The Moon

      — Я не понимаю, — наконец говорит Ирума.       Джунко права: чем дальше идёт история, тем меньше она ей нравится. И дело даже не в том, что цветочница делает то, что умеет лучше всего — выедать мозг чайной ложкой и мучить. И не в том, что что-то здесь неправильно (а неправильно здесь всё). Она просто не понимает. Злиться сил нет, Ирума и правда сама выбрала узнать правду.       Акамацу сонно приоткрывает глаза и водит ими по помещению. Наконец, ухмыльнувшись, прикрывает их обратно. Она снова лежит на кресле с ремнями, и не надо быть гадалкой уровня Академии, чтобы понять, что её ожидает. Ирума пытается поставить себя на месте Акамацу и ловит синий экран. Косится на Джунко — та вытащила из нычки вино Юкизоме и налила себе бокал, который залпом прикончила.       — Будешь? — болтает она бутылкой. — Ничё так.       Ирума не любит алкоголь. В старой жизни она успела его попробовать, но так и не поняла прикола, в новой же у неё есть куда более интересные способы убить себя и время. А вот Джунко напротив с жадностью пробует всё, до чего может дотянуться, хотя смысла в этом не больше, чем в прыжке с небоскрёба без парашюта.       Ирума пожимает плечами, Джунко понимает это как согласие и наливает четверть.       — Я бы предложила сыр или орехи, но ни того, ни другого…       Ирума закатывает глаза.       — Ну так сделай.       Джунко многозначительно смотрит на неё. Примерно так же, как когда Ирума предложила сыграть в баскетбол. Джунко тогда долго молчала, уставившись в одну точку, прежде чем покачать головой и выдавить короткое «…если хочешь». Ирума почему-то сразу поняла, что это «нет», и не стала настаивать. Джунко очень обрадовалась и даже пару недель была менее бесячая, чем обычно.        Ирума берёт бокал и делает глоток. Кисло, сладко и жжётся — ничего такого, что нельзя сказать про любой другой напиток с градусами. Даже противно, если вспомнить, что это любимое вино Юкизоме. Интересно, а другая Ирума, которая в реальном мире, такая же?       Дверь противно скрипит, открываясь — на пороге стоит цветочница. Смерив Акамацу влюблённым взглядом (Ируму передёргивает), она, напевая под нос простенький мотив, подходит к одному из шкафов и достаёт оттуда красную верёвку. Ирума поспешно отворачивается.       — А вообще — что именно тебе непонятно, голубой огонёк моих спиртовых паров?       — Если она перехитрила Юкизоме, то почему всё ещё следует правилам игры?       Цветочница деловито раздевает Акамацу, та не шевелится, будто на самом деле приняла капсулу, а не хитро спрятала её под язык. Джунко прикрывает глаза и складывает руки на груди, раздумывая. Ирума возвращает бокал на стол. Вздрагивает, когда ощущает прикосновение — Джунко взяла её за руку. Хмыкает:       — Потому что в этом нет смысла? И не смотри так на меня — ты бы на её месте поступила аналогично.       Ирума моргает и хмурится.       — Я бы точно не стала лежать и ждать, когда вернётся цветочница, — косится.       Там как раз Юкизоме возится с узлами. Ирума собирается отвести взгляд, смутившись, но замечает, как на теле Акамацу появляются царапины. Неглубокие, но их много. На её месте Ирума уже бы орала как не в себя. Джунко мерзко хихикает.       — О, узнаю верёвочку — режет не хуже колючей проволоки. Кому-то должно быть очень больно, — её глаза нехорошо загораются. Ирума, подумав, сжимает её руку. — Да, да, — Джунко выдерживает паузу и снова прикрывает глаза. Наконец протягивает: — Ради чего ты играешь в баскетбол?       — Чтобы выиграть. Что за глупый вопрос?       — Действительно — глупый, — кивает. — А если подумать? Да, момент, когда ты забрасываешь мяч в кольцо, несомненно, лучший. Но ведь перед ним есть кое-что ещё, верно?       Ирума вспоминает свои дни в команде. Ей нравилось противостояние, нравилось чувство плеча, нравилось быть частью чего-то большего, но наибольший восторг она испытывала в момент, когда вырывала победу, — своими руками — и зал взрывался бурей эмоций. И если бы её снова спросили, ради чего она играет, то это оно.       — Я хочу выигрывать. Любой ценой.       Джунко смеётся, пока её ногти нежно выводят рисунок на ладони.       — Вот именно поэтому, моя Миу-чан, ты Вор Удачи. Что бы ни случилось, ты хочешь оказаться тем, кто будет сверху, когда прозвучит свисток, — Ирума вздрагивает, когда Джунко щёлкает её по носу. — И большинство людей такие же. Навроде тебя или цветочницы — вы хотите выиграть.       — Говоришь так, будто ты — нет…       Ирума замирает. Смотрит на Джунко — человека, с которым провела уже чёрт знает сколько времени. Хотя в их личном зачёте Джунко лидирует, на её счету куча поражений. И если Ируму проигрыши злят и заставляют стараться сильнее, то Джунко… Ирума готова поклясться, что она от них получает какое-то извращённое удовольствие. Джунко кивает в такт её мыслям.       — Пользуясь языком Нанами-чан — все хотят пройти игру. Не слишком просто, но и не слишком сложно. Большинству даже не нужен честный поединок, только дешёвые эндорфины. Но если ты уже настолько хорош, что для тебя это рутина? Представь.       — Я бы всё равно хотела выиграть, — упрямо говорит Ирума. — Проигрывать — отстой.       — А некоторым людям скучно выигрывать. Они, — смотрит в сторону Акамацу, — хотят красиво проиграть. Достойному сопернику, вызову, который оказался им не по зубам. И ради этого они сделают всё. Знаешь, я даже завидую Каэде-чан.       Ирума хлопает глазами. Джунко грустно улыбается, берёт в руки бокал. Болтает остатками в нём, вглядываясь.       — Выиграть я всё-таки хочу больше. Неудивительно, что в реальном мире ты сошлась с ней, а не со мной. Я могу дать тебе эмоции, любые, какие хочешь, но только с ней у тебя будет красивый поединок Саске против Наруто. Я для него слишком нечестная.       — …ты мне всё равно нравишься больше.       В голубых глазах Джунко видно признательность. Она берёт её за руку и целует тыльную сторону. У Ирумы всё сжимается внутри — может, и правда, ну эту Юкизоме и её историю? Мотает головой. Она должна дойти до конца и взять ответственность, особенно, если во всём виновата.       Я облизываю пальцы. На них много крови, изрядно искололась и изрезала Амариллис, пока вязала узлы. Всё-таки мне иногда не хватает практики. С другой стороны, если что-то делаешь слишком часто, оно превращается в рутину. Даже пытки. Ещё разок дёргаю, проверяя плотность натяжения — достаточно крепко. Окидываю Амариллис взглядом: плотные ячейки опоясывают тело, точно панцирь черепахи, в местах, где алое сменяется розовым. Разве что внизу обычная верёвка: интимные органы — вещь нежная. Лилия за это поплатилась: в погоне за удовольствием она утонула в неудовлетворённости, а в последние недели вообще стала невыносимо озабоченной. Некоторые цветы, когда распускаются, пахнут слишком сладко, даже на мой искушенный вкус. Важен баланс.       Что ж, пора будить мой прекрасный мятежный цветок. Напоследок нежно обнимаю её, впиваясь ногтями в раны на спине, и несильно целую. Я схожу с ума от близости с ней, так почему бы не позволить себе лишнее, пока она не проснулась и не превратилась в заносчивого демона?       — Пора просыпаться, Амариллис-чан, — нараспев произношу я, хлопая её по щеке.       В этот момент лиловые глаза открываются и моргают. Зрачки устремляются на меня — в них я вижу своё отражение и ужас.       — Бу.       Я издаю неполагающийся статусу маньяка визг, отскакивая от Амариллис. Она не должна была проснуться раньше времени без укола — это лекарство не даёт осечек. Амариллис же нагло ухмыляется во все зубы, а после с шумом сплёвывает капсулу на пол, морщится и заливается звонким хохотом. Я пячусь, пока её смех стоит у меня в ушах.       — Долго же ты возилась, — улыбается она, облизываясь. — И после этого будешь думать, что всё происходящее — не моё решение? Я могла разрушить твою маленькую схему в любой момент, но даю тебе право повеселиться. И ты решаешь, — Амариллис изучает, как верёвка проходит между её ног, — сделать это. Ну, — играет бровями, — многие бы хотели.       Если бы на меня навели пистолет и спустили курок, я бы и то чувствовала меньший ужас, чем простое осознание, что всё это время она притворялась. Меня подвела привычка: обычно я отслеживаю состояние жертв при помощи таланта, так же поступила и с Амариллис. Тот факт, что я её не чувствую, незаметно выпал из моей головы, уступив эйфории от сыгранной по нотам партии, ведь я заманила этого льва в своё логово, и уж теперь…       И теперь она смеётся надо мной и тем, какая власть была у неё в руках всё это время. С трудом возвращаю себе спокойное выражение лица, хотя сердце колотится так, что слышно в соседнем районе. Наклоняюсь и поднимаю капсулу, изрядно промокшую от слюны. Это ненормально — не только не проглотить её, случайно, но и не выдать себя ни действием, ни случайным спазмом.        На меня наваливается осознание: я могла умереть. Если бы доставщики что-то заподозрили, они бы избавились от нас обоих — Cука не прощает тех, кто косячит. И то, что Амариллис терпела, пока на ней вязали узлы, пока её перевозили… Она хоть человек вообще? Ища ответ на этот вопрос в её бесстыжих лиловых глазах, я со всей ясностью понимаю, что она и Сука куда ближе, чем кажется. Сука бы могла такое провернуть, вне всяких сомнений.       — Знаешь, Амариллис-чан, такие подробности стоило бы держать при себе.       Она отвечает мне смехом, злорадствует. Приходится прикладывать максимум самоконтроля, чтобы не дрожать и делать вид, что так и задумано.       — Что ж, видимо я слишком привыкла, что люди делают то, что я им говорю. Признаю: лев смог меня удивить.       Улыбка на лице Амариллис становится отвратительно торжествующей.       — Но это заставляет меня ещё больше задуматься: ты вообще в своём уме, Акамацу-кун?       Внезапная смена обращения и тона сбивает её с толку. Она прищуривается, пытаясь найти второе дно, вот только его нет, я импровизирую.       — А как иначе назвать человека, — подхожу вплотную, — который позволил себя доставить и связать, который в открытую плюнул в того, от чьей милости зависит его дальнейшая жизнь. Тебе ведь было очень больно?       — Не очень, — усмехается Амариллис. — Видимо, я настолько честный и великодушный человек? И как меня только земля носит.       Я сдерживаю порыв сжать кулак и вмазать ей по лицу — нехорошо, Чиса, не поддавайся на провокации, будь умнее.       — Но это возвращает нас в точку отсчёта, Акамацу-кун, — качаю головой. — Зачем тебе свободная воля, если даже имея на руках преимущество, ты его выбросишь, просто потому, что оно тебе не нужно? Госпожа удача стерпит всё, кроме пренебрежения, — улыбаюсь. — Второй раз я такой ошибки не допущу, не переживай. Твоя сенсей умеет ценить жизненные уроки, Амариллис-чан.       Резким движением я хватаюсь за один из узлов и тяну — на коже расцветают новые порезы. Улыбка Амариллис становится очень злой, но она не перестаёт посмеиваться.       — Наверное, в глубине души ты хотела, чтобы я что-нибудь такое с тобой сделала, ничем иным я объяснить твои поступки не могу.       — Держи карман шире, — рычит Амариллис.       — Как бы то ни было, у тебя будет всё время мира, чтобы подумать над своим поведением.       Она хмурится и мрачно смотрит на меня — последняя реплика ей не понравилась.       — Я хочу встретить равного себе, — цедит сквозь зубы. — Можешь объяснять мои действия чем угодно, если тебе хватит мозгов, потому что мне, — её глаза сверкают, — в это слабо верится. Я хочу встретиться с тем человеком и мне насрать на твоё мнение, Юкизоме. Думаешь продержать меня здесь неделю? Вряд ли это будет так легко скрыть, как существование твоей службы доставки, сен-сей.       Хмыкаю, направляясь к выходу. Тяну за ручку.       — Знаешь, Амариллис-чан, а хорошая мысль. Оставлю тебя на недельку, подумаешь о поведении, обо мне, о том, что не стоит заигрываться. Потому что пока я не вижу льва, Амариллис-чан, — оборачиваюсь. — Я вижу наглую псину, которая сделала лужу в гостинной и теперь радуется, что она умнее всех.       В глазах Амариллис я вижу гнев.       — А я вижу, что своего ума ты так и не нажила, Юкизоме.       Отвешиваю поклон.       — Alas, оставлю это гениям навроде тебя и того человека — в конце концов, не всем же писать книги? Кто-то должен уметь их читать. Не скучай!       Щёлкаю светом и выхожу наружу, с шумом захлопывая дверь. В этот момент ноги меня предают, и я просто опускаюсь на пол. Меня трясёт, в глазах щиплет. Наконец пытаюсь подняться — не выходит, не сразу. Оперевшись рукой о стену, я начинаю осторожно подниматься наверх — лестница кажется мне бесконечной.       Я плещу в лицо водой из раковины, прежде чем устало поднять взгляд: из зеркала на меня смотрит какая-то неправильная я — Юкизоме Чиса не может выглядеть настолько жалкой и испуганной с красными распухшими глазами. Я снова опускаюсь на пол, сердце колотится слишком сильно, даже колет. Дыхание тяжёлое, спёртое. Зрение плывёт, точно перебрала алкоголя. Мне страшно и унизительно — я потеряла контроль над ситуацией и узнала об этом в самом конце. Эта Амариллис… с ней нельзя расслабляться, ни капли. Лев играет с нитью? Вот уж и правда, и только чудо (немного чудес в моей жизни) позволило мне сейчас сидеть, дышать и плакать, а не кормить рыб на дне токийского залива. Мне настолько плохо, что я думаю выпить таблетку для сердца, но отпускает. Тяжёлым шагом подхожу к гардеробу — Дея очень любила косплей и костюмы, у меня с тех пор осталась коллекция. Если в чём-то мне и повезло, так это что я очень плохо набираю вес. До сих пор спокойно влезаю в джинсы, оставшиеся со времён старших классов.       Амариллис надо наказать. Как следует, чтобы прочувствовала. Лучше всего для этого подойдёт костюм доминатрикс — короткая юбка, багряный корсет, макияж, причёска. Да, именно, поможет отвлечься. Кряхтя, начинаю раздеваться. Акамацу Каэде ищет достойного соперника? Что ж, пусть сначала докажет, что сможет противостоять себе и темноте, которая сомкнула на ней когти.       Я вывожу контур стрелки и моргаю. Придирчиво изучаю её и наконец отстраняюсь от зеркала. Верчу головой, прежде чем кивнуть — на меня смотрит женщина с агрессивным макияжем — впору сниматься в БДСМ-порно или фильме про вампиров. Я успела успокоиться, хотя одну таблетку пришлось съесть для верности. Сразу всё стало таким привычным и спокойным, холодным. Подумаешь, напугала, что не съела капсулу. Ты снизу, ты связана, а я в любой момент могу от тебя избавиться, и никто, никто, даже твои родители и одногруппники не заподозрят, что произошло. Была Акамацу Каэде, нет Акамацу Каэде.       Я сверяюсь с часами: прошёл где-то час, чуть больше. Достаточно, чтобы подумать о своём. В темноте и скуке время тянется очень долго, мне ли не знать? Эта свинья и его сука как-то раз провернули это со мной. Я помню, как они потом нашли меня, в полубреду, плачущую. Невольно вздыхаю. Так унизительно. Разумеется, длилось это не час, но я всё равно слабая. Я всё ещё унизительно слабая. Скалюсь отражению. Ты воняешь слабостью, Юкизоме. Будь сильной. Будь очень сильной. Будь самой сильной — ради себя и своего искусства. Давай, никакие Амариллисы тебя не сломают.       Напоследок запаливаю сигарету и затягиваюсь. Дым привычно обжигает лёгкие, но лёгкость наступает не сразу. Лишь только когда огонь доходит до середины, наступает привычный релакс. Да, вот так, хорошо, ещё. Против воли мне хочется то ли плакать, то ли смеяться. Кажется, меня до сих пор не до конца отпустило. Достаточно. Гашу сигарету о пепельницу (мой язык мне ещё сегодня пригодится) и наконец спускаюсь вниз. Привычно кладу палец и наклоняюсь к сканеру сетчатки. Выжидаю подтверждения и наконец дёргаю за ручку.       На меня сразу тянет затхлым металлическим запахом, будто я случайно убила кого-то, не заметила, да так и оставила. Но тогда бы дыхнуло ещё и мертвечиной, но нет. Делаю шаг и едва не спотыкаюсь — я что-то бросила у порога? Не помню, я тогда слишком пыталась сохранить остатки лица. На проверку оно оказывается тёплым и колючим. Кое-как дотягиваюсь и щёлкаю выключателем. Проморгавшись, я наконец оцениваю масштабы разрушений. Амариллис, которую я забыла зафиксировать, ухитрилась сползти с кресла на пол и потом, шагом улитки, кое-как приползла сюда, к двери. В процессе изрезавшись как не в себя — на полу повсюду тянутся чёрные нити и пятна крови, включая более свежие. Я опускаю взгляд на саму виновницу: в сознании, но выдохлась. Запястья текут так, словно она решила порезать вены. В остальном же много, много, много новых ран.       Она поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами. Неловкая пауза. Я приветливо улыбаюсь.       — Тебя не учили, что инициатива наказуема, Ами-чан?       От очередной клички она вздрагивает, как от удара током. Её зубы до хруста стискиваются, пока глаза наливаются яростью.       — Меня зовут Каэде, — давит, нагло и вызывающе. Её взгляд пробегается по моему наряду, на губах появляется ухмылка. — Это что? Женская версия Дракулы? — глухие смешки. — Если вам нравятся такие игры, сенсей, можно было просто попросить.       — Ами-чан, знаешь, если тебе так нравится истекать кровью — деловито произношу я, — то это ты могла бы попросить. Я бы сделала то же самое. И гораздо гигиеничнее.       Я какая-то не такая, как обычно, чуть более смешная и весёлая. Видимо, эффект успокоительного, потому что от алкоголя меня просто тянет в сон. Но мне весело, а вот Ами-чан — нет. Прежде, чем она успевает прошипеть что-то колкое, ставлю на неё ногу и переворачиваю на спину. Наклоняюсь.       — Знаешь, Ами-чан, я думала, если оставить тебя после уроков, это немного прочистит тебе голову. Теперь я вижу, что сенсей надо очень постараться, чтобы её нерадивая ученица наконец исправилась.       Если ничего не сделать, скоро Амариллис может понадобиться переливание крови. Сколько она уже так лежит? И вообще, надо её подвесить, как и собиралась. Подхожу к пульту и нажимаю на кнопку, в потолке над креслом открывается небольшой люк, откуда показывается металлический крюк. Беру Амариллис за верёвку, ощущая, как в ладонь впивается колючая верёвка и бесцеремонно тащу её к креслу. Мне кажется, или она матюкнулась, когда я случайно собрала ей какой-то угол? Перекладываю на кресло и изучаю запястья. Дрянь, содраны так, что может начаться хоть сепсис, хоть что. Хлопаю по щеке Амариллис — ты мне тут сознание не теряй, маленькая дрянь. Сама заслужила, не могла полежать? Нет, кому-то надо было попробовать мой бондаж на зуб.       Достаю перекись водорода и бинты. Едва капаю на рану, как шипение Амариллис сменяется истошными воплями, а на глазах выступают слёзы, пока я оказываю первую помощь. Пришлось даже разрезать верёвку в запястьях и связать заново в локте. Пока этим занимаюсь, не отказываю себе в удовольствии сделать глоток крови — прямо вот так, наклонившись к запястью.       — Конченная… — тяжело дышит Амариллис, не сводя с меня мутного взгляда.       Облизываю губы.       — Ами-чан, столько вкусной крови пропало зазря — такая потеря, не находишь?       — Иди. Нахуй. Меня. Зовут. Каэде.       — Не слышу, Ами-чан, ты что-то там бормочешь, бормочешь…       — Меня зовут Каэде!       Я нащупываю ту часть бондажа, которая тянется на груди, и тяну за неё, добиваясь новой реакции. Поднимаю и наклоняюсь к её лицу.       — Да хоть король Людовик четырнадцатый. Мне похуй, Ами-чан.       Мне на лицо ложится плевок.       — Тогда иди нахуй.       Я медленно стираю его с себя. И я хотела с ней обойтись помягче, обрабатывала раны, заботилась? Молча подвешиваю её на крюк за спину. Она тут же начинается дёргаться, болтаться, пытается что-то делать руками с перевязанными запястьями.       — Знаешь, — вдумчиво произношу я, вглядываясь в зеркало и протирая салфетками плевок. — Неделька для тебя слишком мало. Месяц, не меньше. Придётся оформить как труп, но тебе не впервой, я думаю, — наслаждаюсь тем, как её перекашивает, и тут же продолжаю: — но я благородный и щедрый правитель, я даже готова простить одну Акамацу Каэде и снять её с крюка. Для этого ей нужно всего лишь десять раз сказать «Простите меня пожалуйста, Юкизоме-сенсей». Так, чтобы я ей поверила.       До меня доносится кашель — кто-то подавился своей злобой. И нет, не я. Я — само великодушие и образец для морального подражания, парагон.       — Теперь тебя это заводит? Да пошла ты.        Могла бы — наверняка бы плюнула ещё раз.       — Мой труп тебе дорого обойдётся. Я не какая-то там девочка из магистратуры, имя которой никто не помнит. Поверь, — её глаза нехорошо блестят в свете ламп, — моё исчезновение будет заметным. Ты даже не смогла доставить меня сюда без сознания, что ещё говорить о дырах в твоих планах. Ты ведь понятия не имеешь, что я делала, пока добиралась сюда, верно? — ухмыляется. — Я прихожу сюда, готовая поставить под угрозу свою жизнь, но сможешь ли ты? Потому что она закончится. Твой друг из полиции тебя не спасёт. Больше никаких подвалов, сенсей, никаких цветочков и поэзии, боли и криков, которые ты так любишь. Хочешь отказаться от своего удовольствия ради призрачного шанса победить меня? — она шепчет, её голос едва не срывается. — Правда?       О да, всё, что она говорит, я уже успела передумать до этого — спасибо за напоминание, Амариллис. Только вот ты. Меня. Выбесила.       — М? Отказаться? — хмыкаю. — Знаешь, Ами-чан, я, конечно, люблю комфорт и привычный порядок вещей, — прищуриваюсь, — только вот ты заслужила, чтобы тобой вытерли пол.       Амариллис снова дёргается на крюке, что приводит к новому циклу боли, что, в свою очередь… ах, почему я так не делаю каждый раз? Почему я так не сделала с самого начала? Хотя с электрическим током тоже было хорошо.       — И потом — думаешь, ты одна такая тут умная? Не будь наивной, Ами-чан, — качаю головой. — Знаешь, я уже представила: оформлю тебя трупом, сделаю тебе могилку снаружи, буду на неё каждый месяц ходить и горько-горько плакать вместе с твоей подруженькой. Брюнеткой, как там её… Рина, кажется?       Амариллис буквально трясёт — и не от того, что она висит в воздухе на крюке.       — А потом буду возвращаться к тебе сюда и рассказывать, как мир продолжает существовать без великой Акамацу Каэде, — улыбаюсь, но тут же показываю гнев: — Ты противостоишь не мне, Ами-чан, а людям, благодаря которым одна скромная преподавательница литературы может удовлетворять свои низменные инстинкты. Ты — пыль. Даже не перед тем загадочным человеком, а передо мной, которую ты презираешь.       Выдыхаю, давая себе возможность передохнуть после такой вдохновенной речи. Амариллис молчит, но судя по её лицу, внутри она кипит, как огромный котёл из эмоций. И я это внезапно чувствую. Пусть маленькой кусочек, но они прорываются наружу: как она искренне меня ненавидит и хочет моей смерти. Ах, по всему телу пробегает истома. Нет, Чиса, нельзя, не сейчас, несолидно.       — Ну так что, Ами-чан? Будем извиняться или ты у нас тейсинтай?       Амариллис безумными глазами смотрит на меня и впервые за очень долгое время орёт:       — Хватит меня так называть!       Нет, это не крик боли. Это такой резкий выход эмоций наружу, будто паровой котёл взорвался. Меня накрывает, как наркомана от дозы морфия — вот они, её эмоции, живые, настоящие, так много, настоящий шведский стол. Амариллис бы избила меня до кровавого фарша, если бы могла — вот только она связана. Чёрт, от этого можно кончить.       — Я ни за что не буду перед тобой извиняться, хоть убей меня, что угодно делай, ты это не получишь.       Я смеюсь. Наивная — та банка с перекисью дала хорошую подсказку, я не премину ей воспользоваться.       — Тогда пусть говорит боль.       О да, моя любимая, моя ненаглядная, моя единственная. Пусть Сука говорит что угодно об отчаянии, и я вынуждена с ней соглашаться, но нет ничего честнее и прекраснее рафинированной боли и тех красок, которыми она насыщает холст. Ухожу и возвращаюсь с баночкой. Морщусь, пока надеваю перчатки и, наконец, зачёрпываю перцовую мазь. Амариллис немигающим взглядом смотрит на мои действия.       — Знаешь, у тебя такой острый язычок, что я думаю, тебе очень понравится, если я намажу тебя жгучим перцем, Ами-чан.       Амариллис дёргается, как может, напоминая мне бьющееся сердце. Кстати, её пульс что, убыстрился? Почему-то я отчётливо чувствую его даже сквозь резину медицинских перчаток, когда касаюсь груди. И ещё дышит, так часто — кажется, сейчас задохнётся. Сомневаюсь, что Акамацу Каэде вообще способна испытывать страх. Она из того же типажа, что и Сука, у которой это чувство вырезали в детстве вместе с сочувствием и добротой. Но если бы Амариллис могла испытывать страх, то эмоция, которой она фонила в пространство, могла бы им называться.       Я мажу её тело перцем, уделяя особое внимание ранам. Амариллис буквально спустя пару секунд (какая жалость) переходит на вой. Она не кричит, она воет, но я почему-то слышу музыку. Самую прекрасную музыку в моей низменной жизни. От удовольствия даже начинаю тихонечко мурчать простенькую мелодию. Спине тоже достаётся — там как раз есть моя картина, которая послужит мне снова.       — Нет, нет, нет, нет…       Амариллис-чан, не мешай художнику работать — тебя не учили, что хорошая натурщица должна терпеть всё, что делает маэстро? Когда я сдирала кожу, возясь с узлами, ты почему-то молчала, а теперь плачешь. И только когда баночка заканчивается, я осознаю, что моя музыка кончилась вместе с этой волшебной мазью.       — Как жалко, да, Ами-чан? — показываю пустую банку. — Я немного увлеклась. Ничего, не переживай, сейчас схожу за добавкой. Не скучай! — подмигиваю.       Чистейший ужас, который льётся из Амариллис, лучшая награда и овации за мой нелёгкий труд. Когда я возвращаюсь, он утихает, сменившись болезненной обречённостью. И она всё ещё дёргается. Всё чешется, всё болит, всё горит… и чем больше сопротивляешься, тем сильнее впиваются верёвки. Ах, Чиса, ты просто Сальвадор Дали!       — Особая доставка! — пропеваю я, подходя вплотную и вертя в руках новую баночку мази.       Есть ещё так много мест, куда я не забралась! Но перед этим небольшая лекция — это всё-таки урок.       — Помнишь, что я тебе говорила, Ами-чан? — хихикаю, возясь с крышкой. — Дракула проиграл не потому, что он был глупее или слабее. Хотя, — морщусь, — некоторые его поступки точно нельзя объяснить большим умом. Даже автор к нему относится снисходительно, много говоря о его отсталом мышлении. Но к поражению привело не это, — размазываю мазь по пальцам. Может, снять перчатки? Не, не надо. — Он думал, что настолько велик, что никакие смертные на него не смогут найти управу. Идея Стоукера, кстати, стала клише — много кто потом делал вампиров и нечисть высокомерными. Тот же Лавкрафт, например, хотя американская традиция ужасов развивалась совершенно отдельно… Ты ещё слушаешь, Ами-чан? — хихикаю. — Так вот: чего тебе стоит сказать такие простые и такие понятные слова «простите меня пожалуйста»? В этом же ничего такого нет. Обещаю, — аккуратно кладу руку на грудь. — Всё закончится. Я займусь твоими ранами, покормлю тебя, мы приятно проведём вечер. Откажись от своей гордости, Акамацу Каэде — и ты увидишь, что не так-то она тебе и нужна.       Молчание, пока по щекам Амариллис текут слёзы. Настоящие, а не те, которые от боли. Хотя есть ли разница — больно человеку внутри или снаружи? Я чувствую, что она почти готова сломаться, но ещё упрямится. Надо додавить.       — Мы тут с тобой всего лишь полтора часа, Ами-чан. У нас целая ночь впереди. И даже больше, будешь упрямиться. Твой ответ?       — Я не могу, — хрипло говорит она, всхлипывая. — Я не могу. Я не могу. Не надо, не надо, не надо…       — Чего не надо, Ами-чан?       Амариллис непонимающе и опустошённо водит глазами по полу, не поднимая головы.        — Не надо. Этого. Больше.       Я размазываю в пальцах крем. Хм… это ещё не капитуляция, но белый флаг. Хорошо, хорошо. Слегка разочаровывает, но начинать нужно с малого, всё-таки жадность до добра не доводит. Делаю как можно более скучающее лицо.       — И это всё, на что способна великая Акамацу Каэде? — цокаю языком и качаю головой. — Но я была бы плохой сенсей, если бы не подстраивалась даже к худшим из худших.       Я кладу указательный палец Амариллис на губы. Она непонимающим взглядом смотрит на меня, моргая.       — Соси.       Амариллис медлит. По глазам вижу, как она думает, как бы мне откусить палец. В конце концов, смирившись, принимает сдачу на моих условиях, только гордости всё ещё слишком много. Максимум, на что её хватает — высунуть кончик языка и дотронуться до моего пальца, слизнув часть крема. Я кладу ей руку на челюсть и сжимаю так, что она приоткрывает рот. Загоняю палец ей вглубь, чуть не до глотки, и только потом вытаскиваю. Она кашляет, задыхаясь, теперь перцовый крем у неё и внутри. Стягиваю перчатки и швыряю в сторону.       — На первый раз неплохо, но в следующий раз постарайся лучше, Акамацу Каэде.       Я возвращаю Амариллис имя как небольшое поощрение за послушание. Снимаю с крюка и беру в руку скальпель. Немного жалко уничтожать собственную работу, но это ничего. Главное — не думать о деньгах и тратах новую верёвку. В скором времени мне предстаёт обнажённое тело Амариллис, изуродованное общением со мной, но всё ещё безукоризненно прекрасное, я ей даже завидую. Не уверена, что пройдя через свои же руки, сохранила бы столько же красоты.       Амариллис даже не сопротивляется, когда я вожу ей по телу и целую раны. У меня начинают гореть губы от перца, но я не против, немного остринки этому вечеру точно не повредит. Ладно, уговор дороже денег. Когда с процедурами покончено, достаю другую мазь, что-то из-под руки Супер Фармацевта, подарок Суки. Чудеса не творит, но хорошо помогает прятать последствия моих игр. Я ведь не хочу, чтобы кто-то что-то заподозрил, а уж тем более получил доказательства на руки? Наконец, бережно закутываю Амариллис в полотенце. Она вяло пытается сопротивляться моей заботе.       — Стоять можешь?       Опустошение, разлитое в душе Амариллис, мне прекрасно знакомо: унижение, слом принципов, ненависть к собственной слабости. У меня даже что-то ёкает внутри, когда я смотрю на неё. Я отчётливо вижу себя же тем утром, как свинья изнасиловала меня — скорлупа, из которой вытекло яйцо. Загоняю это чувство подальше, девчонка заслужила. За свою гордыню, наглость и самоуверенность. Да, я садистка, жестокая, но даже я даю своим жертвам выбор, пускай и такой, который им не нравится. Ты, Акамацу Каэде, связалась со мной, с Юкизоме Чисой. Просто так твоё высокомерие я не спущу. И не важно, сколько верёвок и крови для этого потребуется. Я — подлая, и горжусь этим. Если путь к победе лежит через обман — солгу не думая. Победитель получает всё. Проигравший — vae victis.       Амариллис встаёт, пошатываясь, заваливается на одно колено, снова встаёт. Идёт небольшими шагами на негнущихся ногах. Приходится взять под руку, чтобы не упала. В эмоциях колыхается злость, но тут же угасает, сменившись молчаливым принятием. Как прекрасно. Пока идём к двери, меня накрывает внезапной идеей.       — Знаешь, Акамацу-кун, таким людям как ты в принципе нельзя давать свободу воли. Вы неспособны ей распорядиться разумно, — фыркаю, — изуродуете и доведёте себя до полуобморочного состояния. Надо слушаться, когда сенсей говорит слушаться, Акамацу-кун.       Амариллис моргает. Она не понимает, к чему я веду, и, подозреваю, хочет, чтобы я просто заткнулась. Но нет, ты так просто у меня не отделаешься, не надейся.       — И как тебе не стыдно, Акамацу-кун? В тебе хоть есть здравый смысл?       Мы начинаем аккуратно подниматься по лестнице. Шаг, другой, третий…       — Но я, — наконец произносит Амариллис. — Ты меня заперла.       Закатываю глаза.       — Каэде, — впервые за этот вечер называю её по имени. — Конечно я тебя заперла. Откуда я могла знать, что ты решишь уползти со стола? И потом, — тяну на себя верхнюю дверь, проходим в номер. — Это ты виновата, что я была так зла, что достала эту острую верёвку. Кто надо мной смеялся, издевался, плюнул в лицо и вообще всячески унижал? Ты, не кто-то другой.       — Но я… вы…       — Если бы ты была сговорчивее, я бы ограничилась простым бондажем. Но нет, тебе же надо доказать, что ты здесь самая-самая. Довыёбывалась?       — Что я сделала? — Амариллис почти оправдывается. — Я пришла в твой кабинет. Я пришла сюда, даже если могла сбежать.        Наверху помогаю ей сесть на кровать, иду к микроволновке и ставлю греться стакан молока. Всё-таки, ждать доставку еды иногда не с руки, поэтому в моём маленьком цветнике есть всё необходимое, включая небольшой холодильник.       — Именно! Ты могла избежать всех проблем, если бы не упрямилась и просто слушалась меня. А так во всех своих проблемах сегодня виновата ты. Ты меня разозлила, ты получила, ты сама себя изранила. И я повторю свой вопрос: как тебе не стыдно?       — Стыдно? — Амариллис продолжает смотреть на меня. Её голос звучит устало и хрипло, явно сорвала его за сеанс. — Это моё тело. И мне решать, что с ним будет.       Протяжный звон микроволновки. Отхожу и возвращаюсь со стаканом тёплого молока. Едва Амариллис принимает его, как осушает его залпом. Тяжело дышит.       — Приляг, если хочешь.       Как ни странно, именно поэтому она продолжает сидеть. Она такая забавная, эта Амариллис, что хоть плачь, хоть смейся. Надо снять макияж. Вот вроде только нанесла, а уже смывай. Нелегка наша женская доля, да?       — Вот поэтому я и говорю, что тебе нельзя давать свободу воли.       Присаживаюсь за стол, беру в руку ватный диск и промокаю. Напоследок ещё раз окидываю взглядом своё отражение, будто пытаюсь запечатлеть его в памяти. Амариллис смотрит на меня из зеркала.       — А если бы я сделала что-то более экстремальное? Что, тоже бы терпела до конца, изображая из себя героя сёнена? — хмыкаю. — Не думала, что у тебя такие сильные суицидальные склонности, Акамацу-кун.       Амариллис наконец падает на кровать и зарывается головой в подушку. Я продолжаю, снимая мейк:       — Ну не дура ли ты? Да, я садистка, и очень увлекающаяся. Моя кровь закипает, когда я встречаю сопротивление, но это не значит, что надо потакать мне и моим желаниям, Акамацу-кун. Я ведь могла тебя убить, благо тебе хватило ума в конце остановиться. А то произошла бы трагедия.       Слышу глухой приглушенный хмык из подушки:       — А я не потакаю твоим желаниям, я потакаю своим. Ты слишком много на себя берёшь. И что с того, — сдавленно смеётся, и поднимает голову — что ты бы меня убила? Так переживаешь, что у тебя будут проблемы? Или не ты мне столько говорила про боль, что она делает сильнее, и то, что я не знаю вкуса настоящего поражения? — прикрывает глаза. — Суицидальные склонности здесь только у тебя, Юкизоме — кто ещё из нас дура?       — Не знаю, не я, наверное? — хмыкаю. — Каэде, — оборачиваюсь. — Запомни одну вещь. Кто сильнее, тот и заказывает музыку. Сила не всегда оказывается в достойных руках. И если у обезьяны в руках будет базука, я буду сидеть на карачках, ухать и есть банан.        — Как самокритично, однако, сенсей, — смеётся. — Может, тогда отдадите эту базуку мне, раз вы не достойны?       У меня дёргается бровь, я вовремя отворачиваюсь. Её кокон эмоций всё ещё фонит, но я чувствую, как постепенно он пытается сомкнуться — нельзя дать ей вернуться в состояние прежней самоуверенной Амариллис. Она продолжает:       — Ты не сильнее. Да, — снова смех, — допустим, мне понравилось. Это был ад, но это сделает меня ещё лучше. И мне плевать, будешь ты злиться или нет.       Как она бесит своей самоуверенностью.       — Я и говорю: все твои проблемы оттого, Каэде, что ты не знаешь, что с собой такого сделать. Тебе буквально всё равно, что с тобой будет, если это утолит скуку хоть на мгновение. Ты слишком привыкла, что мир прогибается так, как тебе надо. По закону жанра, рано или поздно ты должна была нарваться. Понравилось ходить с ожогами? — поворачиваю голову. — Не думаю. А ведь когда я позвала тебя на чай, я всего лишь хотела передать мазь, чтобы моя ученица не мучилась. Ты сама обрекла себя на страдания.       Её губы сжимаются в тонкую линию.       — А, то есть и ожоги я сама себе нанесла?       — Ожоги тебе нанесла твоя гордость. Да, я садистка, признаю, — усмехаюсь. — Но меньше всего я хочу твоей смерти. А если ты выёбываешься, я тоже могу в ответ. Кто-то же из нас двоих должен первым проявить благоразумие? И мне не всегда это даётся так просто. Я не враг тебе, Каэде.       — Тогда кто мой враг?       — Ты сама себе свой главный враг, Акамацу-кун.       Она качает головой.       — Как удобно, Юкизоме. Сначала ты издеваешься надо мной, а теперь говоришь, что я же и виновата? Ты так танцуешь вокруг моей свободы воли, — устало бормочет, — говори уже, к чему ведёшь. Решать за меня? Кто ты, чтобы это делать? Если я не могу нормально распорядиться собой, то и ты не сможешь. Или к чему всё это? Хороший полицейский, плохой. Ещё минут пятнадцать, и я начну думать более чётко. Тогда я скажу, что виктимблейминг — классный психологический приём, но как и многие, он работает куда хуже, если жертва осознаёт, что с ней пытаются сделать.       Чёрт, меня раскусили, а? Запомнить на будущее: эта девчонка слишком быстро вырабатывает стойкость к одному яду — особенно если его налить как можно более щедро.       Мы ещё долго с ней выясняем, кто кому что должен, и насколько выгодно одной Акамацу Каэде стать моей игрушкой. Наши аргументы почти не меняются — Каэде-чан, давай, моё предложение уникально, только здесь и сейчас. Нет, сенсей, даже если мне и некуда себя деть, я за просто так вам не отдамся — предложите что-то равноценное.       В конце концов решаю сбежать в душ, чтобы смыть с себя позор этого вечера, а заодно перезарядиться: всё-таки Амариллис очень утомляет, а она не должна видеть мою слабость. Скидываю с себя одежду. Эта на кровати не реагирует, погружённая в мысли. В очередной раз закрывается в кокон, но это неизбежно — даже моего опыта недостаточно, чтобы постоянно держать чужой разум в состоянии нестабильности. Зато я прекрасно знаю, куда надо надавить в следующий раз.       Вода позволяет расслабиться. Приняла бы ванну, но это целый ритуал, не до того. Даже так, горячие струи, текущие по мне, дарят тепло и наслаждение. Хочется смеяться. Сегодня день моей маленькой личной победы. Если задуматься, первая ночь тоже закончилась техническим поражением Амариллис, но именно что техническим. Сегодня же она умоляла, плакала и дрожала от страха. Ах, ноги аж сводит от зуда. Обнимаю себя за плечи, закусив губу. Вся эта ситуация настолько возбуждает, что с каждой минутой всё сложнее сдерживаться. Напоминаю себе про льва и нить, сразу разум как из ведра холодной воды окатили. Не пой победную песню вперёд победы. Лишь когда Амариллис окажется на коленях, сломленная и признавшая мою безоговорочную власть, можно наконец-то будет расслабиться и насладиться.       Я не уверена, что чувствую к ней: она хороший игрок, и мне нравится наш поединок. Её тело меня возбуждает, однозначно. Но есть ли во мне какие-то чувства? Сомневаюсь, всего лишь голод. Однако если голод способен завести так далеко — почему бы ему не быть любовью? И всё же, объективно, мной руководит похоть. Но и не пофиг ли? Меня всё устраивает. Даже если мир рухнет и время замрёт, ничто не сможет меня остановить.       Слышишь, там, наверху? Если ты оставил меня в живых, то возьми ответственность за то, кем я стала. На глаза лезут слёзы — некстати вспоминается Роза, меня начинает трясти. Усилием воли прекращаю истерику. Вперёд, Юкизоме, ты сильнее Амариллис. Ты сильнее своей судьбы. Ты — королева боли. Пора надеть регалии и править тем, что полагается тебе по праву. Мои цветы, моя власть и моё удовольствие. Накидываю халат и сушу волосы. Напоследок надеваю полотенце на голову. Достопочтенная публика готова к новому действию?       Амариллис даже не дёргается — сидит, поджав колени, и смотрит куда-то в сторону. Я приземляюсь на кровать спиной, и меня сразу начинает тянуть в сон, сказываются стресс и успокоительное. Я прикрываю глаза и выпускаю талант наружу. Возле меня опять пустота. Потому я даже не удивляюсь, когда слышу хриплый голос Амариллис — раунд два начинается. Ничего не меняется, кроме наших слов и эмоций. Мы торгуемся, снова и снова, как два дьявола. Свобода воли, ответственность, зачем она тебе, Каэде-чан? А вы лучше, сенсей? В конце концов напряжение между нами достигает пика, сексуальное и эмоциональное. Я не успеваю даже и пискнуть, как Амариллис нависает надо мной и кладёт руку на лицо — точно так же, как и я на её. Думает задеть меня этим покровительственным жестом? Амариллис-чан, я в этих играх дольше твоего, хотя бесит, признаю. В ответ тяну руку и шлёпаю ей по заднице, чтоб не зазнавалась. Она фыркает и медленно произносит, вглядываясь в меня:       — «Каэде-тян, Каэде-тян, делай то, что я хочу. Только не сразу, ты должна унизиться перед этим. Но не слишком, иначе я тебя доломаю»‎, — ухмыляется. — Это всё только для тебя, малейшая выгода для меня — утешительный приз. Думаешь, я этого не понимаю? Ты знаешь, кто я?       — Акамацу Каэде?       — Неубедительно, сенсей, повторите десять раз. Так, чтобы я поверила, — Амариллис меняется в лице, возвращаясь к усталости и безразличию. Отстраняется, сидя на коленях. — Впрочем, я не против. Я спала с парнями, хотя они мне не нравятся и не возбуждают. Я думаю прыгнуть с парашютом. Это просто очередная глупость, которая может ненадолго утолить мой голод, предположим. Но твои пустые обещания мне надоели, — холодно смотрит на меня. — Дай мне доказательства. Докажи, что этот человек существует, что меня в конце ждёт то, что я ищу. И тогда, — играет бровями, — ты получишь свой кайф, — переходит на шёпот. — Я даже могу быть настолько непослушной, насколько ты захочешь. Просто представь, моя королева.       Я сглатываю, ощущая, как кровь приливает не туда, куда следовало бы. Мне предложили пробник духов, и я в них влюбилась. Осталось только выяснить, смогу ли я за них заплатить. Выходит, что нет. Сводить Суку и Амариллис будет моим поражением. Даже если на секунду представить, что все честно выполнят свои условия сделки, Сука отберёт её у меня — я знаю это. У меня отберут мой прекрасный цветок, потому что он слишком хорош. Но и не дать Амариллис того человека меня не спасёт. Она буквально умоляет: давай, хватит меня дразнить, покажи мне его! Я готова на всё!       Нужно тянуть время. Немного правды можно обронить, буквально крупицы.       — Его зовут Мистер Блэк.       — Думаешь откупиться глупым прозвищем?       — Великие люди вынуждены пользоваться псевдонимами.       Усаживаюсь на пятую точку и тянусь к лицу Амариллис. Она, хмыкнув, перехватывает меня за запястья.       — Так не пойдёт, это не доказательство. Ты хочешь от меня, чтобы я отдала тебе самое дорогое, что у меня есть — меня. И взамен говоришь мне кучу пустых слов, — Амариллис приподнимает брови и улыбается. — Значит, не настолько тебе это и нужно? Будешь и дальше беситься с того, что не удалось меня подчинить? Какая жалость. Однако приятно знать, что не только я не могу что-то найти в этой жизни.       Смеюсь — кажется, мы снова и снова ходим по кругу, да?       — Ай-яй-яй, Акамацу-кун, тебе не говорили, что жадность это плохо? Тебе даёшь стакан воды, а ты уже планируешь, как будешь обживаться в этом доме. Нет, Акамацу-кун, — качаю головой. — Если ты такая умная, смелая и находчивая, то найди сама доказательства существования того человека. А то моих слов, как я вижу, тебе недостаточно.       Я тянусь к ней и целую, она отвечает. Её движения отточены, но без тепла. Не любит меня и не стесняется это показывать. Хочешь целовать — целуй, Чиса. Ты получишь моё тело, но ты не получишь мою душу, пока не решишься на безумство. Прости, но жить я хочу больше, чем сойти с ума.        Отстраняюсь. Моё тело на грани, как и я сама. Больше всего на свете хочется взять её за руку и сунуть себе внутрь, и мне всё равно, даже если она расцарапает мне там до крови.       — Без меня, Каэде, ты так и останешься автомобилем на полном ходу без водителя. Ты пробуешь, ищешь, но не находишь. Тот человек никуда не денется — зачем спешить?       Она облизывает губы и усмехается.       — Ты не главная, пока я этого не захотела, — картина снова меняется, и Амариллис приподнимает мой подбородок двумя пальцами. — И знаешь, как можно отнять у меня власть? Попробуй меня заставить. У тебя неплохо получалось там, так заставь меня поверить. Иначе, если послушать тебя, проиграем мы обе. Покажи мне, — она наклоняет голову с маниакальным блеском в глазах, — насколько тебе это нужно.       Я почти готова прорычать «очень». Шумно дышу, не сводя с неё взгляда. Интересно, это возбуждение, которое она мне показывает, оно настоящее или это приманка для особо похотливых — навроде меня? Очень жаль, если второе, но что поделаешь: в нашей игре лжецов проиграл тот, кто первым поверил.       — Выбирай, Юкизоме. Или я, здесь, твоя, сейчас, или ты и дальше играешь в свои секреты.       Надо перехватывать инициативу. Резко кладу руку к ней на спину и вжимаю в чёрную дыру, её выгибает от вспышки боли. Но вопреки всему она улыбается и чуть ли не хохочет.       — Акамацу-кун, ты предлагаешь мне прямо сейчас подсмотреть в конец книги и узнать преступника. Разве это не скучно? — вглядываюсь ей в глаза — бешеные. — Я умею быть терпеливой. И я буду читать тебя страница за страницей, пока не найду то, что мне нужно.       А ещё потому, что не хочу решать вопрос с Сукой здесь и сейчас. Но Амариллис, чувствуя мою слабость, не собирается сдаваться так просто. Она медленно качает головой.       — Нет ничего скучного в том, чтобы узнать, а детектив ли я читаю, или обложка соврала.       И в этот момент она резко заваливает меня на кровать и седлает, упираясь коленом в грудь. В глазах Амариллис безумная серьёзность, а возбуждение из голоса уходит, становясь мрачной решимостью, как у палача. Она наклоняется и вжимает меня с силой — не ожидала, что она сможет в таком состоянии… Хотя неудивительно — я тоже пострадала за время нашего совместного поединка.       — Можешь сейчас исполосовать мне спину, но это решение не изменится. Я готова пожертвовать всем, но ты надеешься выйти сухой из воды.       Амариллис внимательно, отстранённо вглядывается в моё лицо. Её взгляд напоминает машину. Или Суку — я чувствую, что меня сканируют и разбирают на атомы, и я не могу этому противиться. Похоже, я её разозлила. И ей хватает пары секунд, чтобы прийти к какому-то выводу.       — Ты боишься. Раскрыть того человека или того, что раскроется твой обман. Тебе нужно время решить, какая из этих логических цепочек лучше. Как привязать меня к себе, с этим человеком или без него. Ведь всё это зиждется на моём покорном желании приходить сюда. В мире куда больше искусных садистов, сенсей, чем таких, как я, — она хмыкает себе под нос. — Так что, если вы хотите продолжить, вам придётся вложить в это всю душу. Я почти не против, — кладёт руки ко мне на шею и сжимает, не очень сильно. Чуть сильнее давит весом. — Мне и правда нечего терять. Но вам, сенсей, кажется, есть. И я скажу вам одну вещь, которой руководствуюсь всю жизнь.       И в этот момент её эмоции распахиваются. Она делает это то ли случайно, то ли нарочно, я не успеваю понять — я просто тону в потоке её чувств. Смятение, сожаление, неприязнь, нежелание ждать больше, раздражение, интерес… Мой рот широко раскрывается, и я не могу контролироваться лицо, она это замечает, и думает, что пробила меня, и да, пробила — но не тем. И главное, я чувствую в ней робкую надежду. Очень маленькую, очень робкую и очень слабенькую — она допускает, совсем чуть-чуть, что я могу ей помочь. Что я не просто вру и играю с ней, а на самом деле держу ключи от её ада.       И от этого мне больно, но эта боль не то, чем я могу насладиться. Она обжигает, как крест Христа созданий ночи. Она напоминает мне, кем я стала и как глубоко упала, и это невыносимо. Я почти готова разрыдаться и начать умолять, чтобы она прекратила — убери этот свет от моего лица, убери!       Она опускает руки.       — Власть — это не только прихоть, но и обязанность. Это, думаю, вам известно. Однако не все понимают эту мысль до конца. Король должен отдавать своим подчинённым столько же, сколько получает от них, если хочет искренней преданности. Он должен быть готов броситься в самую гущу боя, умереть, если потребуется, забыв о политических играх. Поставить всё на кон, иначе никто и никогда не будет жертвовать всем ради него. Мне плевать, что это не имеет ничего общего с реальной политикой, — Каэде улыбается. — Я так живу. Это моё условие. Если вы хотите власти надо мной, сенсей, вам придётся её заслужить. Иначе всё, что между нами происходит, так и останется кучкой пустых и громких слов. Говоришь, что хочешь меня испытать, Чиса? Тогда сначала пройди моё испытание. Выдержишь ли его?       И хотя Амариллис абсолютно искренняя в этот момент, я готова плакать от её благородства, наивности и честности, она допустила маленькую ошибку. Она дала мне время, чтобы прийти в себя и вспомнить, кому она предлагает сдаться. А я почти была готова честно раскаяться и выпалить, что да, я боюсь, пожалуйста, останься со мной и не ищи того человека, он станет твоей погибелью. И эти мгновения слабости приводят меня в ярость. Я с трудом сдерживаюсь, возвращая себе нейтральное лицо. Она всё ещё светится эмоциями, как маяк, но я уже привыкла к нему и готова к бою. Просчитываю варианты. Уйти без потерь из этой битвы не выйдет — дала слишком большую фору Амариллис, и она ей воспользовалась. Что ж, ящерица даёт поймать свой хвост и сбрасывает его, чтобы спастись — придётся и мне.       — Да, я боюсь, как боится и любое живое существо — смотрю ей прямо в глаза, сдерживая желание отвернуться — её эмоции продолжают литься на меня. Напрягаю тело, готовясь перевернуть ситуацию. — У меня свои причины бояться того человека. У тебя свои причины искать с ним встречи здесь и сейчас.       Амариллис морщится, устало потирая лоб, пока слушает меня.        — Хватит, — её голос стальной, и таким тоном отдаёт приказы полководец на поле боя. — Я говорю о конкретных вещах, а ты начинаешь рассуждать о страхе, уходишь в общие термины. Тебе не удастся меня запутать.       Смеюсь.       — Каэде, дело не только и не столько в том, что я пытаюсь или не пытаюсь тебя запутать. Ты ведь до сих пор, после всего, что я сделала, не веришь ни единому моему слову и требуешь каких-то доказательств. Ты думаешь, то, что я провернула с тобой, я бы смогла провернуть одна?       Она морщится снова.       — Прекрати говорить пустые слова. То, что есть тайный клуб любителей мучить девочек, ещё не означает, что тот человек настолько же велик или что он существует — ты можешь как врать, так и заблуждаться.       — Но ведь это твоя проблема, а не моя, — качаю головой. — Ты просто так ничему не веришь. Но я могу понять тебя, правда, — прикрываю глаза. — Слова остаются словами, и только действия становятся чем-то большим.       Я выгибаю спину и рывком кладу Амариллис на лопатки — она ожидала чего-то похожего, я чувствую это в её эмоциях — она почти смеётся надо мной и моими попытками взять верх над ней в этом разговоре. Теперь я сижу сверху, придавив её весом.       — Какое доказательство примет великолепная Акамацу Каэде?       Амариллис медленно приходит в чувство — вспышка боли была для неё слишком — хотя самоконтроль у неё по-прежнему на высоте. Наконец, она хохочет, хватая ртом воздух — веселье прорвалось наружу. Из её глаз брызжут слёзы — то ли от боли, то ли от смеха.       — А это может быть весело, да, — расслабленно говорит она, запрокидывая голову. Затем к ней возвращается часть серьёзности. — Это не моя задача — искать убедительные доказательства. Ты можешь рассказать мне, кто это, например. Имя, не кличку. Расскажи мне о реальной личности. Либо придумай что-то, — снова сдавленно смеётся, — додумалась же ты до этой верёвки. Ах да, — из её голоса пропадают эмоции. — Если следующий раз будет таким же, я умру. Я это знаю. — Амариллис смотрит мне в глаза. — Сейчас я готова подчиниться, но потом мой разум восстановится и найдёт тысячи причин, почему этого делать не стоит. Ты хотела видеть меня слабой и добилась определённых успехов, но если ты хочешь получить свою конфетку, здесь и сейчас, в эту секунду — твой последний шанс. Я уже поняла принцип. Боль, хорошо. Я узнала о существовании человека, достаточно могущественного, чтобы ты тряслась. Правда это или нет — не знаю, — улыбается, — у меня достаточно карт на руках, и я получу то, что хочу. А вот получишь ли это ты? — она поворачивает голову и смотрит на мои руки, которые её сжимают. — Если я перестану сюда приходить, ты можешь вернуться к другим. Привести сюда очередную студентку. И понимать, что в её глазах нет и капли моей боли. Понимать, что ломать её и вполовину не так приятно, как кого-то с моей силой. Ты рискуешь оказаться в моём положении и навсегда потерять вкус того, что тебе нравится. — пожимает плечами. — Я не знаю, насколько ты одержима своим маленьким хобби. Я знаю только то, что тебе выгодно привязать меня к себе. И я тоже, — она проводит языком по своей шершавой нижней губе, — начинаю привязываться к этому. Моя жизнь станет более тусклой, если всё вернётся на круги своя. Однако и твоя тоже. Ты тоже от меня зависишь. Если же тебе всё равно, и ты получишь такие же эмоции от случайной девочки, тебе точно нечему меня учить.       Моё сердце сжимается от боли. Это невыносимая танталова мука — вот она, Амариллис, так близко, протяни руку и она станет моей. Она буквально просится ко мне, умоляет. Но так далеко — плату, которую она требует, я не смогу заплатить. И не хочу — но даже если бы хотела, не смогла. Я могу сколько угодно говорить о своём величии, о своей философии, о том, как простые смертные не понимают меня, но истина прозаична — я мелкий гремлин, который кичится своей властью над теми, кто лучше и сильнее его. Во мне нет величия — ничего, кроме похоти, зависти и подлости. Я мерзкая, и как бы я этим ни гордилась, я всё равно осознаю и понимаю, когда рядом со мной стоит по-настоящему великий человек. Акамацу Каэде… да, она незрелая. Маленькая пиздючка, на губах которой едва обсохло молоко, высокомерная и гордая, настолько, что хочется в неё плюнуть.       Но внутри неё спит подлинное величие. Величие льва, короля, монарха. Внутри меня нет ничего, кроме пустоты. Её пустота — отчаяние того, кто слишком велик и великодушен для этого мира. Моя — отчаяние фарфоровой куклы, которая пытается быть человеком, но остаётся всего лишь имитацией — тенью истинной красоты. Пусть сверху я, но в этом поединке пронзили меня. Я бы расплакалась, но это опорочило бы наш честный бой. Мне нужно доигрывать его, уже осознавая, что эта рана была последней. Я проиграла, мне нечем крыть её карты. Чёрт, почему я не могу быть сильной? Я ведь старалась, я ведь сломала её, заставила умолять — а теперь она, в отместку, поставила меня на колени.       Почему я не Эношима Джунко? Кто-то навроде неё легко бы нашёл выход, нашёл, как перехитрить, нашёл…       Сука. Сука нашла бы выход. Сука ведь умная — очень умная, умнее всех, кого я знаю. А ещё мало кто в курсе, что именно она является нашим лидером — это ведь секрет, который мне достался в виде исключения. Мистер Блэк и есть мистер Блэк, никто не знает ни его лица, ни внешности, ничего. А значит, я должна стать Эношимой Джунко. Не по-настоящему, на это мне не хватит ни связей, ни влияния. Но я должна стать ей для Амариллис.       Я должна надеть на себя её маску и стать её копией, ведь надевание масок — то единственное, что я имею. Мы ещё поборемся, Амариллис. Давай, Сука, веди мою волю и язык, если только ты и можешь сразить свою копию. У меня нет плана, нет ничего, кроме понимания, что эта попытка — мой билет наружу. Я — Сука, наделённая безграничной властью, от ума которой не может скрыться никто. Виски сразу начинают жалобно стучать от боли, несмотря на таблетки. Кажется, я пытаюсь вжиться в роль, для которой слабо подхожу, но я должна.       — Кого ты хочешь увидеть мёртвым, Акамацу-кун?       Амариллис всё это время ждала моей реакции, хотя часть моих мыслей и происходила параллельно её длинной царственной речи. Она хмурится — не понимает, как и что, но ветер переменился. Осталось выяснить, в мою ли сторону.       — О чём ты? Хочешь этим доказать что-то? Даже я смогу заказать наёмных убийц, если захочу. Были бы деньги.       Я величественно улыбаюсь, пока моя рука скользит вниз. Она её перехватывает и пялится мне в глаза. Я отвечаю тем же, внутренне вздыхая. Вместо этого концентрируюсь на неясной идее внутри себя. Давай, Сука, ты же никому не можешь проиграть.       — Вот видишь, всё опять сводится к одному, — качаю головой. — Ты требуешь доказательств, я тебе говорю: вот они, держи, протяни. Но тебе их почему-то недостаточно.       — В этом нет смысла.       Её глаза пустеют, словно из них пропадает вся жизнь.       — Ты и правда что-то особенное, Каэде. Я честно не могу припомнить кого-то ещё, кто так же сильно обжёг меня, как ты. Ты очень особенный цветок.       Она слышит меня, но мои слова не достигают её, хотя они абсолютно искренние — а в нашем поединке лжецов это что-то новое.       — Оставь свою лесть кому-нибудь другому, — морщится. — Ты пытаешься доказать, что у тебя есть связи, это не то же самое. Ты всё ещё не пускаешь меня к нему. Так боишься, что после этого я сбегу? — она прикрывает глаза рукой, глубоко вдыхая и выдыхая. — Ты так боишься кого-то там? Забавно. Интересно, что такое истинный страх за свою жизнь, — убирает руку, но не открывает глаза. — Я… я начинаю думать, что этого человека не существует, — горько усмехается. — Мой противник не испугался бы того, что я узнаю его имя. Или ты блефуешь. Может, у тебя просто есть какие-то связи. Я уже ничего не знаю. Мне не нужна чья-то смерть, я не ты. Я просто ищу смысл, — она открывает глаза, в которых снова стоят слёзы. — Я и есть моё проклятие. И я не понимаю, как может существовать кто-то с такими же навыками, но у кого этот смысл есть, — она поднимает свои руки и смотрит на них. — И я вообще не понимаю, что со мной сейчас.       — Именно поэтому я и говорила, Каэде, — с почти что материнской нежностью произношу я. — Я кричу тебе, что тот человек существует, я показываю на следы его шагов, но ты снова и снова требуешь от меня предоставить доказательства его существования.       Случайная мысль, перевернувшая поединок, всё больше углубляется во мне. Я — Джунко. И пусть я не она, но я должна быть ей.       — Если ты знаешь себя, как никого другого, то представь: ты ведь очень высокомерна, верно? И чтобы заслужить твоё внимание, одной скромной флористке пришлось ради тебя выжечь целую вселенную на твоей спине — и то, как ты правильно говоришь, это ты мне позволила, а не я тебе.       — К чему ты ведёшь?       Смеюсь.       — Этот человек не менее высокомерен. А с учётом того, что он достиг, его аудиенция — не что-то, чего можно добиться просто так. Это ведь целая Акамацу Каэде, — она вздрагивает, когда я произношу её имя. — Чем выше забираешься, тем сложнее спуститься вниз на грешную землю. Да, я знаю этого человека, но уже за одно это знание я могу быть убита. У других нет и этого, Каэде.       — Я тебе не верю. Чем ты могла заинтересовать того, кто похож на меня, если ты чёртова флористка?       — Ну, тебя же я заинтересовала?       Она смеётся, прикрывая глаза — признает поражение. Не полное, не насовсем, но здесь и сейчас. Внутри неё я чувствую смятение — она видит логику в моих словах, которую не может отрицать, но она также видит и то, что я снова морочу ей голову и тяну время. Что ж, время для пряника.       — Следующий раз.       Она моргает.       — В следующий раз ты встретишь этого человека.       Её глаза сужаются. Она некоторое время молчит, будто взвешивает вес моего обещания.       — В чём подвох, сенсей — вы перестали его бояться?       — Мне понадобится время. Скажем, неделя или две, или чуть больше…       В глазах Амариллис я вижу раздражение — она думает, что я издеваюсь.       — Словом, не так просто убедить кого-то настолько твердолобого, как ты. Но перед этим будет испытание. Последнее. И если ты его пройдёшь — я думаю, твоя мечта об идеальном противнике будет более чем удовлетворена.       — Ты покажешь мне этого человека без всяких испытаний.       — Увы и ах, — качаю головой. — Он будет смотреть за тобой. И поверь, ты не хочешь его разочаровать.       — Нет, — отодвигается. — Юкизоме, я чётко сказала: если ты хочешь меня, ты должна мне дать что-то равноценное. А ты опять пытаешься выйти сухой из воды, — рычит. — Мне это надоело.       — Нет, это ты хочешь выйти сухой из воды. Видела тот шрам на моей спине? — улыбаюсь. — Его оставил мне он.       Она хочет что-то прокричать, но резко замолкает, задумавшись.       — Ты знаешь, как посвящают в якудза, Акамацу-кун?       — Бред. Зачем кому-то похожему на меня смотреть на мои страдания? И потом, — морщится, — то, что ты развела на моей спине, не считается?       — Но этот человек ведь твоя копия, Каэде. Вспомни, на что пришлось пойти мне, чтобы ты меня заметила. Думаешь, тот человек чем-то отличается?       — Мне не интересна боль. Мне… — она снова умолкает.       — Тебе нравится всё, что хоть немного отличается от твоего скучного серого мира — поверь, тот человек такой же. И если я не пообещаю ему достойное развлечение, он меня даже не послушает.       — Я могу с ним сама поговорить.       — Да? — пожимаю плечами. — Тогда зачем ты снова и снова приходишь ко мне?       Гнев льётся из неё потоком, как раскалённая лава, но внешне она всё так же невозмутима, только сверлит взглядом.       — Акамацу-сама, я не торгуюсь с вами сейчас, если что. Это моя последняя цена — и очень выгодная для вас.       — Тогда я хочу залог. Дай мне что-нибудь, Юкизоме!       — Тебе снова показать мой шрам? Рассказать о том, через что я прошла? — теперь и я изображаю злость. — Акамацу-кун, ты хочешь встретиться с главой теневого мира просто так? Нет, нет, — качаю головой. — Он должен счесть тебя достойной личной аудиенции. И я вообще-то уже нарушаю правила, и мне придётся нарушить ещё больше ради тебя. И знаешь что? — мой голос идёт вниз, в нём появляется дрожь. — Если ты его разочаруешь, я тоже вообще-то умру, потому что посмела потратить его время на какую-то херню.       — Да, и я должна в это поверить?       — Неделю назад ты не могла поверить даже в то, что твоя преподавательница литературы — маньяк. Видишь, как всё изменилось?       Она колеблется. Совсем чуть-чуть, но я это чувствую. Она допускает, на самом краю, что я не вру — и я почти не вру, кстати. Если бы я на самом деле собиралась свести её с Сукой, мне бы пришлось заплатить примерно такую же цену. Но знать об этом маленьком «если» ей совсем ни к чему.       — Ты говорила, что умерла. И по сети ходят слухи о том, что ты выжила во время пожара, когда погиб твой муж. И твой шрам, как я слышала — результат именно его. Хочешь сказать, ты встретила его тогда?       А Амариллис сделала домашнее задание. С другой стороны, если мой план — изобразить Суку, то она как никогда права.       — Да, именно. И он показал мне, как сломать мою старую жизнь к чертям. Ты ведь читала — думаешь, я бы смогла выжить в том пожаре сама? Одна? Нет, — качаю головой. — Я бы умерла, если бы не его помощь. Он счёл меня достойной. А тот пожар, — понижаю голос, — устроила я. Я сожгла моего мужа и его любовницу, поганую тварь.       — Ты не врёшь. Или врёшь, я не знаю. Я не понимаю, — она медленно качает головой. — Я знаю только то, что ты не хочешь, чтобы я с ним встречалась.       — Акамацу-кун, — закатываю глаза. — Я повторю: это последняя ставка. Или ты соглашаешься, или мы расходимся — я не желаю иметь дел с тем, кто струсил.       — Струсил? — шипит она, пока её глаза наполняются кровью. — Ты смеешь мне говорить о трусости? Ты?..       Её почти трясёт, меня, кстати, тоже — этот разговор даётся мне непросто. Но я сдерживаюсь и холодно смотрю ей в глаза.       — Я почти умерла ради своего знакомства. Есть ли у тебя такая решимость, Каэде? У меня её достаточно. А у тебя?       …разумеется, у меня нет никакого плана. Ничего, в принципе: всё это — чистой воды импровизация, которую выдал мой воспалённый мозг. Если она сейчас откажется, я на самом деле проиграю. И я буду кусать себе локти, если это случится. Но эта ставка — всё, что у меня сейчас есть. Мне нужно время и план. Не для того, чтобы уговорить Суку — исключено.       — Не пожалей потом. Я согласна.       Моё сердце ухает вниз — пути назад нет. Она цедит сквозь зубы:       — Но тогда и ты не получишь ничего, пока не покажешь мне этого человека. И даже не смей ко мне подходить, если испугаешься.       Поднимаюсь и отвешиваю ей глубокий поклон, как будто монарху.       — Акамацу-сама, поверьте, я человек слова. И я вас не разочарую.       — Ты человек множества пустых слов, Чиса. Я в душ.       И когда она скрывается в нём, я наконец-то выдыхаю — спина мокрая и холодная. Чёрт, это было куда ближе, чем я хотела. Но я выжила, я выжила… осталось как-то провернуть мою авантюру, и я спасена. Но я подумаю об этом завтра — хватит с меня.       Когда позже мы лежим в одной постели — она вымотанная и спящая, под одеялом, я — уставившись в потолок, меня терзает только одна единственная мысль: я по уши в дерьме. Поворачиваю голову на Амариллис — она тихонько сопит во сне. Она как ангел — такая нежная, такая невинная… и каким демоном становится, едва просыпается. Внизу всё так и сходит с ума — я не получила то, что хотела, несмотря на все свои старания. Но я осталась в живых, это считается, да?       У меня есть один патрон и одна попытка. И как бы сейчас я ни сходила с ума от похоти, мне предстоит нанести ей поражение. И я ни черта не знаю, как я это сделаю.       Эй, ты там, наверху — я знаю, что у тебя отвратительное чувство юмора и ещё более отвратительные способы ко мне прислушиваться. Но если в тебе есть хоть что-то доброе — помоги мне, пожалуйста. Пожалуйста, дай мне способ и средство одолеть её — Акамацу Каэде. И я…       Я отдам тебе всё.