Last Christmas

***

      Обычный день, скучный настолько, что аж тошно. Машины едут по шоссе: какие-то медленнее, какие-то быстрее, обгоняя первых. Всё сливается воедино, превращаясь в чёрно-серую дымку.       Сынмин ненавидит предрождественскую суету: все куда-то спешат, закупаются миллионом ненужных вещей, что выбросят, чтобы в следующем году купить новые; сияют, словно снег в свете лучей солнца. Конечно, на фоне расставания с любимым человеком, с которым ты состоял в отношениях полтора года, этот светлый праздник будет казаться бессмысленным. Да ещё и родители сказали, что не смогут приехать, значит, и отметить всей семьёй тоже не получится. И на работе завал. Хоть парень и любил то, чем занимался, огромная бумажная волокита каждый раз под конец года напрягала не на шутку. Оказывается, адвокаты, коим он является уже двадцать четыре чёртовых месяца, не только кричат в залах суда: «Я протестую, Ваша честь!» — и просто выглядят хорошо в своих официальных костюмах, как он думал в детстве, но и заполняют тонну надоедливых бумаг. Так что чему уж тут радоваться?       Поэтому Ким сейчас едет мрачнее тучи, насупившись и обидевшись, видимо, на весь мир. В машине играет приятная текучая музыка, немного затупляющая боль. Злость пробирается наружу постепенно, но вот доходит до точки кипения, и, чтобы не взорваться от переполняющих эмоций, парень открывает окна до упора. Плевать, если он простудится, ведь праздничные дни всё равно проведёт в одиночестве.       Стоя на повороте, Сынмин слышит крики, доносящиеся со стороны тротуара, но не обращает внимания: ему нет до этого дела, когда своих проблем по горло. Прохладные дуновения ветра приятно остужают нагревшуюся кожу, и Ким прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Всё равно проехать на зелёный он не успел, так что ждать ещё секунд сорок пять точно.       Сзади начинают сигналить, значит, пора жать на педаль газа и ехать дальше в свой пустой дом одинокого человека. Только он начинает набирать скорость, как к нему во всё ещё открытое окно молниеносно залазит какой-то парень. Находясь в шоке от происходящего, Сынмин хочет дать по тормозам, но здравый рассудок подсказывает, что так он попадёт в аварию, а в праздничную суету все забьют на это огромный, большой такой болт, к тому же есть небольшой, но всё же шанс не выжить (от чьей-то угрожающей жизни вещи, например). Так что он просто едет дальше, округляя глаза, но в противовес этому будничным тоном спрашивая:       — Что привело Вас именно в мою машину? — его железному, ни разу недрогнувшему голосу остаётся только завидовать.       Но куда же исчезает та напускная самоуверенность, когда к горлу прикасается что-то холодное и явно острое? Где всё то безразличие, коим он обладал до этого момента? Они испаряются, словно и вовсе не было, а на их место приходит страх и… что-то ещё?       — Только попробуй остановиться, глотку перережу, — шипят на ухо, пытаясь напугать, но не сильно, чтобы жертва не потеряла сознание. — Едь как можно быстрее. — Ким косится на, по-видимому, преступника и отмечает, что сквозь маску не видно ничего, кроме тёмных, словно глубокая бездна, глаз, кажущихся золотисто-карими в свете лучей солнца. — Гони, я сказал! — рык незнакомца заставляет опомниться и резко вдавить в пол педальку газа, поворачивая на почти загоревшийся жёлтый цвет.       Парень переносит лезвие ближе к животу, проезжаясь им по оголённой шее и тонкому лонгсливу, ведь куртка снята. Эти действия вызывают у Сынмина пробегающие по спине мурашки.       — Помни: остановишься — пырну. — А Ким понимает, знает это, но, как было сказано выше, помимо страха, чувствует и что-то новое, ещё неизведанное им. Может, это интерес или… Да нет, не может этого быть. Не может ведь?       Снова крутой поворот и снова почти что на жёлтый. Нож начинает давить чуть сильнее, как бы напоминая, что до конца сбавлять скорость не стоит. И тут, к сожалению, приходит осознание, что за странное ощущение беспокоило его до этого.       Возбуждение.       Оно пробирает до костей, заставляет узел скрутиться где-то внизу живота, а член — подать признаки жизни.       Чтобы хоть как-то отвлечься, Сынмин снова начинает разговор.       — Что ограбил? — Ким ещё в начале подметил чёрную, как и весь костюм парня, сумку и пару вылетевших оттуда купюр.       — Нелегализованное казино. Но какое тебе дело? — голос незнакомца меняется из-за вопросительной интонации предложения, становясь более текучим и приятным, не как во время угроз. — Тебе стоит вести машину молча, ведь я что угодно могу расценить как противоречие или оскорбление, и тебе несдобровать. — Он окончательно расслабляется, всё ещё держа лезвие рядом с животом, но уже без нажима, скорее просто для вида.       Сынмин фыркает.       — Что, не веришь? — к нему поворачиваются лицом и снова упирают в кожу холодное оружие. — Думаешь, не хватит духу?       — Именно. У тебя не хватит смелости убить кого-то, — тяжело выдыхает Ким из-за вторично нахлынувшей волны возбуждения и припарковывается на ближайшем свободном месте. — Ты даже ограбил то место, которое зарабатывает деньги незаконным способом, хренов моралист. — Ему уже откровенно смешно, ровно до того момента, пока незнакомец не передвигает руку с ножом к паху.       — Так достаточно понятно, что я могу сделать?       В повисшей тишине отчётливо слышно, как Сынмин сглатывает скопившуюся во рту слюну. И когда парень в маске, закрывающей практически всё лицо, опускает взгляд на лезвие, искренний и такой почему-то знакомый смех разносится по салону, будто гром среди ясного неба.       — Ох, Мини, я и не знал, что ты такой извращенец! — всё ещё хохоча, восклицает… «Да кто он, в конце-то концов?» — негодует Ким, и, словно услышав его мысли, преступник снимает маску, давая понять, кто же сейчас над ним издевается.       И…       О боже, только не это!       Это его старший из универа и по совместительству бывший парень. Они встречались два года, пока младший не выпустился. Тогда, как и в недавних отношениях, Сынмин не был инициатором разрыва. Однако с Минхо…       Ох…       С ним они не расстались как нормальные, адекватные люди, ведь Ли просто сбежал, уехал в другой город без предупреждения, как только Ким закончил своё обучение и пошёл на стажировку в хоть и не самую лучшую, но достаточно известную адвокатскую контору, где сейчас и работает.       Ну, казалось, исчез, да и чёрт с ним! Однако это были первые серьёзные отношения, и младший уже успел привязаться к своему партнёру, довериться ему, а тот вот так ужасно некрасиво всё оборвал. Сынмин тогда ещё полгода не мог отойти от такого предательства, погружаясь с головой в работу и ища в ней спасение. Хотя стоит отдать должное Минхо: таким образом он помог ему продвинуться по карьерной лестнице, так что уже через год Ким получил своё первое дело.       — Ну и зачем ты ограбил казино? Ведь уехал, как ты сказал в той небольшой записке, оставленной перед уходом и, видимо, разъясняющей все причины, раз ты не стал со мной говорить лично о расставании и твоём переезде, за большей зарплатой, которую не могут предложить здесь, и новым опытом. — Длинная гневная тирада Кима заставляет старшего стать более серьёзным.       — Я ничего не грабил, — басит Ли, а затем слегка неуверенно добавляет: — Деньги внутри настоящие, но заработанные честным трудом. А парни, гнавшиеся за мной, — это актёры, и всё это было затеяно только ради тебя! — выдыхает, наконец, Минхо. — Я месяца два учился запрыгивать в окно движущегося со средней скоростью автомобиля, — произносит он уже чуть тише, наклоняясь вперёд, а потом резко касаясь чужих губ своими.       Младший в шоке раскрывает глаза так, что они грозятся вот-вот выпасть из глазниц. Этот нахал ещё и смеет его целовать? Ещё и так неописуемо нежно, будто… боится снова потерять?       Нет-нет, такого не может быть!       Или может?       — Да пошёл ты, Хо! — резко разрывая телесный контакт, выплёвывает Сынмин, чтобы ненароком не передумать и не ответить на это действие или, ещё хуже, поцеловать самому. — Ты уехал, ничего не сказав, только оставив эту грёбаную записку! Не писал и не звонил всё это время, а теперь так просто врываешься в мою жизнь? Ты знаешь, что мир вокруг тебя не вертится, а? Может, у меня уже кто-то есть! — парень срывается на крик, голос оседает, ещё немного и он совсем пропадёт.       — Ты думаешь, я для этого целый год ждал? Чтобы прийти именно в тот момент, когда ты будешь в отношениях? — шёпот сейчас так неуместен, но старший ничего не может поделать, потому что пытается скрыть те эмоций, что так упорно стараются проскользнуть в голосе. — Я должен был уехать…       — Но почему? Какова была твоя настоящая причина? — Ким смотрит с надеждой на откровенный ответ, но Ли лишь опускает глаза, пытаясь избежать пытливого взгляда, что лезет прямо в душу, почти что заставляя открыться, рассказать правду. — Ты даже сейчас молчишь, хотя пришёл ко мне спустя столько времени. Сам! Я не пойму тогда, чего ты от меня хочешь. Прощения? Общения? Снова отношений? — бывший парень всё ещё молчит, и Сынмин решается сказать то, что всё время крутится на языке с того момента, как Минхо снял маску. — Потрахаться пришёл?       Старший отшатывается от него, как от огня, не веря, что его тонсен мог предположить такое. Хотя… А что ещё он мог придумать, чтобы хоть как-то оправдать действия парня? Однако слова неприятно врезаются в память, а мысли твердят: «Ты заслужил!» — и Ли это понимает, отчего становится только больней.       Ли молчит, смотря вдаль, считая в голове до десяти, чтобы успокоиться и нормально произнести заветные слова, которые уже год хранятся в его голове.       Наперекор всему, что до этого сделал и сказал, он тихо — на грани слышимости — шепчет:       — А у меня мама умерла, — усмехается, а глаза щиплет, отчего парень жмурится, чтобы не расплакаться в такой важный момент. Следом он отворачивается от Сынмина, делает глубокий вдох и тяжело выдыхает, ощущая противный комок, который встал по середине горла. Но даже всё это не помогает, и слеза предательски течёт по правой щеке, давая понять, что держать в себе — давно не выход. Парень быстро вытирает её и опрокидывает голову, не позволяя ухудшиться ситуации. — Представляешь? — нездоровый смех, сопровождающийся тихими всхлипами, пробирает до мурашек, заставляя смягчиться и понять ситуацию практически полностью.       — Как давно? — после минуты молчания вкрадчиво проговаривает Ким.       — Уже два года…       — И ты молчал? — вскрикивает младший. — Ты же наверняка именно из-за этого и уехал! — он видит кивок. — Почему нельзя было сказать? Я не понимаю!       — Сначала я ехал только узнать новости от врачей, но потом, — Минхо замолчал, но ненадолго, вновь продолжив: — потом я узнал, что у мамы рак… — было слышно, как он сглатывает ком, образовавшийся в горле от воспоминания о том роковом моменте.       Сынмин молчит, поражённый новостью, которая была настолько неожиданной, что почти невероятной. В его мозгу прогружается полученная информация, пока на лице — лишь растерянность и непонимание.       Минхо не смотрит на него, лишь кривится от душевной боли, так неожиданно нагрянувшей и заставившей вспомнить моменты, когда он не мог нормально мыслить из-за одиночества и тоски по двум любимым людям: одного он потерял по собственной вине, совершенно забыв поддерживать контакт или предупредить об причине и длительности его отъезда, а второго — из-за ужасающей воли случая.       Как только он начинает прокручивать эти мысли у себя в голове, появляется чувство опустошённости, будто дыра заполнила всю полость груди. И дышать становится нечем, лёгкие спирает из-за новой панической атаки. Они уже не раз нарушали его спокойствие после смерти матери.       Глаза застилает плотной пеленой, руки трясутся, а из глаз уже льются ручьи слёз. Разум отказывается вообще как-либо функционировать.       Ли отключается, слыша на фоне крики Кима и ощущая его попытки привести старшего в сознание, но не может наладить свой слух и убрать какой-то непонятный звон, доносящийся отовсюду и ужасно надоедающий.       Может, стоит поспать?       Он так и делает, закрывая глаза, не видя больше слепящего света от фар машин и обессиленно падая всем туловищем, может, даже на младшего.