, как единая симфония, как канонада. Во всём этом нет смысла. В Акамацу Каэде нет смысла. Гнилым цветам и луковицам место лишь на помойке.       Я начинаю медленно аплодировать. Я не вижу себя со стороны, но догадываюсь, что за лицом я вообще не слежу. Ради чего всё это было? Свечи, сетап, наркотик? Я лудоман, который промотал всё своё имущество и теперь пришёл в чувство. Отвратительно.       — Что ж, браво, Акамацу-кун. Ты одолела меня. Сенсей признаёт своё поражение перед лицом превосходящего противника.       — Юкизоме? — Акамацу напрягается, ощущая смену ветра.       Я возвращаюсь к тумбочке и вытаскиваю оттуда заранее приготовленное противоядие. Я не знаю, сколько прошло времени, но едва ли больше, чем полчаса. Всего лишь полчаса для одной Акамацу? Впечатлена.       — Что ж, тогда спектакль окончён, просьба актёров разойтись.       Сначала она улыбается, видя шприц, но когда я начинаю приближаться, дёргается в сторону и начинает пятиться к противоположной стене.       — Не, — шепчет с безумной убеждённостью и огоньком страха в глазах, — я не хочу заканчивать. Ты хоть понимаешь, что я сейчас чувствую? В смысле, хоть что-то. Очень много чего, — она говорит так, будто в средневековые времена сообщает о существовании интернета, а я ей не верю. — Ты ведь уже решила, что я буду страдать, так вот, я страдаю. Что ещё ты хочешь?       Она пытается ещё что-то говорить, взывать к моему разуму, но мне всё равно. Всё, что я вижу сейчас — пылающий Рим, наводнённый варварами. Разрушение величия и изначальной красоты кучкой дикарей с топорами и мечами. Великие никогда не умирали великой смертью, так ты сказала?       — Я хочу боли.       Она кусается, вопит и царапается, прежде чем я ловлю её за запястье и с силой вгоняю иглу — комнату прорезает истошный крик. Грубо отпихиваю от себя и поднимаюсь на ноги, сдерживая желание залепить под живот. Неторопливо иду обратно, к бутылке и туалетному столику, достаю сигарету и затягиваюсь.       Меня радует лишь одно: Сука этого не видела. Но по сравнению с тем, что я испытываю, это очень слабое утешение. Говорят, какой-то русский автор несколько раз переписывал и сжигал свой роман, будучи разочарованным. Возможно, мне стоит так же поступить с Акамацу? Хоть какое-то удовлетворение от неудачи. Краем уха слышу стон испорченной картины. Щёлкаю зажигалкой и вглядываюсь в пляшущее пламя. На секунду представляю чёрный труп моей неудачи. Наконец медленно качаю головой. Огонь слишком священен, чтобы тратить его на мусор навроде неё. Она будет жить, жить и помнить, как двери рая захлопнулись прямо перед одной Акамацу. Да, прекрасное наказание. Хоть какое-то удовольствие от неудачи. Некстати вспоминается Байрон: Конец, всё было только сном, нет света в будущем моём…       Сигарета осыпается пеплом, заставив меня вздрогнуть. Ресентимент, разочарование и Байрон, как химическая реакция, порождают цепочку ассоциаций, которые ведут к стихам. Мне больно, невыносимо, но это же становится топливом, из которого складывается первая строка «Ушли былые страсти дни». Я хочу её записать: меня уже долго не накрывало вдохновением сотворить искусство в его классическом смысле, а не как этюд, написанный болью. Да, я вижу его, этот стих, как посвящение Байрону, как игра с оригиналом, но переосмысленная моими словами. В трансе достаю бумажную салфетку, беру ручку и начинаю выводить на ней кандзи, когда ощущаю к себе прикосновение. Пьяно отмахиваюсь, но когда оно повторяется, раздражённо оборачиваюсь: Акамацу. Она выглядит смущённой, даже потерянной. Игнорирую, возвращаясь к только что пойманной мысли. Ушли былые страсти дни, от сна горячного проснулась… Ах, только бы записать, не забыть! Меня снова настойчиво дёргают за плечо.       — Зачем? — доносится слабое.       Нет, это слово мне не подходит — вопрос не в зачем, а почему — потому что ты скучная… Да, нужно это записать. И всё, в тебе вмещал что мир, не нужно, серо, просто скучно… Именно так. Я выдумала Амариллис — её никогда, никогда не существовало… ручка, как назло, рвёт салфетку, не хочет быть вместилищем моих эмоций. Чёрт, мне нужен лист, и лучше чистый. Может, вырвать из какой-нибудь книги? Не люблю телефоны: меня бесит процесс набирания пальцем, сразу чувствую себя инвалидом.       — Зачем?       Когда вопрос повторяется, я понимаю, что мне не дадут покоя, пока я не отвечу хоть что-то. Кошусь на Акамацу, снова. Мне больше нет смысла что-то скрывать или сдерживаться. В её глазах я вижу молчаливую мольбу и злость, забавное сочетание. Как будто я ей устроила самый горячий секс на свете, а в последний момент передумала, не дав кончить.       — В тебе нет смысла. Я рисовала картину, но потом поняла, что ошиблась. Радуйся, — хмыкаю, — ты победила. Заказать доставку на дом?       Рывком она разворачивает меня на себя, поднимает и берёт за грудки, я не сопротивляюсь. Зачем? — опять это слово, оно прицепилось ко мне словно клещ. Акамацу поджимает губы, не сводя с меня взгляда. Она хочет сказать так много, но не может решиться, как именно. Прерываю её муки первой:       — Да, ты победила. И вот тебе правда: того человека не существовало.       На секунду она стоит в ступоре, а потом её лицо пунцовеет: осознание обмана накрывает её словно землетрясение в девять баллов. Старый мир исчезает в бездне ада в мгновение ока.       — Потому что им была я.       Она мотает головой.       — Врёшь.       — Вру? — поднимаю бровь.       — Ты… боялась…       Слова даются ей тяжело не только от эмоций: то самое, когда вечеринка закончилась, а ты бродишь по засранному дому, с тяжёлой головой осознавая, что весь этот кавардак убирать будешь ты в одиночку.       — Я хорошая актриса. Нескромно так говорить, но тебе же хватило? Да. Тот человек, о котором я столько говорила и намекала, никогда не существовал — нигде, кроме моей головы. Ну и твоей, вот забавно, да?       Она замахивается, чтобы ударить меня по лицу. Боль приятно отрезвляет и заставляет рассмеяться. Ах, хорошо. Сплёвываю и потираю подбитую губу. Это моя маленькая месть: когда мы расстанемся, пусть до конца дней жалеет, что погналась за тем, чего не существовало.       — Верни мне.       — Твои разбитые мечты? — я поднимаюсь на ноги, держась за стол.       — Это.       — Это — что?       Наши взгляды с ней встречаются. Я чувствую её эмоции: много злобы и разочарования, боли и желания. Акамацу поднимает и опускает руки, показывая «это». Я начинаю раздражаться.       — Акамацу-кун, я ценю ваши попытки освоить язык глухонемых, но, к сожалению, мои познания в нём очень скромны. Говорите ртом.       Потираю губы. Щиплет, противно. Акамацу делает вдох, выдох.       — Что. Тут. Происходит. Я победила, того человека нет, ты прекратила тест. Ты издеваешься?       Меня пробирает на хохот. Ладно, поиграем ещё немного. Стихи от меня никуда не уйдут, но надо как можно скорее записать первые строки.       — Верни мне мои эмоции.       — Акамацу-кун, чтобы между нами не было недопонимания, — ядовито улыбаюсь, пока рука скользит за новой сигаретой. — Да, ты выиграла. Я бездарная садистка, которая не смогла тебя сломать, — качаю головой. — Я признаю своё поражение и опускаю руки. А если это так, то зачем поддерживать этот фарс дальше? Того человека нет. Не было. Его не существовало. Живи с этим. А если ты хочешь ещё дури, — меня озаряет, — то иди к чёрту. Ты забрала у меня мою картину — верни мне её.       Пока я говорю, она дёргается, её буквально трясет, но как-то — как-то — она держится. Я удивлена, что она не выхватила пистолет и не навела его на меня. Хотя, вполне возможно, её мозги не работают адекватно.       — Какую ещё картину? — доносится от неё. — И если я победила, то хочу свой приз. Победитель получает всё.       — Ты дура или дура? — закатываю глаза. — Представь, что ты была моим школьным проектом. Сенсей пыталась из тебя сделать свой маленький шедевр садизма. Разумеется, потребовалась приманка, чтобы увлечь целую Акамацу Каэде. Я хотела запечатлеть твоё падение, поражение титана. А что я получила взамен?       — Я не верю, — она мотает головой. — Ты столько говорила о том человеке, его величии, а теперь просто даёшь заднюю и говоришь, что его никогда не было? Я скорее поверю, — она сужает глаза, — что ты пытаешься сделать всё, чтобы наша встреча не состоялась.       Внутренне морщусь. Какая она, чёрт возьми, проницательная.       — Веришь, не веришь, какая разница? Теперь в этом нет смысла. Оставь меня в покое.       Акамацу часто и тяжело дышит. По её лбу стекают крупные капли пота, лицо красное-красное. В её эмоциях колыхается разочарование. Она разочарована мной, но, к чести, я разочарована ей куда больше — и я бы многое отдала, чтобы она ощутила мою боль.       — Мне плевать, кем ты меня видела. Я, блядь, не твой научный проект. Прекрати нести чепуху, я наконец-то получила то, что я хотела, я не собираюсь возвращаться домой и снова…       Я поднимаю бровь. Получила то, что хотела? Не хочет возвращаться домой? Что она… Мои глаза медленно округляются. Акамацу Каэде получила то, что хотела? Словно подступающая при приливе вода, меня накрывает: Акамацу Каэде хочет новую дозу наркоты. Потому что с ней…       — Что ты хочешь? — сквозь пелену мыслей слышу её усталое.       Музыка, затихшая внутри, воскресает с новой силой. Я слышу орган, что-то мрачное и церковное, навроде Баха. Готический собор, в игре цветных витражей и света, который наполняет гулкое звучание чужой трагедии. Я вижу себя перед педалями и клавишами органа. Вижу себя с руками, плывущими по нему. Вся эта симфония рождается во мне, пока я смотрю на мою Амариллис. И она, что-то ощутив, напрягается — кажется, это из-за моей улыбки? Прикасаюсь к губам — да, от уха до уха.       — Акамацу-кун, — наконец доносится от меня сладкое-сладкое. — Возможно, между нами было некоторое недопонимание. Давай пока вынесем за скобки существование или несуществование нашего почтенного гостя.       Я делаю шаг вперёд, она отступает. Потом ещё, снова, снова. Я поднимаю пальцы ногтями вверх, ощущая триумф, клокочущий в груди.       — Ты можешь презирать мой взгляд на мир. Меня, мои увлечения, мои цветы. Пожалуйста, я не против, — качаю головой. — Ты можешь считать меня поехавшей садисткой, которая не может остановиться. Грустно, но против правды не попрёшь. Однако, — обнажаю зубы, — я бесплатно нашла тебе смысл твоей жизни. Будет грустно его лишиться, верно?       Амариллис белеет, задыхаясь. Мои слова душат её похлеще шибари. Во взгляде читается мольба, безмолвный крик о помощи, но в этом месте тебя не слышит никто, кроме демонов. О, благородные демоны, добро пожаловать на пир. Ешьте, гуляйте. Пожирайте всё, до чего можете дотянуться.       — Я хочу всё, — звучит низкое и утробное из глубин моего существа. — Я хочу тебя всю. И пока ты делаешь, как я хочу, ты получишь свой кусочек рая. Нет — билет в серую унылую реальность. Последняя цена, торг не уместен.       — Что значит всё? Мне нельзя тебе сказать слова против? Здесь или везде? Я не могу дать что-то, не зная, что я даю.       Она пытается смеяться, сохранять остатки чести, однако это всего лишь игра. Внутри неё борется комок змей и противоречий: она не знает, хуже ли будет покориться мне, но получить желаемое, или же остаться ни с чем, но знать, что ты никогда больше не будешь счастлив. Если бы не выдержка, она бы сейчас уже упала на колени, не в силах стоять.       Музыка внутри меня подходит к кульминации. Меня трясёт от возбуждения и предвкушения.       — Я хочу видеть твоё унижение. Я хочу видеть, — шаг вперёд, вплотную, — как ты, ненавидя и презирая меня, ползаешь на коленях и падаешь. Я хочу превратить твою гордость в ворох щепок. Я хочу, чтобы ради меня ты сдирала руки, орала от боли, плакала и материлась, но никуда, никуда не могла от меня деться, — облизываю губы. Помада? Да и чёрт с ним. Я сожру её вместе с Амариллис. — Я хочу ломать тебя. По маленькому и мучительно долгому кусочку твоей гордости. Я слабая? Никудышная? И к чёрту, — почти касаюсь лицом, не сводя взгляда с её лиловых глаз. — Пока у меня есть твоё лекарство от скуки, ты моя сука. Моя скука в обмен на твою — равноценный обмен, Акамацу Каэде.       Я вижу его. Мой рушащийся шедевр, мою ускользающую музу, точно песок промеж пальцев. И я вижу, как Амариллис трясёт. Она задыхается, как от панической атаки, её губы шепчут что-то… «Я победила, я победила…» Верно, ты, победила, но и я не проиграла. Как боксёр после крепкого хука, я успеваю подняться до того, как счёт дошёл до роковой отметки. Матч ещё не решён, время для моей контратаки. Мои рука тянется к бледному лицу Амариллис, пальцы ложатся на губы.       Сегодня я похороню тебя, Акамацу Каэде, помяни моё слово.       — На чём мы там остановились? — изображаю задумчивость. — Ах, да, послушание. Это очень важно между учителем и учеником… — складываю пальцы пистолетом. — Соси.       Она смотрит на меня большими округлившимися глазами. Делает шаг назад, пошатываясь, точно ей в голову только что прилетела двоечка. На глазах выступают слёзы — она осознаёт унижение, и гордыня в ней корчится в муках. Сжимает зубы, опуская голову, издаёт сдавленные звуки. Задыхается, избегая встречаться со мной взглядом. Бог мёртв, никто не услышит твоего крика. Только полчища адских тварей накинутся на твоё тело, вырвут печень и сожрут её с громким чавканьем; и я буду первой среди них.       Она просто механически выполняет команду, опустив глаза, опустив голову. Обхватывает губами палец до середины, проводит по нему языком, отстраняется. У неё стеклянный взгляд трупа. Халтурит, но на пока сойдёт, ещё успею её доломать, теперь, когда у меня на руках поводок.       Но и плевать, главное, что мне хорошо. Я почти что испытываю оргазм, хохоча.       — У меня осталась доза на два часа. Получишь её в конце нашей сессии. И да: отныне твоё имя — Амариллис. Акамацу Каэде? — морщусь, — так звали ненормальную, которая посмела бросить мне вызов. Амариллис: так зовут цветок, который наконец-то распустился моей рукой.       Но всё это я бросаю не глядя, когда мои дрожащие от возбуждения руки дёргают на себя выдвижной ящик за ящиком, пока в них не оказывается кожаный хлыст алого цвета. Я провожу по нему рукой, прежде чем щёлкнуть. Свист, как увертюра моего будущего magnum opus’а, разрезает воздух, оборачиваюсь на Амариллис. Всё ещё бледная, она взирает на меня с обречённостью азартного игрока, промотавшего всю свою жизнь в рулетку. Щёлкаю ещё раз, подходя к ней широкими пьяными шагами — я почти что танцую от переполняющих меня эмоций.       — Пой для меня.       Если до этого меня что-то сдерживало, то теперь плотину прорвало. Не просто плотину — это великий потоп, насланный Господом человечеству в назидание. Всё живое скрывается под толщей мутной чёрной воды, дабы стать кормом для рыб. Эй, ты там, наверху, ты рад? Ты видишь, кем я стала? Не для тебя, не обольщайся, но по твоей вине. Амариллис даже не пытается прикрываться, пока хлыст опоясывает её тело градом ударов. На коже распускаются красные линии, которые склыдываются в замысловатые узоры. Она не плачет, не вопит, ничего. Молчаливо сносит, как будто это самое правильное, что можно сделать. В моих глазах стоит алая пелена, пока я вижу себя дающей великий органный концерт имени Юкизоме Чисы.       Увертюра окончена. Моя рука, вся онемевшая, обессиленно опускается возле тела. Я вспотела, раскраснелась. Кажется, достаточно провести по моему телу, и я кончу. Как же мне хорошо, как мне хорошо, как…       Я присаживаюсь возле затихшей Амариллис и тяну её за голову — хочу украсть поцелуй в завершение пьесы. И не сразу осознаю, что это не я, а она сжимает меня за руку до боли до хруста. И это приводит меня в чувство: что-то идёт не по плану. Мне не нужно, чтобы эта девчонка пришла в себя и нанесла ответный удар. Она может, особенно сейчас, когда мозги прочищаются от наркотика. Нет, ошейник должен быть намертво зафиксирован, отрезав всякий путь к отступлению.       — Ты решила пересмотреть наш договор? — спокойно произношу я, вглядываясь в лиловые глаза. — Мне кажется, мы хлопнули по рукам?       Её пальцы как-то сами собой скользят к моему горлу, я не препятствую. Она молчит, в её глазах отражается совершенно и абсолютно искреннее желание меня убить. Она почти что готова наплевать на весь свой кодекс чести ради того, чтобы сберечь остатки эго. Моя рука обвивает её и давит. Давай, девочка, иди до конца.       — Убей меня. Давай, это твоя последняя возможность. Давай, я жду.       Я прикрываю глаза, чувствуя, как воздуха становится всё меньше. Как и тогда, когда я подожгла дом. Ну? Ну?.. Только разочарование — её хватка ослабевает.       — Я не собиралась тебя убивать. Я не убийца и не больная, в отличие от тебя.       — Не убийца и не больная? — из груди вырывается хохот. — Акамацу-кун, посмотри на себя и кем ты стала — и ты всё это сделала сама, по своей воле, умоляя меня. Ты действительно думаешь, что мы так сильно отличаемся?       — Я хочу напомнить, что твоя победа держится на твоих словах. И на моём желании им следовать.       — Не будет меня — не будет твоего рая. Ты не сможешь вернуться к прошлой жизни, зная, что где-то там существует то, что ты искала всё своё существование. С потерей девственности, Ами-чан.       — Меня. Зовут. Каэде.       Похоже, теперь её очередь возвращаться на ринг? Она продолжает:       — Ты позволила мне поверить. На пару секунд. Минуту. Но я всё ещё делаю это, потому что я могу себе это позволить. Не из-за тебя, — последнее она произносит одними губами.       — Твой билет в рай всё ещё у меня. Или ты передумала?       Я сжимаю её запястья, не сводя взгляда. И вместо готовности сдаться, я снова вижу огонь упрямства. Не сговариваясь, мы обе поднимаемся. Ей это даётся сложнее, но то, как она это делает, с благородством короля, говорит мне о том, что финальный гонг ещё не отзвучал. Она проиграла, и очень много, но у неё осталась последняя ставка. И если она выгорит, то теперь уже я окажусь в глубинах ада.       — Надеюсь, тому человеку понравится это шоу, — её губы трогает ухмылка. — В нём есть все блядские элементы хорошей драмы. Развитие, конфликт, кульминация. Радуйся, Юкизоме — ты поставила на колени целую Акамацу Каэде. Разве это не то, о чём ты мечтала?       — К чему ты ведёшь?       — Ни к чему, — пожимает плечами. — Я просто нашла тебе применение. Тебе и твоей базуке.       Ногти впиваются в ладони. Один из них трескает и переламывается, болтаясь уродливым лоскутом. В обычной ситуации я бы бросилась к пилке, пытаясь спасти остатки былого лоска. Но сейчас мне всё равно. Гнев. В моей груди его так много, что скоро я разорвусь на мелкие ошмётки. Я злюсь не на неё. Акамацу Каэде просто делает то, что умеет лучше всего — не сдаётся. Её эмоции снова закрываются. Не до конца, но она готова к бою, и это меня и бесит. Я хочу получить свой приз победителя, здесь и сейчас.       — У тебя ещё три желания. Могло быть два, но я щедрая. Ну?       Она не покорилась мне. Когда счётчик дойдёт до нуля, это будет моим поражением. Она снова закроется, и на этот раз уже окончательно. Три патрона, значит?       — Целых три желания, какая щедрость, сейчас расплачусь…       Мой взгляд блуждает по комнате, пока я напряжённо думаю. Амариллис пришла к какому-то ответу, и этот ответ не включает в себя одну любительницу цветов. Она хочет эмоций, у меня на руках наркотик, который может дать ей их. Значит ли это, что она собирается перепробовать всю наркоту мира? Да, для этого точно не потребуется моё участие.       В этот момент я замечаю призывно торчащие шипы из одного из ящиков. Подхожу ближе и заглядываю. Алый ошейник с шипами? Даже не вспомню, от кого он мне достался, однако инстинктивно отбрасываю кнут в сторону и беру его. И лишь только когда я оборачиваюсь и вижу, как улыбка Амариллис сменяется отвращением, понимаю, что это то, что надо. Перебираю его в руках.       На мгновение вместо Амариллис я вижу ухмыляющуюся Суку, которая поставила на меня ногу и улыбается.       — Эй, и это всё, что ты можешь? А гонору-то было. Знай своё место, Юкизоме.       — Я выебу твою душу, — срывается с моих губ.       Амариллис приподнимает бровь, думая, что это относится к ней. Но мне уже всё равно. Я вижу перед собой колосса, которого надо разрушить до основания.       — Знаешь, что самое забавное, Каэде? — даю шипу возможность впиться в кожу.       Ожидание затягивается так долго, что она не выдерживает.       — Что?       — Того человека и вправду не существовало. Можешь мне опять не верить, но это истина.       — Какая разница теперь?       — Никакой, но я хочу, чтобы между нами была честность, раз уж мы теперь партнёры. Мне и правда доставляло удовольствие наблюдать, как ты гонишься и сходишь с ума из-за того, чего не существует…       — И что, хочешь сказать, твой страх — всего лишь часть игры?       — Ну почему же. Я и правда боюсь его, — улыбаюсь. — Того зверя, что живёт внутри меня. Истина в том, что мой меня сожрал. Но я отвлеклась. Не находишь забавным, что в своей лжи я случайно нашла то, чего тебе так не хватало? То, что может заставить даже целую Акамацу Каэде преклонить колено. Я безумно польщена. Скажи, что ты чувствуешь, осознав это. Хотя нет, в твоём случае, — смеюсь, — скажи, что ты не чувствуешь.       — Тогда в наших отношениях с самого начала не было смысла. Зачем ты мне это говоришь?       — Ты ведь умная. Куда умнее меня, если говорить откровенно, — пожимаю плечами. — Ты даже представить не можешь, сколько раз ты доводила меня до отчаяния, когда я скрипела зубами, не в силах тебе сделать ничего. Даже с моими возможностями и инструментами. Я ненавижу тебя, — мой голос идёт вниз, переходя на глухое рычание. — Я ненавижу кого-то настолько неуязвимого, как ты. Можешь представить это, Каэде?       Она пожимает плечами, будто это самое логичное, что она слышала в своей жизни.       — Я завидую — хотела бы и я чувствовать что-то похожее в твой адрес.       Признание режет по сердцу ножом, но я готова. Мой ядовитый клинок из слов медленно проявляет себя. Ещё немного, небольшая уязвимость, и я воткну его тебе прямо в сердце. Я едва осознаю, что я говорю и как, полностью отдавшись демону внутри себя. Говорят, человек слаб, и именно эта слабость и заставляет его искать оправдание окружающему миру в лице потусторонних сущностей, богов и духов. Точно маленький ребёнок, который, ударив палец о дверь, кричит, что она плохая и хочет ему навредить. Не знаю, существует ли взаправду что-то кроме мира, который мы можем созерцать глазами. И, вполне возможно, что все те демоны и образы, которые я вижу, всего лишь порождение моего опьянённого гормонами мозга. Я правда не знаю, что реально, что нет. Но если я слаба, то пусть меня ведёт сила свыше. Если же источник внутри… ничего не меняется.       — Неужели ты не поняла ещё, Каэде? — склоняю голову набок. — Ты приходила ко мне не ради этого человека. Ты же сама наверняка не раз задавала себе этот вопрос. Даже если существует малейший шанс, что я не вру, и где-то в параллельной вселенной выполню обещание, смысла в этом нет.       — Ты даже сейчас можешь лгать мне, — тихо говорит она, даже ниже шёпота. — Чтобы посмотреть, что со мной будет. Чтобы я остановилась в шаге от моей цели.       Отмахиваюсь:       — Не важно. Ты приходила ко мне в надежде, что случится чудо. Что я, тот человек, мои методы — кто-то из нас наконец избавит тебя от скуки. Просто признай: ты чёртова эгоистка, которая нажала на кнопку запуска ядерных ракет ради того, чтобы проверить, как загорит под ними кожа. Ты хочешь, чтобы тебя развлекли, вот и всё, — кручу ошейник в руке.       Амариллис, как загипнотизированная, не сводит с него взгляда.       — Да, — твёрдо говорит она. — Ты должна была меня развлекать. К чему ты клонишь?       — Видишь ли, я тоже. Ты развлекаешь меня, я тебя, у нас просто бизнес. И если наши интересы совпадают, то какая разница, существует тот человек или нет? Будет ли у этого вечера продолжение или нет? Играя с кодовым замком, я случайно вскрыла, распахнула твой сейф нахуй. Ебать джекпот, да? — медленно подхожу к Амариллис вплотную. — Ну скажи, кто ещё смог такого добиться? Стать лучше, найти идеального противника, отточить искусство манипуляций? — заливаюсь гоготом. — Нет, это не то, что тебе надо. Ты просто хочешь чувствовать хоть что-то, потому что для тебя страшнее всего остаться наедине с собой и своим полностью предсказуемым миром.       Мои слова медленно достигают её. Как вода, впитавшись в землю, рано или поздно возвращается оттуда. Она не впечатлена, но она слушает и, вопреки себе, реагирует. На её лице отражается сложная гамма эмоций, где обычно видно лишь скуку и безразличие. Она взвешивает меня, словно товар, прежде чем ответить:       — Ты хоть раз задумывалась о настоящих последствиях того, что ты мне показала? — но говорит медленно, спокойно и без каких-либо эмоций. — До этого у меня была только идея того, что я ищу. Теперь же у меня появилась чёткая цель. И в ту секунду, как это произошло, всё перевернулось. Не потому, что я теперь буду бесконечно что-то искать, — Амариллис выдыхает с едва заметной улыбкой, — а потому, что это я. Нет ни одной цели, которую я поставила себе и не добилась. Я поняла, что именно меняется во мне в такие моменты, и постепенно, пробуя и ошибаясь, я приду к этому. С тобой или без тебя, одна или с противником.       — И поэтому вот тебе моё предложение, — поднимаю ошейник. — Я не приказываю, а предлагаю, оцени щедрость. Почему бы мне не стать тем человеком для тебя? Я и так им была, что изменится? Слишком просто, если какая-то наркота, пусть даже очень сильная, сломает твою волю. М? — я протягиваю ей руку. — Почему бы нам не стать парой? Если я подобрала к тебе ключ один раз, я подберу ещё. Ничего не изменится, кроме того, что мы заключим сделку на равных.       — На равных? С тобой?       — Да, на равных. Что в этом странного?       — В том, что ты хочешь выебать мою душу и уссываешься от самой идеи превратить меня в твою личную псину?       Человек внутри меня кричит от паники, но демон лишь смеётся. И я слушаю его и повторяю за ним.       — Мы можем это обсудить. В конце концов, союз создаётся силами всех участников. Ну так что?       Амариллис смотрит на мою руку. У меня рождается ассоциация с сотворением Адама Микеланджелло. Руки Бога и голого первочеловека, протянутые навстречу друг другу. Только в моём случае от моего жеста и меня самой несёт серными котлами и трупным разложением. Сатана, даже притворившись Богом, не может до конца скрыть своей сути.       Она прикрывает глаза, дотрагиваясь до рубцов на коже. Не торопится соглашаться, но и не отвергает меня сразу.       — Ты не нужна мне, Чиса, — широко распахивает веки, в её голосе нет жалости, но нет и попытки уязвить. — Мне никто не нужен, и мы обе это знаем. Однако я не буду отрицать, что ты способна мне помочь, — слегка приподнимает бровь. — Есть только две проблемы. Ты. И я.       Её взгляд опять падает на ошейник в моей руке.       — Я не против, чтобы меня сломали. Моё сознание против. Меня нужно заставить. И у тебя не получается. Тебе понадобились наркотики и мой шок, чтобы добиться хоть каких-то успехов. Теперь не будет и этого. Ни иллюзорных противников, ни какой-либо ещё приманки. И почему я должна верить, что не потрачу своё время? Мне надоело играть с тобой в поддавки, — щурит глаза. — Я хочу. Я мечтаю проиграть. Но не потому, что я сдалась. А тебе всё это время удаётся только это. И если ты хочешь союза, докажи, что можешь предложить мне что-то. Докажи, что в тебе есть что-то кроме кучи пустых слов.       Отвешиваю почтительный поклон.       — О, разумеется, Акамацу-сама. Что бы мне такое сделать, м-м… — поднимаю руку с ошейником и кладу на лицо, шипы сразу впиваются в шею. — О, знаю! — меня озаряет. — Тебя ведь бесят все эти цветы, запахи, клички и Байрон? Так вот, я решила. Нахуй их. Нахуй всё, включая старую Юкизоме Чису. Нахуй, Каэде.       Моя прямота и откровенность сбивает её с толку. Я выгляжу как персонаж, выпавший из образа, и она не понимает, как реагировать на такую Чису.       Клинок в моих руках проявил себя. Мысль, которую мне шептали демоны, наконец-то достигла моего сознания. Я знаю, что ей сказать и как. Я вижу её настоящее имя — то, которое дарует мне безграничную власть над ней. Это озарение, буквальное: я не понимаю сама, как я пришла к этой логической цепочке и откуда. Мой талант, провидение, что-то ещё? Но мне не важно. В моей руке оружие, способное убить её, и я заношу руку.       — Каэде, я тут внезапно подумала… Скажи, тебе никогда не хотелось не быть Каэде?       Её глаза округляются. Она моргает, не сводя с меня взгляда, будто не до конца понимая, что я сказала. Я же продолжаю:       — Ведь это так сложно, быть тобой. Я действительно не могу представить, как тебе приходится. Всё-таки я, — смеюсь, — обычный человек. Увы и ах, я могу только мечтать приблизиться к твоему величию. И ты, король, который так заботится о своих поданных. Король, который каждый день несёт на своих плечах судьбы целого мира. Ты не думала, что будет, если ты на секунду перестанешь быть Акамацу Каэде?       Она удивлённо смотрит на меня, затем медленно кивает.        — Конечно, я думала об этом. Это и есть мой ответ, — сжимает и разжимает кулак, — не думать. С той штукой я не думала. Я делала. Никаких внутренних ограничений. Никаких мыслей о том, как меня видят со стороны. Никакого постоянного анализа всего, что окружает меня и даже глубже. Это была свобода. И я знаю, что снова испытаю эмоции, когда перестану думать. Как это сделать — просто технические детали, которые нужно немного исследовать.        Она устало опускает глаза и шумно выдыхает, прислоняясь спиной к стене.       — И что, кем ты предлагаешь мне быть? Только скажи название этих сраных цветов, — слабо усмехается, — я встану и выйду.       — О, разве мы не договорились, что цветы идут нахуй? — я беру её за подбородок и гляжу прямо в глаза. Она не сопротивляется, впервые за долгое время смотря с интересом. Шах. — Наркотик — всего лишь средство, Каэде. Средство, которое отняло у тебя твоё главное достоинство: думать и принимать решения. Он лишил тебя свободы воли, но взамен позволил почувствовать моральное освобождение. Никаких запретов, никаких мыслей о том, что подумает тот человек, если я сделаю это и то…       Мой язык устал. Горло сипит, и я чувствую, что когда всё закончится, я превращусь в неподвижный труп. Этот спектакль, моя финальная импровизация, отнимает у меня слишком много сил. Кажется, ещё немного, и я просто потеряю голос. Но я держусь, каким-то непонятным мне образом, но держусь. Десятый раунд, мы обе вспотели, взмокли и валимся с ног. Но кто-то должен выйти победителем и нокаутировать оппонента. Почему?       Потому что такова игра. И таковы её правила.       — …и это то, чем мы с тобой занимались с самого начала. Удивительно, не правда ли?        Она моргает. Один раз, второй.       — Ты глотала капсулы и позволяла мне мучить тебя, потому что когда тебе больно, ты не думаешь. Когда ты ненавидишь меня и проклинаешь, ты не думаешь. Чтобы Акамацу Каэде не быть Акамацу Каэде, ей достаточно всего лишь отдать корону другому. И тогда, скинув это бремя, она ощущает свободу. И радость. И счастье.       С этими словами я вкладываю ошейник в руки Амариллис. Она смотрит на меня и отводит взгляд. Это болезненная задумчивость. В её душе смятение: я озвучила то, к чему она сама пришла немногим ранее. И, мягко говоря, шокирована. Я могу сколько угодно ненавидеть и презирать свой талант, но если именно он позволяет мне сейчас читать Амариллис как раскрытую книгу… что ж, Дьявол, я принимаю твою руку.       — Да, это так, — медленно говорит она, будто напоминая в первую очередь себе. Её взгляд всё ещё устремлён куда-то далеко, в противоположную сторону. Она перебирает пальцами кожу ошейника. — Я знаю, ты хочешь захлопнуть ловушку, и мне даже плевать, что это ты. Я боюсь, — хмурится, подбирая нужные слова, — что я не смогу не думать. Дать тебе власть на словах легко, даже делать то, что ты говоришь вполне реально. Но буду ли я при этом думать.       Риторический вопрос. Акамацу Каэде поворачивает на меня голову и смотрит более внимательно, более серьёзно. Сейчас она не выглядит потерянной, она будто позволяет мне думать вместе с ней, и в этом процессе нет эмоций. Может ли быть иначе.       — Скажи мне честно, сенсей, — слабо улыбается, — зачем ты это делаешь? Ради достижения победы надо мной? Ради бесконечного удовольствия для себя? Что именно?       — Какой бы ответ я ни дала, он будет одинаково лживым. Или одинаково правдивым — как в парадоксе лжеца. Слышала о нём? Не важно, — отмахиваюсь. — Я могу сказать, что ненавижу тебя так сильно, что хочу увидеть, насколько глубоко ты упадёшь под моим руководством. Я могу сказать, что я художник, который нашёл свою музу и не хочет с ней расставаться. Я могу сказать, что я просто блядская сука, которая потакает своим низменным желаниям. Я даже могу сказать, что люблю тебя — как бы это избито и пошло ни звучало. А может быть, я просто садистка, которая, комплексуя из-за собственной неполноценности, пытается компенсировать это, втаптывая в грязь тех, кто лучше её? Ты можешь выбрать ту правду, которая нравится тебе, или придумать собственную. Я хочу тебя целиком, без остатка, всю. Я могу пообещать только одно, — я сглатываю, выдерживая в этом месте паузу. Слова, которые я собираюсь сказать, застряли посреди горла, но я должна выблевать их, вместе со своими кишками, внутренностями, кровью и гордыней. Давай, Чиса, рази. Я давлюсь воздухом, но наконец произношу: — Я запомню, что тебя зовут Акамацу Каэде. И я не забуду, что свою власть над тобой я получила из твоих рук.       Она внимательно слушает меня и впервые за всё время нашего знакомства можно предположить, что она смотрит с долей уважения. Она видит паутину слов, которую я сплела перед ней. Она прекрасно осознаёт, что я снова делаю то, что делаю всегда. Она считывает меня как гроссмейстер, который смотрит за игрой новичка. Однако мой ядовитый клинок погрузился в её сердце. Для неё уже слишком поздно, даже если она это понимает, её кровь разгоняет отраву, и скоро она падёт моей жертвой, вопрос времени. Ей не нравится моя логика, ей не нравится, к чему я веду, но она не может найти ни одного аргумента против. Каким бы демоном она ни была, какой бы сильной — даже у неё есть предел.        И я только что подвела её к нему.       С моими последними словами она плотно смыкает веки, прячет лицо в руках. Она не плачет, нет, но удар достиг её. Наш матч заканчивается. И я медленно, как в замедленной съёмке наблюдаю, как мой соперник падает. Его глаза открыты, вглядываясь в яркую потолочную лампу. Рефери подбегает, начинает отсчитывать секунды до поражения…       Амариллис забавная. При всём своём почти что мазохистском желании загореть под ядерным светом, она никогда не хотела быть полностью уничтоженной. Ей важен её образ человека, который может всё. За которым может пойти кто угодно. Я даже могу её понять, сама такая же: цепляюсь за своё амплуа великого живописца, по которому плачут лавры Маркиза де Сада. Вот только сама Амариллис хочет иногда делать шаг в сторону. Смотреть на свой образ со стороны. Король, который заперт в своём тронном зале, никогда не сможет по-настоящему править страной. Он будет погребён под собственным величием и никогда не почувствует, что чувствуют остальные. А для неё это равносильно поражению. Она хочет быть в центре. Она хочет светить, подобно яркому солнцу, и чувствовать, что нужна.       Амариллис убирает руки и расслабленно смотрит перед собой.        — Я не буду решать, верю я тебе или нет. Если ты говоришь правду, ты действительно попыталась понять. Если ты говоришь ровно то, что я хочу услышать, — хмыкает с мечтательной улыбкой, — я согласна на такое поражение. Великий манипулятор должен рано или поздно ощутить собственное оружие.       И она надевает ошейник.

***

      Это было нереально забавно.       Тишину нарушает фырканье. Частое дыхание, будто кто-то задыхается. Вскоре оно переходит в смешки, чтобы спустя мгновения взорваться хохотом. Эхо наполняет помещение, отражаясь от стен. Фигуры, застывшие, точно фильм на паузе, и те осуждают её святотатство, но она ничего не может сделать: уже давно, вглядываясь в зеркало, она не ощущала такого веселья. Нет ни единой причины, которая её оправдывает, но ей весело. Юкизоме растеряна и смотрит как на поехавшую, что недалеко от истины.       Почему ей так весело?       Наконец, Юкизоме робко улыбается.       — Тебя что-то позабавило, Каэде-тян?       В воздухе пахнет грозой. Тот самый душащий воздух за секунды до того, как небеса разверзнутся и к земле полетит сверкающая дуга чистой энергии. И хотя лицо Юкизоме всё так же чисто и ясно, она ощущает эту бурю на кончиках пальцев. Она приятно щекочет, точно язык пламени. Хочется взять покрепче и сунуть в лицо.       Что ей ответить?       — Впрочем, я могу понять, — Юкизоме бросает косой взгляд. — Вещи и обстоятельства, которые нас с тобой связывают, не меняются. Я бы посмеялась, если бы могла.       Она не понимает.       — Увы и ах, я бы и вправду хотела посмеяться вместе с тобой, но в силу определённых особенностей я…       — Ты не поняла, — наконец произносит Каэде, отдышавшись.       Юкизоме моргает.       — И ты всё ещё не понимаешь.       Она хмурится. Мысль движется по её лицу, но она не может её ухватить, как бы ни пыталась. Каэде делает тяжёлый вздох. Бока и горло болят, точно от марафона.       — Что именно? — сдаётся Юкизоме.       Каэде поджимает губы. Покачивается на мысках, пытаясь облечь в слова утекающее сквозь пальцы чувство. Улыбается, когда в голову приходит забавная аналогия.       — Всё это время ты пристально изучала мою фотографию.       Юкизоме с силой моргает.       — Фотография не может измениться, — Каэде хмыкает. — Да, я такая. Да, я так себя веду, и да, на этой фотографии именно я, а не кто-то другой. Вот только я не она, сенсей. Я куда больше. И куда лучше. Так сложно в это поверить?       — Да, — доносится от неё тихое. Она складывает руки на груди и склоняет голову на бок. — Я посвятила тебе всю свою вечность, Каэде. Ты была книгой, которую я читала снова и снова, от корки до корки, — на лице вздувается вена. — И не смей мне говорить, что это всё было впустую.       Каэде вздыхает.       — Если ты сводишь всё к книгам, то тогда я — автор.       — Автор? И в чём разница?       — В том, что я могу написать ещё. В новом жанре.       Зелёные глаза Юкизоме опасно сужаются. В её горле застыли слова, но вскоре она принимает по-деловому нейтральный вид, как бы говоря: удиви меня. От этого снова хочется рассмеяться. По-своему её даже жаль: запертая в рекурсии, она привыкла к повторению как к принципу. После заката будет ночь, после весны — лето, если убить людей, они умирают, Акамацу Каэде это… Удивительней тут то, насколько она упрямо идёт за ней, снова и снова, падая и разбивая губы в кровь. Они принадлежат разным мирам, к разным видам, будто два инопланетянина. И всё же… она шла за ней. Шла, ошибаясь, злясь, сдаваясь и снова находя силы для новой попытки.       И это для Каэде новое чувство. Чувство одержимости. Она словно бы видит себя, играющую в баскетбол, но со стороны. Насколько далеко она готова зайти ради новенькой? И насколько далеко Юкизоме зашла ради неё?       — Так напиши, если ты автор.       Это было ни черта не смешно.       Каэде встречает мой взгляд уверенно, с лёгкой насмешкой. Я жду. Без лишних слов мы обступаем друг друга, будто два шпажиста, направив друг на друга лезвия. Один укол, и всё решится. Один укол, и один из нас упадёт на землю, захлёбываясь в собственной крови. Я злюсь. Мне стоит многого сейчас держать лицо, чтобы не зайтись в крике. Мне больно. Она не понимает. Она всё ещё не понимает. Возможно, всего лишь потому, что не читала следующую главу моей жизни, но… к чёрту.       Напряжение между нами пульсирует, точно облако раскалённой плазмы, от которой во все стороны бьют тонкие невидимые нити тока.       Один укол, один выпад шпаги.       Она берёт мою руку в свою и сжимает. Я позволяю ей этот шаг: белые ходят первыми, без этого не будет всей игры и партии. Кажется, ей весело, и это меня злит. Она насмехается, словно насмехаясь надо мной и всей моей жизнью. Злоба, злоба — всё, что я чувствую. Она изучает мою руку, затем проводит по ней ногтями.       — Почему тебе нравится делать людям больно?       Е2-Е4, пешка над королевой. Отвечаю тем же:       — Потому что это прекрасно.       — И чем же?       B1-C3, конь. Пешка на F6.       — Представь что-нибудь невероятно красивое, ангельское. Что-то, в чём можно увидеть, как бы сказали христиане, отпечаток бога.       — Как Джунко?       — Как Миу-чан.       Между нашими взглядами пролетает искра. Ещё один конь?       — Красота, Каэде, похожа на яркий свет. Лишь увидев, ты слепнешь. Когда она постоянно перед глазами, она начинает раздражать тебя, точно, — сжимаю её руку в ответ, — назойливая потолочная белая лампа. А она светит, светит, светит… И в конце концов ты берёшь молот, и разбиваешь её на мелкие осколки, погружая всё во тьму.       — Во тьме не настолько лучше.       — Не настолько. Но этот миг, когда свет гаснет — он прекраснее всего, Каэде.       Королева на Е6. Дебют окончен?       Каэде медленно кивает и молчит. Наконец, поднимает лиловые глаза, полные решимости.       — Тогда погасни для меня, Чиса.       Я не сразу понимаю, что происходит, когда сознание прорезает вспышка. Яркая — конь на Е5 — я почти готова заорать от внезапной боли. Моё запястье вывернуто под неудобным углом, на коже вздулась бугром кость. До уха доносится хрип — пока Каэде держит меня за сломанную правую руку, я сжимаю ей горло.       Она улыбается. Она, чёрт возьми, улыбается, позволяя мне её душить. И это бесит ещё сильнее, но что-то заставляет меня усмирить жажду мести. Что-то в её глазах. Не мольба, не приказ. Что-то третье, чего я не знаю. «Пожалуйста». Моя хватка чуть слабеет, и некоторое время мы смотрим другу в глаза, не произнося ни слова. Рука ноет от боли, так и прося, чтобы её вправили на место, но я игнорирую этот импульс, задаваясь вопросом: зачем?       Это не похоже на месть, не похоже на обиду, не похоже ни на что. Я вижу ход Каэде и начатую партию, но я не понимаю, зачем. Прогоняю в голове наш диалог до этого и пытаюсь найти в нём ключи. Книга, жанры, тьма, насилие, красота… Ломать руку мне бессмысленно. Примерно так же, как просто взять и швырнуть кружку об стену и наблюдать, как по ней течёт кофе, а пол застлан осколками…       Смутное ощущение растёт в груди. Я отпускаю её горло и… не делаю хода. Вместо Е5 она зачем-то возвращает коня обратно на G1, я же ставлю королеву у короля. Мне интересно посмотреть, что из этого выйдет.       Каэде кивает, затем берёт меня за руку и изучает последствия. Прикасается к запястью — нежно, но мне от этого не лучше — и проводит по торчащей кости ногтями.       А потом сознание разрезает новая вспышка. Такая яркая, что ноги подгибаются, и я оказываюсь на полу. С болью самое главное быть к ней готовым. Я не была, и теперь плачу свою цену. Не кричу, не плачу, даже дыхание не сбилось, только теперь к ноющему запястью добавился очаг в локте. И хотя я могу это всё убрать силой мысли, я жду. И смотрю на Каэде.       Она качает головой, а после выпускает мою конечность.       — Теперь ты понимаешь? Я могу написать любую книгу. В любом жанре.       Хмыкаю. О, то есть сломать мне руку, это верх фантазии?       — Ваши вкусы примитивны и отвратительны, Акамацу-кун. Как и техника.       Она смеётся, снова.       — Всё когда-то бывает в первый раз. И твоё искусство — или как ты там называешь то, чем ты занимаешься, — тоже всего лишь жанр. И я могу стать в нём лучшей, если захочу. Как и всегда.       Её логика приводит меня в замешательство. Стать лучшей? Твоё искусство?.. Я моргаю, пытаясь собрать кусочки мозаики заново.       — Я всё ещё не понимаю, что ты в этом находишь, но тебе это почему-то важно.       Я тупо смотрю на неё, пока до меня медленно начинает доходить.       — Скажешь, что они тоже, — кивает назад, на наши застывшие фигуры, — пытались? Да и потом, — прикрывает глаза, — она ведь обещала, помнишь?       — Что и кто?       — Я на фотографии. А я привыкла исполнять обещания.       Против воли меня захлёстывает волна смеха. Рука ноет, как сука, и то, что я трясусь как сумасшедшая, не делает ситуацию лучше. Слёзы выступают на глазах, но я начинаю задыхаться, буквально задыхаться от несуразности. Всё встаёт на свои места, и я смеюсь — больше не над Каэде даже, а над собой.       — Могла бы предупредить, — выдавливаю я из себя.       Она смотрит на меня с таким видом, будто я только что предложила пройтись до верхнего этажа Team DANGAN пешком при работающих лифтах.       Я кое-как поднимаюсь, и она протягивает мне свою руку, предлагая помощь. Я не отказываюсь. Бегло изучаю пострадавшую конечность, и на мгновение думаю вправить кости обратно, но решаю оставить — хотя бы на сейчас.       — Делали ли они что-то такое для тебя?       Я молчу, прогоняя в голове образы моих Каэде. Множество судеб, которые прошли через меня. Они бывали жёсткими, эти Каэде, бывали очень агрессивными. Но, пожалуй, ни одна из них ещё не пыталась сломать мне руки просто для того, чтобы попытаться понять, что я нахожу в человеческих страданиях.       — Вся прелесть в криках, Каэде. Нужно медленно растягивать удовольствие, нанося краску за краской, оттенок за оттенком… — кошусь на неё. — Делать больно человеку, который не реагирует, примерно то же самое, что бить молотком об стену. Никакого удовольствия.       — Ну ты же об меня била. И что-то в этом находишь.       Закусываю губу. Подловила.       — Если для тебя это искусство, то ты должна понимать, что искусство должно быть искренним.       — Alas, из меня плохая модель, — машу сломанной конечностью, которая болтается, как неживая. — Когда человек испытывает слишком много боли, он к ней привыкает. А привыкнув, перестаёт чувствовать. А перестав чувствовать…       — Ты не перестала, Юкизоме.       — С чего бы?       Она кладёт мне руку на грудь со стороны сердца и сжимает.       — Тебе больно, но ты прячешь это. Прячешь, боясь, что я или кто-то ещё посчитает тебя слабой. Но как по мне, — хмыкает, — нужно очень много силы, чтобы показать, что тебе на самом деле больно.       Её ход мысли приводит меня в замешательство в очередной раз.       — У меня столько нет, Юкизоме.       — Тогда у меня тоже, Каэде.       Я обнимаю её рабочей рукой и некоторое время мы молчим, прижавшись друг к другу. Она кладёт голову ко мне на плечо.       — Я не хочу делать больно. Тебе или кому-то ещё.       — Я знаю.       — Знаю, знаю… всё-то ты говоришь, что знаешь, Юкизоме. А чего ты не знаешь?       У меня в груди скребётся. Ноет, просясь наружу. Куда сильнее, чем сломанная рука.       — Мир очень холодный, Каэде. И мне очень, очень, очень холодно.       Она моргает, затем отстраняется, вглядываясь в моё лицо. Я шумно дышу, сдерживая слёзы.       — Он очень холодный, Каэде. И чтобы я ни делала, я не могу согреться, — моё тело начинает дрожать. — Я хочу, но не знаю, как. Весь этот мир — чёртов северный полюс, в котором полгода тьма, полгода солнце, повсюду вода и холод, и никого, никого, никого на километры вокруг. И меня достало, меня всё достало, я ненавижу этот мир и хочу, чтобы он сгорел… Но, — резко успокаиваюсь. Поднимаю голову и смотрю ей в глаза. — Когда я иду за тобой, я забываю, что мне холодно. И когда я рядом с тобой, мне тепло.       Под конец я закрываю глаза. Я слышу её дыхание, но боюсь, не могу увидеть её реакцию. Это выше моей смелости и способности не чувствовать боль. Я снова дрожу, на этот раз от холода ожидания.       — Я не заслуживаю этого, Юкизоме.       — Мы выбираем других людей не потому, что они этого заслуживают, Каэде. Иногда это просто… выбор. Как молния, ударившая в дерево. Можно говорить, что это предопределено, законы физики, бла-бла-бла, но никто ещё никогда не угадал, куда ударит молния. И это просто случается. Мы не выбираем, кто в нас оставит след, а в ком мы.       Я всё ещё держу глаза закрытыми. Чувствую, как она берёт меня за сломанную руку.       — Неужели тебе так понравилось со мной пререкаться? — насмешливое. — Или как я сидела перед тобой в ошейнике и называла тебя госпожой?       Чувствую её дыхание кожей. Прикосновение губ к кончикам пальцев.       — Понравилось. Но счастье было недолгим. Как и всё в этом мире.       По тому, как её пальцы сжимают руку, я чувствую напряжение. Она ждёт.       — Иногда мне снится сон, Каэде. Я просыпаюсь здесь же, — киваю на застывшие фигуры наших копий. — Я просыпаюсь здесь же, снова рядом с тобой. И в этом сне всё продолжается как и обычно. Опять играем в наши обычные кошки-мышки, я мучаю тебя, ты меня… а потом я просыпаюсь. Здесь же, в этой самой комнате. В этой самой комнате, запертой посреди никогда.