Morpho Rhetenor из шестой палаты

Снежинки на окне палаты были сделаны из старых документов, судя по всему. Если присмотреться, можно было увидеть строчки печатных буквы, пересекающие края аппликации. Дома такие снежинки на окно Генка клеил вместе с дядей Жорой. Интересно, здесь это делали медсестры? Или сами пациенты? — Эй, Кабан, а кровь из вены больно брать? — Не больно. Неприятно. — Больнее чем из пальца? — Примерно так же. Такими вопросами Генку донимал каждый второй сосед. Да и переслушал он их за свою жизнь не мало, поэтому отвечал не задумываясь, на автомате. Хотя раньше это раздражало. Ведь неприятно же тем, кто пауков боится, когда их про количество паучьих лапок расспрашивают? Вот и Генке неприятно было. Он один раз не выдержал и ужасов наговорил одной прилипчивой девчонке. То ли Ане, то ли Тане, сейчас и не вспомнишь. А эта Таня-Аня потом такой концерт устроила персоналу, что прибежало смотреть все отделение. Генке же влетело под первое число — сначала от заведующего, потом от Аркадия Борисовича, а потом и от Антона, который из всех медбратьев был самым невыносимым. С тех пор он соседей не запугивал, говорил сдержанно, по существу. Симка, впрочем, не сильно давил, да и спрашивал не из страха, а из любопытства. — Ты, Кабан, доктором можешь стать, — уверенно припечатал сосед. — Столько знаешь всего! — Это вряд ли. Генка не любил такие разговоры. Ладно, еще пациенты, но ведь и взрослые такую же ерунду говорили… Так и хочется закричать громко, чтобы услышали, чтобы поняли. Но кричать разве можно? Это невежливо. Симка сопел, сушенное яблоко жуя сосредоточенно. Такие сушки многим приносили, почти в каждой семье оставались заготовки с лета. Генка тоже помогал бабушке нанизывать резаные колечком яблоки на крепкую нитку, а после развешивать получившиеся бусы на балконе. Простая сушка ему нравилась — кисленькая, мягкая, а вот в компотах не очень. Но сейчас какая разница? Это дома можно было колечко стащить, а здесь, в больнице Генке ничего не принесут, все и так есть. — Странный ты, Кабан. Говоришь, что врачей боишься, а сам ведь и не боишься вовсе. Пока Симка говорил, у него яблочная косточка над губой прилипла и такт рту двигалась. Генка следил за зернышком, не мог взгляд оторвать. — Не боюсь? — Ну вот я, например, зубных терпеть не могу, — сосед хмыкнул и утер рот ладошкой. — Мы как-то пошли пломбу делать… Так меня четыре медсестры держало! Прозвучало это с гордостью, с хвастовством, а Генку передернуло в ответ. Он книжку сжал пальцами сильнее нужного, чуть обложку не погнул. Нет, невозможно от разговора укрыться, Симкин голос все время из морской истории выдергивал. — Четыре медсестры? — Четыре. А ты сам ходишь и делаешь, что говорят, я же видел. Ты бы, наверное, и в зубное кресло сам бы сел. — Сел бы. — Генка отрицать не стал, головой кивнул как болванчик. — Так чего ты врешь, что боишься? Когда боятся — ревут и вырываются! Генка отложил книгу — все равно не дают почитать. Посмотрел на Симку внимательно, задумчиво, тот даже смутился слегка, но все равно улыбался. «И что сказать-то? Я ведь свое уже отревел». — Бояться можно по-разному. Понимаешь? Симка не понимал. Смотрел открыто, насмешливо. Конечно, от него бабушка только час как ушла. И завтра придет. И послезавтра. В таких условиях можно и совсем бесстрашным быть. — Вот у тебя когда кровь из пальца брали, ты что делал? — Терпел, — Симка ответил, подумав немного. — А раньше ревел и вырывался. Но я маленький был. Генка прикрыл глаза, вспоминая в подробностях, как проходит забор крови. Вот он садится, протягивает руку, медсестра обрабатывает безымянный палец спиртом с равнодушным лицом. Дальше она берет новый скарификатор и… Тут Генку затошнило, а голову повело слегка. Сразу захотелось окно с бумажными снежинками распахнуть и растереть лицо ледяным снегом. А Симка глядел, не понимая, что с соседом происходит. С интересом глядел, с детским любопытством. — Я вырываться не буду. И сопротивляться тоже не буду, — тихо и серьезно произнес Генка. «Потому что в этом нет смысла». — Я просто отключусь и буду валяться, пока мне спирт под нос не подсунут.