Kde všade som (ne)zomrel — Где везде я (чуть не) сдох

      Под палящим солнцем мы сидим на краю дороги и смотрим на медленно текущую деревенскую жизнь. На небольшом базаре продавщицы отгоняют рои мух, которые садятся на их рыбу. В ржавом магазинчике играет старое радио, и на маленьком деревянном табурете спит продавец. Туда-сюда перед нами кто-то промелькнет, поздоровается и пойдет своей дорогой. Ничего не происходит, время и жизнь тут остановились.        Мы ждем миниавтобус, который бы нас отвез к танзанийским границам. В Малави не существует расписание городского транспорта. Автобусы приезжают и уезжают произвольно, когда водитель решит, что время ехать. В основном он делает такое решение в момент, когда в автобусе уже невозможно двигаться или когда его перестает развлекать многочасовое ожидание. И так, мы ждем один из таких микроавтобусов на обочине, на конце деревни Читимба.       Я решил сократить долгое ожидание записыванием видео. Беру в руки камеру и снимаю пустую деревню, базар, на котором кроме рыбы можно купить только лук и помидоры, и двое маленьких детей, которые играют с велосипедной камерой. В конце я закрепляю камеру на штативе и снимаю статичный кадр деревни, зияющей пустотой.       Вдалеке слышится чей-то скрип, какое-то сверление, чье-то падение. И сразу среди этих звуков мы слышим нервозное «эй, эй, эй», которое приближалось.       Из ниоткуда перед нами выныривает шатающийся негр с полупустой бутылкой какого-то коричневого алкоголя в руке. Он источник упомянутого «эй, эй, эй». Я спрятал камеру, потому что вы никогда не знаете, что люди замышляют.       — Эй, я все видел! — гудел он.       Вначале мы с Софией его игнорировали. У нас были доказательства, что если вам докучают пьяные люди в Африке, будет лучше их не замечать, и они, так или иначе, отстанут. От него тянуло на 100 метров, и он был весь разодранный, как местный бездомный, который сегодня на обед выпил чуть больше виски.       — У вас проблемы, я все видел! Все это я видел!       Мы смотрели под ноги, уклонялись от его взгляда и в душе молились, пусть он уже оставит нас в покое. Он, однако, дальше упорно нас дразнил.       — У тебя большие проблемы! У тебя про… проблемы!       Моя чаша терпения начала переполняться. У меня было огромное желание оттолкнуть его и дать ему по морде. Что это он себя позволяет, кретин!       — Эй, я с вами говорю! Если вы меня игнорируете, вы этим все только усугубляете!       — Что хочешь?! Деньги тебе мы не дадим, так что убирайся! — рявкнул я.       — Еще осмеливаешься на меня повышать голос! Ты даже не знаешь, с кем говоришь! — отчеканил он и чуть не потерял голос и равновесие.       — Мог бы ты перестать нас доставать? Мы ни в чем не заинтересованы.       — Сейчас же иди со мной!       Меня утомляло тянуть с таким оборванцем, но я дальше отворачивал взгляд и не обращал внимание на него. Он беспрерывно бормотал и начал рыться в разорванном кошельке. У него выпал обшарпанный значок, такой, какой вы купите в игрушечном магазине вместе с полицейской униформой.       — Я! Я здесь Шериф! — он кричал и плевался вокруг себя, хам.       — Я сын вашего президента! Внебрачный, от белой модели. Поэтому я такой красивый, у меня это от мамы.       Мой сарказм вывел его из равновесия настолько, что он упал. София рассмеялась.       — Ты снимал здесь видео, ты заснял военнослужащего! Это преступление! — гремел он, пока вставал с земли.       Снимать или фотографировать военных, или полицейских в большинстве африканских стран действительно уголовно наказуемо; это расценивается за чудовищное злодеяние по причине, которая мне неизвестна. Однако я не помнил того, чтобы за последние 10 минут я заснял солдата.       — Простите, но что вы несете? Я никого не снимал.       Самозваный шериф показал худым пальцем на нас. Я посмотрел в ту сторону, и в конце полевой тропинки, примерно 200 метров от нас, сидел перед большой палаткой человек. У меня не вышло идентифицировать, кто бы это мог быть, настолько далеко это было. Я видел лишь маленькую фигуру, сидевшую на стуле.       — Я тебя арестую! Иди со мной, а эту камеру я конфискую.       После этого предложения я был уверен, что человек передо мной никакой не шериф, а всего лишь обычный пьяный сумасшедший, который хочет себе мою камеру. Такие уже были…       — Всего хорошего, — ответил я и эпизод с малавийским алкоголиком для меня этим закончился.       К счастью, и незваный гость принял к сведению, что мою камеру таким легким трюком не получить, и начал быстрыми шагами идти в направлении к палатке. Бой мы выиграли.       Но не войну.       Почти сразу я снова слышу его пьяный хрип. Я поворачиваюсь и не верю своим глазам. Этот пьянчуга приближается ко мне с военным, который держит в руках автомат. Надрызгавшийся шериф энергично жестикулирует всеми конечностями перед ним и показывает на меня пальцем. Военный безэмоционально поддакивает и решительно шагает возле поехавшего идиота в направлении к моему перепуганному существу.       Я пихаю Софию. — У нас проблемы.       — Сейчас же спрячь камеру. Это будет твой аргумент против слова поехавшего пьяницы. Кому скорее поверит солдат? Успокойся, — советовала мне София.       Даже не знаю, почему я был так испуган. Я был уверен, что ни солдат, ни какой-нибудь другой член армии или полиции не попал на камеру. С другой стороны, мы в Африке. Тут действует то, что сказал авторитет, даже если это не правда.       Солдат с пьяницей остановились сзади меня. Мы с Софией сразу встали и с широкой улыбкой поздоровались. Первое впечатление очень важно.       — Пройдите со мной, пожалуйста, — без приветствия приказал Солдат.       — Почему? Что я сделал? — добивался я ответа.       — Я СКАЗАЛ, ИДИТЕ СО МНОЙ!       — Я никуда не пойду, у вас нет права без причины меня забрать.       В Африке солдат вас может без причины отвести, в некоторых странах даже убить. И как раз поэтому, меня этот военный схватил и агрессивно приказал мне не сопротивляться, потому что это закончиться еще хуже. Его крепкая хватка напомнила мне на каком я материке, и поэтому я пошел, кроткий как ягненок. Побледневшей Софии я сказал что-то в роде, все будет хорошо, хоть в этот миг это были только пустые слова. Сейчас могло случиться что угодно — я мог сесть в тюрьму, заплатить жирнейший штраф, быть сильно покалеченным, убитым.       Алкоголик подпрыгивал возле и смеялся мне в лицо. Что он должен наплести солдату, что я сразу в его плену, и он ведет меня неизвестно куда.       Мы вошли в палатку, которую я видел с дороги, но тогда она мне показалась гораздо меньше. В близи я понял, что это огромный военный тент, в цвет камуфляжа. Внутри был скромный интерьер — два вентилятора, пару стульчиков, и большой деревянный стол, за которым сидел еще один солдат. Я бы никогда не сказал, что он был Малавийцем, так как он был толстый и имел очень недружелюбный взгляд. С такими типами я до этого в Малави не встречался.       Они посадили меня на стул. Военные обменялись парой слов на племенном языке, и процесс над словацким криминалом мог начаться.       — Вы знаете, почему вы здесь? — спросил меня толстый тип.       — Не знаю, господин. Прошу прощения, если я сделал что-то плохое.       Я уже полностью понимал на каком материке нахожусь. Было время стать угодливым и покорным, это любят африканские авторитеты.       — Вы совершили тяжкие преступления. У вас огромные проблемы.       — Извините, я действительно ни о чем не знаю, объясните мне все это, пожалуйста.       — Во-первых вы опорочили шерифа нашего региона.       Значит этот пьяный бомж был действительно шериф. Я остался сидеть с открытым ртом. Взглядом я скакал от бутылки алкоголя шерифа к глазам солдата и пытался ему на это непрямо намекнуть, что их шериф напившаяся свинья. Солдат не понял моих намерений и продолжал рассерженно сидеть. Шериф что-то деловито бормотал и большим глотком снова отпил из бутылки.       — За это я, конечно, сильно извиняюсь. Однако господин шериф не вызывал у меня догадки, что он хранитель порядка. Знаете, я привык к униформам.       — Он, говорит, показал вам значок.       — Да, да, я ему показал. — перебивал его пьяный шериф.       — Этого я не отрицаю. Не знаю, что на меня нашло, я должен был относиться к нему с уважением. Я очень сожалею об содеянном.       — Однако вас обвиняют за еще одно преступление! У вас огромные проблемы.       — Прошу вас, скажите за какое. Я совершенно ничего не знаю, господин.       — Вы скрыто снимали членов армии! Вы вообще понимаете, что это означает? В нашей стране это одно из самых тяжких преступлений. Вы по уши в проблемах!       — Извините, но этого я действительно не совершал. Я снимал базар, детей, и может быть чуть-чуть себя, никакая армия возле меня не проходила, как я помню.       — Не врите! Почему вы врете?! Вы только ухудшаете свою ситуацию, вы врете армии Малавийской республики! — извергал из себя толстый солдат и при этом обрызгивал меня капельками выплеснувшимися слюнями.       — Я спокойно могу вам показать все видео, которые сегодня сделал. Не знаю, что вам господин шериф сказал, но в этом он не прав.       — Попрошу вас показать.       — Я вытащил из рюкзака камеру и начал всем троим показывать кадры, снятые пару минут назад. Возле меня собралась маленькая кучка, и мы выглядели как компания друзей, которым я показываю фотографии из общей поездки. Кроме того, что все трое хотели меня арестовать.       Без слов мы прошли через кадры базара, занудной дороги и замедленной деревенской жизни к видео, где я говорю свое мнение о Малави. Именно это видео взволновало всех трех.       — Вот об этом я говорю! Здесь вы засняли военнослужащего! — вопил шериф.       Я остановил видео, и все еще больше приблизились к камере. Едва ли не весь кадр закрывала моя голова, но если бы вы прищурили глаза и очень сильно старались различить детали, то вдалеке вы могли заметить малюсенькую точку возле небольшой палатки, 200 метров от меня. Кто-то бы сказал, что это пылинка на камере, может быть мошка. Однако внимательному глазу троих хранителей порядка не ускользнуло, что эта микроскопическая точка была в действительности военным.       — Вот оно!       — Ах, значит вы все-таки засняли военного!       — Вы совершили преступление!       Я не мог поверить тому, что слышу. Я раздумывал, не издеваются ли они надо мной, все ж таки, сидеть в палатке с утра до ночи вам может наскучить, и потребуется иногда проветриваться. При всем этом, их серьезный тон и выкатившиеся глаза означали, что за пару секунд видео, на котором солдат на фоне выглядит как неидентифицировательная черная точка, у меня большие проблемы. Я в тихом ужасе крутил головой и не мог осознать их абсурдную реакцию.       — Я сейчас же удалю все эти видео. Сильно извиняюсь.       — Нет, только не это. Это же доказательство. Дайте нам камеру, приказал мне толстый солдат, пока садился назад на свое место напротив меня.       Значит сегодня я лишусь камеры, камеры и денег или камеры, денег и свободы. Ни один из этих вариантов мне не нравился.       — Вы не слышали генерала? Мы конфискуем вашу камеру, — сказал другой солдат и сурово вытянул камеру у меня из рук.       Они не внимали никаким веским аргументам, это был другой мир, в котором действовали правила этой троицы. Чем больше я старался защищаться и допытываться ответа, тем больше я сталкивался с их бессмысленными аргументами и законами. У меня вообще есть шанс отсюда уйти? Что на них подействует?       — Сейчас мы с вами заполним протокол, и вы пойдете в отделение.       — Что простите?       — Я НЕ БУДУ ПОВТОРЯТЬ!       — Извините.       — Имя?       — Марек       — Фамилия?       — Пизуп.       Это было первое слово, которое мне пришло на ум. Я отказывался им давать свои настоящие данные. Через секунду я все-таки понял, что если бы они попросили мой паспорт, то увидели бы там диаметрально противоположную информацию. Почему, собственно, они не захотели паспорт или другой официальный документ?       — Национальность?       — Словак.       В слове «словак» военный сделал 2 ошибки.       — Место проживания?       — Тренчианска 33, Братислава.       В названии улицы он уже полностью запутался. Он все писал на отвратительный обрывок бумаги. Так выглядит официальный протокол? Что-то тут не складывается. Не стоит ли мне лучше им дать взятку и уйти?       — Церковь?       Церковь? Это действительно необходимо писать в протокол для полицейских к какой церкви я принадлежу?       — Евангелическая.       — Все трое некоторое время смотрели друг на друга, будто бы не ожидали такой ответ.       — Специальность?       И в этот момент ко мне пришел обдуманный план. В нем были некоторые недочеты, и он был рискованный, но все равно это было лучше, чем ждать конфискации камеры и может быть тюрьмы.       — Я пастор, — сказал я покорно и глубоко посмотрел в глаза военному.       — Вы пастор?       — Да, я Евангелический священник.       Шериф с другим солдатом о чем-то пошептались, и толстый солдат напротив меня сразу сделался неуверенным, но все равно написал на бумагу «Профессия — Евангелический пастор». Я чувствовал, что скорее всего на правильном пути, и продолжал.       — Я был отправлен на миссию Евангелической церковью Словацкой Республики. Я помогаю местным общинам, и ширю Слово Божье.       В палатке воцарилась тишина. Военный нервно стучал ручкой, а те двое возле меня между собой тихо бормотали на племенном языке. Все выглядело так, что мой план мог сработать.       — Вы помогаете общинам в Малави?       — Да, вот сейчас я вернулся из Нката-бей. С местными пасторами мы организовали встречи и ходили благословлять людей в ближайших деревнях.       В Нката-бей я никогда не был, лишь только знал, что это ближайший город.       — Именно поэтому у меня здесь камера, — продолжал я ласковым голосом, — евангелический епископ в Словацкой Республике попросил меня, чтобы я задокументировал малавийский быт, мнение людей о вере, и не в последнюю очередь местные богослужения. Но если вы заберете у меня камеру, наши евангелики никогда не увидят вашу культуру. Думаю, что это было бы печально, однако, я не буду, разумеется, ругаться с хранителями порядка.       Толстячок стучал ручкой еще более нервно. Я решил нанести ему последний удар.       — Я буду уважать какое угодно выше решение, но, пожалуйста, разрешите мне перед тем, как бросите меня в тюрьму, связаться с пастором в Мзузу. Мы направлялись туда, и он бы расстроился, если бы не знал, что со мной случилось. Меня там ждут все прихожане. Только бы сообщить пастору, что вы меня арестовали, за то, что я нелегально записывал видео для евангелической общины в Европе.       Естественно, в Мзузу я не собирался ехать. Просто знал, что это город неподалеку.       Военный положил ручку, и по его виду было очевидно, что он не знает, как реагировать. Видимо был евангеликом.       Приближалась финишная прямая. Я сложил руки и начал по-словацки читать Отче Наш.       — Что вы делаете?       — Молюсь за все пропавшие души в Мзузу, которым я не смогу помочь.       Это их сломало. Второй военный взял камеру и вернул ее мне, причем он закричал на своего толстого коллегу. Тот сидел как прикованный, и после долгого времени размышлений и смотрения в никуда, смял бумагу с фальшивыми словацкими данными. Пьяный шериф тихо глазел в пол.       — Извините нас, произошла ошибка. Мы лишь делали нашу работу, отец, — каясь сказал толстый солдат.       — Ничего страшного. Мы всего лишь люди, совершаем ошибки, — произнес я и приветливо улыбнулся. Из меня бы вышел отличный священник.       Неожиданно мы все трое пожали руки и со словами полных уважения они выпустили меня из палатки.       — Отец! — закричали они мне через пару секунд, — могли бы вы еще нам дать благословление?       — Конечно, друзья.       Я подошел к ним, руками покрестил их и на словацком сказал: — Камеру вам захотелось, вы коррумпированные уроды!       — Благодарим, отец.       — Нет, это я вас благодарю. До Свидания.