Morpho Rhetenor из шестой палаты

Замечали ли вы когда-нибудь, что звук порой сначала в голове представляется, а после в жизни происходит? Это как с елочной игрушкой — вот уже слышно, как она на осколки бьется, хоть еще и до земли не долетела. Так и Генка уже слышал, как Аркадий Борисович говорит свое «Тааак», хотя лицо его еще не утратило веселья возмущенного, еще не скривилось в злом прищуре голубых глаз. Прошка сопел недовольно, то на врача глядя, то на соседа. — Тааак…. — произнес негромко Аркадий Борисович, беря ампулы аккуратно. На Генку смотрел, не отрываясь, после быстрый взгляд на черные буквы кинул, и опять в глаза заглянул, душу сверля. — Интересно, откуда здесь мог лидокаин взяться? Из воздуха, наверное. Не поведаешь мне эту, бессомненно, занимательную историю, Геннадий? Голос у врача стал жестким, опасным, со злыми нотками. Тут даже Прошка напряжение ощутил, поспешил сбежать из палаты от греха подальше. А Генка глаза прикрыл, чувствуя, как ноги онемели и холод по позвоночнику побежал. — Что молчишь, Геночка? Язык проглотил? — Аркадий Борисович утратил все веселье, совсем ожесточился, смотрел холодно. Губы тонкие поджал и глаза сощурил, и сразу словно выше стал, сильнее. Хотя казалось бы — куда выше-то? Руки он на груди сложил, ампулы сквозь пальцы пропуская. Ловко, быстро. Генка не мог от блестящих боков взгляда отвести. — Я… Я… — Знаешь, Гена, я — это последняя буква алфавита. — Аркадий Борисович говорил уже на повышенных тонах, и этого еще страшнее становилось. Бешенство его вот-вот должно было прорваться, окатить волной, сбить с ног и утащить в свою пучину. Генка сглотнул громко, рукава свитера комкая отчаянно. — Я… Нашел. — прошептал он беспомощно. Конечно, глупость, самая тупая отмазка в мире, но что еще придумаешь, когда тебя ледяными глазами сканируют, череп насквозь просверливают? — Ах, нашел… У нас теперь ампулы по больнице бесхозные валяются? Это же кто из младшего персонала неаккуратный такой, а? — врач уже не говорил, а до крика голос доводил в конце каждого предложения. У него и так постановка речи звучной была, а сейчас точно полбольницы слышало. — Кого мне наказать, Гена? Тамару Васильевну? Или Антона Валерьевича? Ты еще мне в лицо врать будешь, дрянь такая?! Генка от страха чуть присел даже, дышал судорожно, глазами хлопая. Знал ведь, как опасно все это, знал, что с его удачей все равно найдут. Но и подумать не мог, что поймает его тот, кого злить вообще не стоит! А Аркадий Борисович ампулы в карман убрал, лицо его презрение брезгливое выражало и ярость. — Ну-ка пойдем, стервец, пойдем-ка. — Генка даже вякнуть не успел, как его за ворот схватили крепко, потянули по коридору. С ростом врача тут только и успевай, что ногами перебирать. Увидев, что тащат его в кабинет заведующего, Генка всхлипнул отчаянно, попытался извернуться, но такой шлепок по заду получил, что аж застонал — тут Аркадий Борисович не сдерживался, больно стало сразу, аж в ушах зазвенело. В кабинет его втолкнули без малейшей жалости, еще и дверью хлопнули так, что листы на столе дяди зашевелились. Аркадий Борисович в чистом бешенстве был, но кричать не стал, напротив, на змеиный голос перешел, ядовитый: — Что, Сереженька, доигрались мы с тобой? Я предупреждал, что следить за детьми надо? Говорил не бросать на самотек? — Аркадий… — Нет, Сергей Владимирович, теперь вы меня послушайте. — врач из кармана ампулы достал и на стол уложил аккуратно. После руками оперся и цокнул языком, не сводя с заведующего взгляда злого. — Вот это у твоего племянника в тумбочке лежало. Интересно выходит, да, Сережа? У Стервятника лицо из недовольно-возмущенного в окаменевшее превратилось. Он взял в руки ампулы, прокрутил на свету, бровь поднял. — Если у самого детей нет, так прислушивайся к тем, у кого они есть. Взял на себя ответственность — не перекидывай ее на персонал. Ни я, ни медсестры это дерьмо разгребать не обязаны, Сергей Владимирович. Согласен? Гена уже забыл, как дышать. Он просто бледный стоял, ртом воздух ловил. Да, он знал, что дядя и Аркадий Борисович — друзья, но смотреть на их ссору было невыносимо страшно, словно два хищника друг друга рвут. Хотя сейчас только один второго. — Я разберусь, Аркадий Борисович. И ваши советы держите при себе. — тихо, но жестко произнес дядя, у Генки волосы аж на макушке зашевелились. — Свободны. — Уж разберитесь, Сергей Владимирович. Потому что иначе я разберусь, будьте уверены. Напомню, племянник ваш, а пациент мой. Аркадий Борисович напоследок таким взглядом Генку смерил, полным отвращения и ярости, что тот просто как подрубленный на стул сел, потому что совсем забыл, как дышать. По щекам слезы катались без остановки, но всхлипов не было, только дыхание сперло. Сергей Владимирович ампулы положил на стол, после на Генку посмотрел спокойно, сдержанно. Но на дне глаз его темных плескалось что-то новое, то, чего раньше не было. Дядя на Генку всегда смотрел холодно, иногда сосредоточенно, иногда с презрением. Сейчас в его глаза гнев был, самый настоящий, чистый. И от этого стало совсем страшно.