Morpho Rhetenor из шестой палаты

И правда — палата запутывала многих, заставляла кружить по коридорам в растерянности и искать помощи у персонала. Латунная шестерка лишилась верхнего крепящего винтика, перевернулась и обратилась девяткой. Генка не знал, почему никто из взрослых так и не исправил эту ошибку, не вернул цифре ее настоящее значение. Наверное, потому что врачи всегда заняты бумагами, медсестры — процедурами, а санитары — уборкой. На железный номерок ни у кого не было времени, и от этого Генка чувствовал странное родство с перевернутой цифрой. Он тоже неправильный, перевернутый. И лишнее внимание ему не к чему. Врачебный обход до шестой палаты доходил примерно к одиннадцати, но сегодня смена Аркадия Борисовича, значит, он будет раньше. Генка прижал к себе потрепанную библиотечную книжку, нашел на ощупь тапочки под кроватью — старые, мамины, и поспешил в коридор. Другие дети смотрели с завистью. Врачебные осмотры мало кто любил — ждать скучно, уйти играть нельзя, сиди, стену изучай с градусником под мышкой. Мамины тапки громко стучали по потрепанному линолеуму твердой пластиковой подошвой. Вот бы резиновые, как у Вовки из второй, от них звука никакого, еще и по размеру. Так можно совсем незаметно ходить, тихо. Генка примостился на стул у окна, уложил книгу и локти на белый столик. Здесь, прямо в коридоре медсестры брали кровь, но в другие дни страшный столик был просто столиком, с облезлой краской и выскобленной надписью «Колян». — Гена, не сиди возле окна долго. Клеили-клеили газеты всю осень, а сквозняк как был, так и остался. — Хорошо, Тамара Васильевна. Собственное имя заставляло сильнее кутаться в длинный свитер поверх, поджимать ноги тревожно под стул. Других детей называли по фамилии, а иногда и вовсе — по лечащему врачу. Генку знал в лицо весь медперсонал отделения. Иногда казалось, что больница — это растение, уродливое сплетение корней и ростков, и весь этот клубок пронзил Генку, насадил, как бабочку на иглу. Уже не вырвешься, уже кости оплело и сдавило. Странички библиотечной книги пахли кисло и горько, старым клеем, который рассыпался в труху. Генка торопливо читал про приключения пятнадцатилетнего капитана, желая уйти в историю с головой, как он умел. Чтобы вместо дребезжания металлических тележек и лотков услышать шум морской волны, а вместо детского рева — крики чаек и гудение корабельных стропов. Тень нависла над светлой макушкой, затылок сразу сверлить начало чужим раздраженным интересом, выразительным хищным вниманием. Генка глаза поднял на заведующего, облизал враз губы пересохшие. — Простудиться решил? — голос у Сергея Владимировича всегда был сдержанным и недовольным, словно дядя верил, что Генка если и делает что-то, то только назло. — Тамара Васильевна немножко разрешила. — Иди в палату. Генка не стал говорить про обход и про то, что там сейчас царствует Аркадий Борисович. Соскользнул со стула послушно, книжку в руки взял, тапочками со звонким щелчком переступил — решимости набирался. Вот бы как Димка быть, смелым, открытым. Но нет, Генка Кабан не такой, у Генки душонка заячья, трусливая. От того и не спорит с прозвищем, хоть что-то грозное, пусть и смешное. — Сергей Владимирович… А я… А меня… Заведующий бровь выразительно поднял, своими птичьими глазами за племянником следя. Стервятник терпеть не мог, когда ему мямлят в лицо. Или врут. — А меня точно нельзя домой? — Нет у меня времени на игры, Геннадий. Иди в палату. Вечером — чтоб голову помыл. — Сергей Владимирович уже в свою папку уткнулся, на ходу бросил, поскольку Генка и так много времени отнял. Целых пять минут. — Пользуйся тем, что здесь горячая вода есть. Генка ненавидел мыться в больнице и любой горячей ванне предпочел бы эмалированный тазик, но дома. Однако спорить не стал, поскорее в палату направился — с главным лучше не шутить. Симка Носов с соседней кровати хмурился обижено — видимо, опять что-то неприятное назначили. Он перевернулся на живот, воровато на Генку пришедшего глядя: — Везет тебе, Кабан. Тебя даже не смотрят! А нам тут каждый день страдать. То живот давят, то с градусником лежи. — Ну так вы же болеете. — Генка открыл свою книжку, устраиваясь на кровати поудобнее — под одеяло теплое, из дома. Оно тут всегда лежало, ждало своего часа. — А я здесь живу.