Быть свободным

      До чего странный сон: в кромешной темноте он слышал два голоса.       — Этот мальчик — чудо, просто чудо, — восхищался первый, с легким иностранным акцентом. — Только взгляни на его ДНК. А иммунитет? К нему не липнет ни один вирус!       — Когда начинаем? — нетерпеливо перебил второй голос.       — Не спеши, Кларк. Пусть немного адаптируется.       Тот, кого называли Кларком, издал хриплый смешок:       — Адаптируется? Здесь? Ну-ну…       — Погоди, он очнулся.       Забрезжила мутная серость. Зрение отказывалось служить, поэтому окружающая реальность просачивалась через уши. Писк приборов, металлический звон — зловещие больничные звуки.       — Надо же, глаза как у хаски… — отметил голос с акцентом.       Пришла боль. Яростная, она вдруг потекла по венам вместо крови. Если это сон, то почему такой мучительный?       — Кларк? Ты что делаешь? — послышался грозный окрик.       — Проверяю его болевой порог.       Боль плавила внутренности; кошмар все длился, не отпуская в реальность.       — Хватит! — владелец голоса с акцентом был вне себя.       Боль стала невыносимой, и сознание отключилось. На смену серости опять пришла темнота — на этот раз без голосов.       — Отто, запиши: болевой порог низкий, — равнодушно констатировал Кларк, не отрываясь от монитора компьютера. — Слабак, в общем.       Отто обеспокоенно склонился над хрупким темноволосым юношей на операционном столе:       — Хаски…       Сквозь мутное окошко в больничную палату ворвались первые солнечные лучи. Непобедимый жизнеутверждающий рассвет добрался даже сюда, на территорию секретной экспериментальной базы.       «Хаски… хаски…» — раз за разом, как на заезженной пластинке, повторялось в сознании, когда он открыл глаза. Светло-зеленая комнатка без окон, игла капельницы в вене… вдобавок оказалось, что он пристегнут к койке. Ремни позволяли пошевелить рукой или ногой, но не больше.       Вспомнился жуткий сон, больничная обстановка и, конечно, страшная боль, от одного воспоминания о которой бросало в жар. Он с замиранием сердца прислушался к своим ощущениям: тело молчало, лишь слегка покалывали запястья и щиколотки.       Выходит, он в больнице? И как же это случилось?       Он попытался вспомнить, но воспоминаний не было. Совсем. Их место заняла серость, серый шум — как помехи на экране неисправного телевизора. Он не помнил, что было вчера, месяц назад, год назад. Как его зовут? Где живет и с кем? Как здесь оказался?!       Он задергался в ремнях, но боль от иглы в вене заставила поумерить пыл. Беспомощно лежать, понимая, что происходит нечто необъяснимое, не поддающееся контролю, возможно, опасное — было выше его сил. Изнутри медленно, черным удушливым туманом поднимался страх.       Спокойно, спокойно… Всему можно найти логическое объяснение, даже внезапной амнезии. Может, он попал в аварию? Или серьезно заболел? Такие варианты вполне имели право на существование.       Где же врач, который объяснит, что произошло?       Чтобы отвлечься, он огляделся по сторонам. Мебели не было, если не считать тумбочку рядом с койкой. Напротив под потолком подмигивала зеленым глазком видеокамера.       В двери — металлической, тяжелой на вид — вдруг завозился ключ. Разве больничные палаты запираются? Вошедшая девушка была в белом халате: без сомнений, медсестра. В полном молчании она вынула иглу из его вены и отстегнула тугие ремни. Он облегченно вздохнул, взялся массировать затекшие руки. Запястья оказались забинтованы; значит, все-таки авария?       — Э-э-э… ты не знаешь, что со мной случилось? — откашлявшись, робко осведомился он. Ответа не последовало. Медсестра повернулась к нему спиной, и, уходя, откинула волосы, заплетенные в длинную косу, на плечо. Сзади на шее, там где должны быть позвонки, у нее росли крошечные костяные шипы.       Он крепко зажмурился, лихорадочно посчитал в уме до пяти и открыл глаза, точнее, вытаращился на медсестру. Потом рывком сел. Бред! Девушек с шипами на шее не бывает. Вот она, горькая правда: он сошел с ума и лежит в психиатрической клинике.       В палату вошел невысокий светловолосый, одетый в черную рубашку и джинсы в тон мужчина лет сорока, подошел к кровати:       — Хаски, как ты?       Удивительно знакомый голос с легким иностранным акцентом.       «Хаски… хаски…» — эхом отдалось в ушах.       — Что такое? — мужчина перехватил его взгляд, обращенный на медсестру, и сразу все понял. — Вот оно что. Тебе не кажется, у нее и правда шипы. Не бойся.       — Так я не в… психбольнице?       — Нет, — мужчина тепло улыбнулся.       — Хаски — это мое имя?       — Да. Теперь тебя так зовут. А я Отто, твой куратор. Давай посмотрим, как поживают твои руки и ноги, — Отто разбинтовал его левое запястье и принялся восхищаться. — Поразительно, какая скорость восстановления! Швы почти зажили, за сутки!       — Что со мной случилось? — опять спросил он, пока Отто колдовал над его правой рукой. — Откуда швы?       — Мы зашили в твое тело датчики, чтобы видеть, что происходит. Не волнуйся, шрамов не останется, уже завтра все заживет.       — Зачем датчики? — он непроизвольно вздрогнул, когда пальцы Отто осторожно коснулись разбинтованной ноги и прошлись по швам на щиколотке.       - Мы изучаем уникальные организмы. Особенные, как ты.       — Что? Н-не понимаю…       Отто резко сменил тему:       — Ты голоден? Сегодня поешь легкую пищу, а завтра можно будет…       — Не хочу есть! — огрызнулся он. — Где я? Что происходит? Объясните! Это ведь не больница, правда?!       — Ладно, — спокойный голос мужчины, который назвался куратором, раздражал и пугал одновременно. — Это закрытая экспериментальная база, твой новый дом. Думаю, ты быстро привыкнешь. Главное — делай то, что говорят, и все будет хорошо. А вот и еда!       Медсестра бесшумно поставила на тумбочку поднос: овсянка в металлической посудине и пластиковый стаканчик с водой.       — Ешь, пока теплое, — негромко посоветовал Отто.       Волосы на затылке зашевелились от ужаса. Лучше бы он попал в аварию или, на худой конец, в психушку. Считал бы себя Наполеоном и получал успокоительное. Это лучше, чем быть подопытным кроликом — без памяти, без прошлого и будущего.       — Идите к черту! — от души послал он.       К его удивлению, и Отто, и медсестра молча покинули палату. Провернулся ключ в замке — в этом звуке чувствовалась безысходность.       Хаски свернулся калачиком на кровати, подложив под щеку забинтованную руку.       Вспомнить, ему нужно хоть что-нибудь вспомнить…       От попыток наладить контакт со своей памятью разболелась голова, и Хаски осторожно поднялся с койки, чтобы в движении отвлечься от боли. Несмотря на головокружение, ему все же удалось пройтись по комнате. В стене обнаружилась дверь в ванную комнату. Здесь тоже стояла видеокамера и отсутствовали окна.       Хаски долго, с наслаждением умывался холодной водой, жалея, что здесь нет зеркала. Может быть, собственное отражение помогло бы вспомнить? Неожиданно в палате сами собой погасли все лампы, кроме одной. В приятном полумраке Хаски героически боролся со сном и голодом — первым победил сон.       Очнулся он под звуки открывающейся двери: в палату вошла уже знакомая медсестра в сопровождении Отто.       Щурясь от яркого света (лампы опять включились полностью), Хаски сел в кровати. Медсестра поменяла старый поднос с нетронутой едой на новый и вышла, Хаски успел заметить тень сочувствия на ее лице. Это придало ему сил и решимости.       — Почему ты так и не поел? — мягко поинтересовался Отто, присаживаясь на краешек кровати.       — Не хочу есть. Не хочу здесь быть. Верните мне память, выпустите отсюда! — Хаски постарался вложить в голос максимальную ярость и напор, но, к своему стыду, сорвался в панику.       — Ты голоден, датчики не лгут, — Отто переставил поднос на кровать, осторожно подвинул к Хаски. — Что, кому ты пытаешься доказать — и, главное, зачем? К чему сопротивление? Дело в новой обстановке? Но теперь это твой дом, привыкай.       — Уж лучше умру от голода! — одним движением Хаски смахнул поднос на пол и впервые встретился взглядом с Отто. Глаза у куратора оказались насыщенного карего цвета, с багрецом в глубине. Глаза, излучающие внутреннюю силу. Глаза человека, умеющего получить то, что ему нужно.       — Я не дам тебе умереть, тем более, от голода. Не хочешь есть сам — будешь питаться насильно. Выбирай, что тебе больше нравится?       Дуэль взглядов продолжалась. Голос Отто звучал буднично, ровно, но от смысла слов по коже побежали ледяные мурашки.       — Хочешь, накормим через зонд. Если не будешь дергаться, все пройдет удачно. Есть еще клизма из питательных веществ, довольно унизительная процедура. Скажи, оно тебе надо?       Хаски наконец удалось разорвать зрительный контакт между ними.       — Садист. Псих! — прошептал он, судорожно комкая одеяло.       Отто не отреагировал на оскорбление и продолжил, теперь уже просящим тоном:       — Ну же, давай не будем усложнять друг другу жизнь. Не упрямься и ешь самостоятельно, по-человечески.       Хаски облизнул пересохшие губы. Горечь, полынный привкус. Вкус поражения. Он не смог защитить себя. Он сдался, сдался в самом начале, фактически без борьбы. Потому что был страх боли. Была слабость, голод. Был уверенный голос куратора, спокойно убеждающий в своей правоте.       Появился новый поднос: свежая овсянка, ароматный зеленый чай с жасмином. Он взял ложку так медленно, будто та весила по меньшей мере килограммов десять.       — Молодец, — улыбнувшись, похвалил Отто.       Когда Хаски сорвал надоевшие повязки с запястий и щиколоток, оказалось, что швы исчезли бесследно. Если под кожей и были датчики, то он, как ни старался, не разглядел их.       — Обычно на заживление уходит не меньше недели, а тут один день! У тебя особенный организм. Ты и сам до конца не понимаешь, насколько, — Отто говорил так, будто делился удивительным и важным открытием.       Но Хаски не обрадовался своей уникальности, даже наоборот — это вызвало острый приступ ужаса, смешанного со злостью.       — И что теперь? — он с вызовом глянул на куратора. — Будете исследовать меня под микроскопом, резать вдоль и поперек?       — Успокойся, — слегка улыбнулся Отто. — Никто не собирается истязать и мучить тебя до смерти. Будешь жить вполне комфортно и спокойно, ни в чем не нуждаясь.       — Я сбегу, как только смогу! — выпалил Хаски. И только потом понял, насколько глупо поступает, выдавая себя с потрохами.       Отто едва слышно вздохнул:       — Отсюда нельзя сбежать. Но если ты считаешь, что сможешь, то… Сегодня вечером я тебя выпущу. Найдешь выход — беги.       Хаски волновался, и на это у него были серьезные причины. Во-первых, он не знал, сколько ждать обещанного Отто «вечера». В палате не было часов, и, соответственно, такого понятия как «утро», «день», «вечер» здесь тоже не существовало. Во-вторых, с чего он взял, что куратор сдержит слово? Возьмет и просто отпустит лабораторную крысу на все четыре стороны? Вряд ли.       Медсестра принесла одежду: темно-синие джинсы, спортивную рубашку, кроссовки и даже куртку с капюшоном. И, наспех одеваясь, Хаски мигом забыл о подозрениях и позволил первым росткам надежды прорасти в своем сердце.       — Ну что, готов к прогулке? — Отто вошел в палату. — Надень куртку, на улице холодно.       Хаски поморщился:       — Спасибо, обойдусь.       — Как хочешь. Держи, — куратор протянул ему видавший виды смартфон. — В контактах мой номер. Звони, если понадоблюсь.       Хаски даже не пошевелился, переваривая странное предложение Отто. Вдруг до него дошло:       — В телефоне передатчик, по которому вы меня найдете, если я убегу! Не выйдет!       — Парень, передатчик у тебя вот здесь.       Отто вдруг оказался совсем рядом. Хаски инстинктивно отшатнулся, когда пальцы куратора пробежались по его затылку и надавили на выступающий из-под кожи бугорок:       — Седьмой шейный позвонок. Тут чип, по сигналу которого тебя легко найти. А мобильник все-таки возьми, пригодится.       Хаски без возражений положил смартфон в карман джинсов, уже зная наперед, что не будет им пользоваться.       — Можешь идти, — Отто посторонился, и в поле зрения Хаски попала открытая дверь палаты.       Коридор оказался широким и неожиданно светлым. Один его конец оканчивался тупиком, а вот другой… Лестница. Там была лестница, которая вела вниз, к выходу. На свободу! Хаски слепо и радостно рванулся туда, как щенок, которого спустили с поводка.       Лестничные пролеты пронеслись перед глазами одним размытым пятном. На периферии зрения промелькнула входная дверь. Хаски на полной скорости вылетел на крыльцо – и едва не растянулся на мокрых ступеньках, невидимых в сумерках. Трехэтажное здание плотным квадратом окружало лужайку с редкими деревьями. Ровно посередине расположился фонтан, и там маячила чья-то фигурка. Хаски прошлепал по грязи к фонтану; фигура подняла голову.       – Привет, – на белом мраморном ограждении сидела уже знакомая медсестра. Она вынула из ушей наушники. – Гуляешь?       – Вроде того, – пробормотал Хаски, отчаянно оглядываясь в поисках ворот, дверей, ограды, арки… словом, чего-нибудь, через что можно выбраться отсюда. Но ничего подобного не наблюдалось. Совсем.       – Выход можешь не искать, – девушка пристально следила за ним.       – Еще чего! – возмутился Хаски. Он пробежался по лужайке, оглядывая кирпичные стены, но те были абсолютно монолитны. Борясь с отвращением, возвратился в здание, взлетел по лестнице до чердака – дверь на крышу оказалась предусмотрительно заложена кирпичом.       – Ты только зря тратишь силы, – сочувственно произнесла медсестра, когда взмыленный Хаски снова выбежал на лужайку после блуждания по пустынным коридорам.       Надежда обрести свободу таяла, как снег под безжалостными лучами солнца. В душу вползала черная обреченность. Хаски не знал, сколько времени прошло с тех пор, как Отто выпустил его из палаты. На небе все ярче разгорались звезды, похолодало, и в чернильное небо с каждым выдохом поднимался пар.       – Пора спать. Пойдем? – девушке надоело наблюдать за бесплодными попытками Хаски найти лазейку во внутреннем дворе.       Хаски не ответил. Вся его энергия уходила на поиск. Он снова исчез в переплетениях широких коридоров, даже не удивляясь, почему никого не встретил на своем пути. Когда он в очередной раз приплелся на крыльцо, медсестры уже не было. Не было и надежды. Она погасла, а без нее внутри стало темно и холодно – как сейчас во внутреннем дворе.       От бессильной злости Хаски разбил смартфон Отто об стену – стало немного легче, но ненадолго. Сил, чтобы поддерживать себя если не надеждой, то хотя бы яростью, почти не осталось.              Рассвет полоснул по глазам багрово-золотистыми красками. Еще не одетые в листву, жалкие деревья жались по углам внутреннего двора. Белый фонтан спал и ждал весну. Хаски сидел на мраморном ограждении, глядя в никуда. Дорожки слез на щеках уже давно высохли, и теперь ему хотелось только одного: спать… как этот фонтан.       – Вставай, ты совсем окоченел.       Хаски отчужденно чувствовал, как ему на плечи с неотвратимостью судьбы легли теплые ладони. Потом их место заняла куртка.       – Пойдем, – голос с иностранным акцентом звучал мягко, но со скрытой силой. Хаски покорно поднялся.       – Выхода и правда нет, – прошептал он.