Колыбельная
27 ноября 2023 г., 08:48
Фёдор прошёл за Николем. Только оказавшись внутри, он понял, что ещё ни разу не был у него дома. Обычно они либо гуляли где-то после школы, либо отдыхали дома у самого Феди, просто так выходило само собой. Теперь же он с интересом разглядывал длинный и, почему-то, довольно тёмный коридор, от которого влево и вправо шли два светлеющих прохода, без дверей, и пара обычных комнат. Тёмно-коричневые, изжелтевшие обои, комод из тёмного дерева, растопыренная стойка для одежды у самых дверей, в общем, всё в лучших традициях атмосферного интерьера, который подолгу хочется разглядывать.
Заглядевшись, Достоевский совсем не обратил внимания на то, что Николай уже успел неторопливо скинуть обувь и верхнюю одежду, которую теперь кинул под стойку, видимо, не в силах с ней бороться. Фёдор оперативно принялся разуваться, предварительно сбросив оба из рюкзака на пол.
– Ты... останешься? – совсем тихо и неуверенно прозвучал сверху голос Коли.
Достоевский даже поднял на него взгляд из-под болтающихся прядей причёски. Николя стоял, прислонившись к стене, и обеими руками теребил косу, выбивая из неё локоны. Его глаза вяло, но совсем по-детски блестели.
– Ну, да. А как ты тут один? Уже по дороге чуть не завалился, – вновь занялся Федя обувью и опустил взгляд. – Посижу с тобой, пока твои родители не вернутся. Ложись, я сейчас.
Послышались удаляющиеся в сторону левой комнаты шаги и звуки упорной возни. К тому моменту как Достоевский избавился от одежды и пригладил волосы, из комнаты вышел уже переодетый в домашнее Николай в свободной зелёной рубашке и светло-серых, растянутых штанах. Он вынес с собой одеяло с подушкой и переместился в соседнюю комнату, раскладываясь там.
Фёдор в это время с любопытством заглянул в правый проход, где как раз оказалась кухня, которая была ему нужна. Небольшая и довольно пустая, зато с выходом на незастеклённый балкон, где в тёплое время было бы приятно выпить чаю и поиграть в карты. Возможно, они с Гоголем так и сделают когда-нибудь. От этой мысли Достоевский улыбнулся одними уголками обкусанных губ и принялся рыскать по ящичкам в поиске нужных лекарств, не забыв поставить чайник. Тишина в квартире рассеялась со звуком бурлящей в нём воды.
Собрав всё, что нужно, Фёдор вошёл в комнату, где расположился Коля, а именно – в гостиную. И не зря он предпочёл именно её: в спальне самого Николая сейчас, скорее всего, царил такой хаос, что туда едва ли было возможно войти. А здесь, на широком диване у стены, между громоздким шкафом и письменным столом отца, было очень даже уютно. Федя тут же опустился на колени перед Гоголем, с носом укутавшимся в пышное одеяло и протянул к его рту шприц с нурофеном.
– Коль, – прошептал он, дабы тот распахнул зажмуренные глаза и принял лекарство.
Николай вздрогнул и приоткрыл рот, куда Достоевский всунул шприц с вязким, приторным жаропонижающим.
– Горло болит? – продолжил он, как только Коля проглотил, на что получил неуверенный кивок.
И следом за нурофеном Гоголю подали таблетку от горла. Он сам же смотрел на друга с каким-то то ли непониманием, то ли рассеянностью и даже не находил, чего говорить. Хотя от него это, в общем-то, и не требовалось, сегодня Фёдор здесь не для того, чтобы с ним болтать. От этого было вдвойне странно. Особенно, когда он предложил расплести ему косу и, ласково приподняв голову Коли, стал распускать переплетённые волосы, в конце помассировав голову Николая, которая, к слову, тоже побаливала.
– Ох, обо мне даже родители так не заботятся, как ты, – наконец, проронил Николя, лучезарно улыбнувшись, когда Фёдор стал накладывать ему на лоб холодный компресс.
Тот в ответ лишь коротко усмехнулся и нежно коснулся его щеки. Теперь, когда всё сделано, Достоевский заметил в углу комнаты скромно стоящее фортепиано. Его глаза вдруг загорелись.
– Я не знал, что у тебя кто-то играет, – задумчиво протянул он.
– Да никто и не играет... – усмехнулся Коля, чуть приподнявшись в сторону объекта интереса друга. – соседи срочно продавали. Мама думала, отправит меня в музыкалку, и я играть на нём буду, вот и купили. А я в итоге...
– А ты насыпал учителю на стол крошки и запустил в класс голубей. Угум, помню, – отрешённо закончил Федя и, сделав многозначительную паузу, сияющими глазами взглянул на Николая. – Можно я сыграю тебе?
Николя изумлённо заулыбался и, довольно зажмурившись, кивнул. Фёдор со сдержанным восторгом перевёл взгляд на инструмент, который мать Коли использовала в качества подставки под цветочные горшки и ажурные салфетки. Достоевский не торопясь переместил всё это на пол и трепетно провёл холодной ладонью по крышке, покрытой тонким слоем пыли. В один момент он решил, что прелюдий достаточно, и изящно поднял крышку, придвинувшись ближе к фортепиано. Его пальцы тут же коснулись пожелтевших клавиш, с лёгкостью прогибающихся под прикосновениями в сопровождении звонкого, пластичного звука.
Казалось, будто гибкие пальцы Фёдора извивались сами собой в на редкость страстном танце, отплясывая невероятную мелодию. Не то чтобы это было очень энергично, но касалось самой души, при том что сам Достоевский навис над клавишами совершенно неподвижно, словно ледяная скульптура. Жаль, небрежные пряди закрывали его лицо, а было бы очень любопытно заглянуть ему в глаза в этот миг и попытаться разглядеть в них ту же искру, что он разжёг сейчас в Николае.
Сам же Коля уже давно потерял связь с реальностью, бездумно пялясь зафиксированным взглядом в окно, за которым валил снегопад. Снежные хлопья кружились как будто под стать ритму мелодии, от которой приятно бурлили мысли в голове и нестерпимо хотелось задремать. А может, это из-за температуры... Скорее всего, из-за температуры, но какая разница, когда от этого было так хорошо? Николай натянул одеяло по самый нос и уткнулся в него, зажмурив глаза. Всё же, было очень холодно. В темноте всплывали пейзажи тайги, укутанной снежным покровом под куполом полярной ночи, затем сверкающая площадь, украшенная к Новому году, толпы людей, каток, где они с Федей были ещё прошлой зимой и... всё стихло.
Послышались тихие, возвращающиеся к постели шаги, но поднять веки в этот момент оказалось слишком непосильной задачей. Николя лишь почувствовал, как Фёдор аккуратно высвободил из-под одеяла его волосы. От его прикосновений по коже от макушки до шеи пробежались будоражущие мурашки. Казалось, что от боли голова пылала, и холодные прикосновения Феди приятно остудили её да и в целом это было чрезвычайно приятно.
Но вот, уже сквозь дрёму, слух побеспокоил надрывающийся вдалике свист чайника, и Достоевский отнял руки от волос Гоголя, удаляясь куда-то в сторону источника раздражающего звука.
Звон, щелчки, мягкие, суетливые шаги долетали из кухни словно через плотную вату. Николя провалился в сон всего на мгновение, но вот его уже едва ощутимо тормошат за плечо.
– Коля, ну приподнимись. Выпей, – прозвучал глубокий шелковистый голос Достоевского у самого его лица.
Николай недовольно зажмурился в полусне, не желая возвращаться в жестокую реальность, где всё его тело сковано недомоганием, раскалывается голова, дерёт горло... Но висящие волосы Феди щекотно коснулись его носа, и он дёрнулся в сторону, приподнимаясь на локтях и разлепляя замыленные глаза. Должно быть, сейчас он выглядел как минимум забавно с растрепавшимися патлами, недовольно изогнутыми бровями и густо покрасневшими щеками, потому что лицо Достоевского перед ним сейчас выражало какое-то трогательное сочувствие в его вишнёвых, улыбающихся глазах.
Однако, недолго он им любовался: Гоголю сию же минуту протянули кружку, от которой к потолку тянулся пар, и по комнате разливался приторно-малиновый запах. С трудом преодолевая усталость, Николя сел на колени и принял лекарственный напиток, обхватив его обеими ладонями, наконец-то согревая их. Вскоре это тепло разлилось по всему телу, когда он глотнул лекарство, которое, к слову, на малину ничуть было не похоже по вкусу. Поморщившись, допивая последние, горькие остатки, Коля вернул кружку Феде и тут же завалился обратно на подушку. Теперь у него ещё и заложило нос от горячего... Фёдор укрыл его одеялом и, небрежно проведя ладонью по его жаркому лбу, пошёл обратно на кухню.
Глаза то слеплялись, то снова разлеплялись от какого-нибудь звука падения снежной глыбы с крыши или от проезжающей с гулом машины. Тусклые солнечные лучи лениво бродили по комнате, проникая внутрь через толстые двойные рамы и кружевной тюль, закрывающий окно и струящийся до самого пола.
Фёдор словно тень перемещался по квартире. Николай точно видел, как он выходил в коридор, останавливался у стены, где висела пара старых фотографий: со свадьбы дедушки и бабушки, портрет всей семьи, дальние родственники отца... Затем, как отходил в сторону входной двери и рылся в рюкзаке, а потом снова вернулся на кухню, усаживаясь за громоздкий угловой кухонный стол спиной к Коле. Наверное, сел делать уроки... Но будто на зло Николаю отвернулся от него. Коля обиженно надул влажные от напитка губы и окончательно сомкнул глаза, почти сразу же проваливаясь в сладкий, тёплый сон.
Нет ничего глубже и безмятежнее сна во время болезни: в голове возникают самые яркие и запоминающиеся образы, жаль только, что их накапливается так много, что к пробуждению все они забываются, оставляя после себя лишь приятную, вязкую пустоту.
Когда Николай распахнул глаза, вокруг всё уже погрузилось в сумрачную тьму. Сначала показалось, что он всё ещё спит: с кухни приглушённо долетал шипящий голос диктора из квадратной телевизионной коробки и грубый звон посуды, так ужинал отец. Через чернеющий коридор оттуда полосами тянулся масляный жёлтый свет, рассеивающийся где-то на пороге зала. В самой же комнате повисла приятная синева, свежий воздух с тихим свистом проникал внутрь через деревянные оконные рамы и гулял сквозняком. Впрочем, этого было почти не слышно, ведь справа от Коли в кресле расслабленно сидел Фёдор, занятый какой-то книгой. Накрыв ноги колючим пледом, найденным, судя по всему, в спальне Коли, он с тихим шелестом перелистывал пожелтевшие страницы, уголки которых уже истончились и пропускали свет. И в этот завораживающий момент Достоевский мелодично напевал одну из тех старых песен, которые они с Колей слушали на виниловых пластинках, когда были в деревне.
Николя зачарованно приподнялся на локтях, приковав к другу сверкающие распахнутые глаза и осторожно перевернулся на живот, уложив подбородок на руки. Голос Феди звучал совершенно по-особенному, словно шелест листвы или шум моря, такой же органичный, успокаивающий и красивый.
Но в какой-то момент уличённый певец, кажется, почувствовал на себе испытывающий взгляд и вопросительно понял глаза, увидев перед собой счастливое лицо друга.
– Я разбудил тебя?.. – пристально поглядев на него, спросил он полушёпотом и замолчал.
– Не-а, – помотал головой Коля и хитро улыбнулся. – Я сам проснулся. Но теперь с тебя колыбельная!
Достоевский даже не сумел сдержаться и удивлённо поднял брови, оставляя всё лицо при этом в таком же равнодушном выражении. Глаза его, однако, улыбались, что заметно было одному только Коле.
– С чего бы это? – начал Фёдор, откидывая плед, и поднялся с кресла. – Я вообще дома уже должен быть так-то: обещал посидеть с тобой, пока родители не придут, а мне показалось, что уйти не попрощавшись будет слишком уж грубо.
Он подошёл к Николаю и наклонился, уперевшись руками в присогнутые колени. Коля снова перевернулся на спину и жалобно заглянул ему в глаза:
– Ну Фе-едь, ты так чудесно поёшь!.. Всего один раз!
Фёдор тяжело вздохнул. Этот умоляющий взгляд Коленьки мог, казалось, убедить человека пойти на убийство.
Собираясь с мыслями, Фёдор скучающе посмотрел на Колю взглядом, где помимо усталости едва ли можно было разглядеть тёплый огонёк переживаний. Он аккуратно коснулся головы Николая, уложив ладонь на его волосы, нежно перебирая их, на что тот забавно вздрогнул. Достоевский отвернул голову к окну, без интереса разглядывая ярких снегирей, скачущих по голым ветвям, как огненные шарики. На его губах мелькнула стыдливая улыбка, после чего они разомкнулись, и Коля вновь услышал очаровательное, мелодичное пение Фёдора.
«Нету на свете дождя, кpоме того дождя, что лил,
Когда стаpый Hой коpабль стpоил;
Он поливал Левиафана в моpях и pыжую
Еленину косу на стогнах Тpои,» – тихо разливалось по комнате с такой согревающей наивностью, что Коля, совсем немного полюбовавшись на отстранённое лицо Фёдора, зажмурился, всё своё внимание устремляя на звук.
«Hет от него укpытья, ибо не надо от него
Укpываться — он не злой и бесконечный;
Миp, поливаемый дождем, не утонет, потому
Что ему так обещал один Пpедвечный,» – перед глазами всплывали прозрачные, едва уловимые картины одиноких, тоскливых пейзажей лесов и близлежащих деревень, от которых на душе почему-то становилось очень спокойно.
«...Мёpтвые знают этот дождь, от него они pастут,
Из земли pостки зелёные пуская;
Спи, не тpевожься ни о чём, мы-то знаем, что почём,
Дождь идёт, и снова pозы зацветают,» – уже сквозь навязчивые сновидения он почувствовал, как рука Феди медленно поглаживает его голову.
***
«Все подчиняется единым законам бытия — Песенка моя, бояpышник, теpновник; Спи, не печалься — не гpусти, светлой pадостью Расти, алой pозой. Сохpани тебя Садовник,» – почти шёпотом закончил Фёдор, и в комнате повисла мирная тишина. Замолчав, Достоевский вновь опустил взгляд на Колю, что уже крепко спал, уткнувшись носом в кусочек одеяла, сжатый его рукой. Федя умилённо улыбнулся одними уголками губ и мягко коснулся ими его горячего лба, в последний раз проведя рукой по колиным волосам, прежде чем бесшумно подняться с дивана. Он тихо вышел из зала и, попрощавшись с родителями Николая, не спеша оделся, покинув квартиру, куда заходил ещё на протяжении целой недели после школы, пока Коля окончательно не поправился.
