Morpho Rhetenor из шестой палаты

До вечера Прошка умудрялся влипать в разные ситуации, из которых Генка старательно вытаскивал своего соседа. А иногда и не вытаскивал, потому что свои дела тоже были. Но Толмачев точно не был способен сидеть смирно и без шкоды. Причем явно не со зла же глупости творил, от безделья и любопытства скорее. И от небольшого ума. — Еще раз, засранец, зайдешь в кабинет рентгенологии без спроса… Антон завел недовольного Толмачева в палату с неправильным номером и крепким шлепком в сторону кровати отправил. Прошка аж подпрыгнул — у медбрата ладонь была сильной, а сам он отличался неприятным характером. — Бурсов, тебе же сказали смотреть за этой бестолочью. — Я не персонал, — тихо пробормотал Генка, в свитер кутаясь и в книге утопая. — Поговори мне еще. Прошка на кровати просидел недолго, вновь отправился на свои исследования. Закончилось это разбитым цветком в коридоре и оханьем Дарьи Алексеевны. — А чо, я ж тока в окошко хотел глянуть! — А полез ты на него на кой, ирод окаянный. Ох горюшко, а если бы выпал? Генка только головой качал и даже считать про себя начал, сколько Прошку назад в палату заводили. То с шлепком, то с подзатыльником, а ему хоть бы хны. К грязной голове еще и земля на руках и пижаме прибавилась. — Прошка… Давай я тебе книгу дам, хочешь? — Генка в последний раз не удержался, решил предложить соседу хоть что-то для развлечения. Потому что в этот раз Антон бедолагу наградил несколькими шлепками и непечатным словом за беганье босиком по коридорам. — У меня этот… тапка потерялась. — Мозги у тебя потерялись. Сейчас найдем твою обувь и ей же ты у меня и получишь. — мрачно предупредил медбрат. Прошка только философски штаны подтянул до подмышек. Тогда-то Генка и сжалился над соседом, потому что, так глядишь, совсем персонал разозлит, что похуже придумают. Но Толмачев головой покачал: — Не, ты чо. Читать это скучно. И вновь в коридор ускользнул. Генка только плечами пожал. «А по заду получать весело?». Это Прошка еще не знал, что ему судьбой уготовано. Но, может оно и к лучшему. Последней каплей стало, когда Толмачев самолет в палату притащил. Маленький, ладный, из дерева выструганный. Генка сразу книгу отбросил и к игрушке кинулся. — Эй, ты чо! Это я нашел! — Прошка, естественно, отдавать свою находку не спешил, к груди прижал так, что крылья деревянные жалобно хрустнули. — А я его сделал. С папой. — коротко ответил Генка, руку протянув. Толмачев посопел носом недовольно, но что-то в глазах соседа заставило его отдать игрушку. Самолетик не пострадал, Генка его бережно в руках держал, как хрупкую бабочку. — А чо… Он на елке висел. — Правильно, я повесил. Чтобы родители скорее вернулись. После Генка вешал аккуратно самолетик обратно, пока Прошку отчитывал Аркадий Борисович в палате. Громко, манерно и выразительно. Похоже, у больницы и правда сдали нервы, и персонал обратился к тяжелой артиллерии. В дверях палаты Генка замер, глядя, как бедного соседа постигает заслуженная кара. — А чо… — Ты зачем на жардиньерку полез и елку опрокинул, паразит? Почему мне на тебя вся больница сегодня жалуется? — На чо? — Жардиньерка, бестолочь. Стол так называется. — Аркадий Борисович питал страсть к подобным словам. Генка за годы успел узнать много нового — и что такое пантограф, и где у лестницы находятся балясины, и многое другое. — Аааа… Я об него стукнулся. Дурацкий стол. С финтифлюшками железными. — Стукнулся? Сейчас я тебя стукну, паршивец. — Аркадий Борисович над глупым Прошкой навис хищно, руки сложив. С высоты своего двухметрового роста, с глазами ледяными, с манерами странными, он и правда сейчас напоминал разозленного помещика. — Ты сколько еще крови будешь у персонала пить? Мне тебе что прописать, уколы успокоительные? Или ремня целительного? — Не надо уколы. От них сидеть больно. — Прошка надулся недовольно. Ему все трын-трава и горох об стену. — И ремня не надо… Я больше не буду. — Верится с трудом. Иди голову мой, паскудник, устроил мне тут антисанитарию. Живо, я сказал! Прошка еще один хлопок по заду получил, из палаты птицей полетел окрыленной. Генка посторонился, пропуская соседа и вопросительно на Аркадия Борисовича глянул. — Сосед у тебя конечно, граф Орловский… Непробиваемый. — Он просто не привык еще. — неуверенно предположил Генка. С ноги на ногу переступил, в свитер сильнее укутался, словно тень. — А ты, значит, обжился у нас тут? — врач насмешливо посмотрел, до костей своими глазами Генкину душу разбирая. И ответить нечего было. «Непробиваемый» Прошка вновь нос в палату сунул, как ни в чем не бывало. Мимо прошел деловито к тумбочке. — Я так понимаю, ты меня довести захотел? — опасно и негромко поинтересовался доктор. — А чо… мыла же нет. Даже собачьего. — Аркадий Борисович, — Генка решил помочь Прошке, отвлечь на себя врачебный гнев хоть немного. — У меня выписка в понедельник, надо будет что-то делать? — Тебе? С какой радости. Ты у нас врач, чтобы за выписки ответственность нести? Генка головой покачал, в глаза ледяные глядя. Толмачев ему должен будет. А Прошка, видимо из большой благодарности, под руку сунулся, произнес мрачно: — Слышь, Кабан, у меня ничо нет, я твое взял. Этим тоже башку моют? — и ампулы на ладошке протянул, на свету бликами играющие.