Быть свободным

      – Доброе утро. Вставай, я принесла поесть.       Хаски узнал голос медсестры, и, хотя хотел есть, даже не пошевелился. Вчера (ведь это было вчера?) он едва добрался до кровати. Не переодевшись, накрылся одеялом с головой и мгновенно отключился. Он хотел бы спать вечно, но явилась реальность и потребовала открыть глаза и встретиться с ней лицом к лицу.       – Вставай, соня. Ты спишь уже сутки. Отто беспокоится.       Хаски лишь глубже зарылся в кокон из одеяла. Здесь было душно – зато безопасно. Весьма условная защита из ткани, но все же здесь лучше, чем снаружи. И пусть Отто заставит его есть. Плевать.       – Ну же, вставай. Тут такая вкуснятина! – медсестра ткнула Хаски пальцем в бок.       – Ой! – Хаски рывком сел, прищурился от света. Медсестра сидела рядом и виновато улыбалась:       – Прости, я не специально. Зато подействовало, – она подмигнула. – Меня зовут Ника.       – Хаски.       Это имя раздражало и напоминало кличку, но что делать, если он не помнит своего настоящего имени? Ноздрей коснулись манящие ароматы отбивных и тушеного картофеля, и непроизвольно потекли слюнки. По сравнению с овсянкой, пахло божественно.       Убедившись, что Хаски принялся за еду, Ника тактично поднялась.       – Увидимся. Отто говорит, тебе можно гулять по вечерам. Так что, если хочешь, приходи во внутренний двор.       Хаски растерянно захлопал глазами. Тень умершей вчера надежды возникла прямо из ничего. Он-то думал, что навсегда замурован в этой светло-зеленой комнате.       Порадоваться возможности выходить на улицу и хоть как-то общаться с внешним миром Хаски не дали. Вместе с Отто в палату вошел незнакомец в бледно-голубом медицинском костюме.       – Это Кларк. Он будет проводить исследования.       – Завтра начинаем. Не бойся, больно не будет, – фальшиво улыбнулся Кларк. – Ну, может, чуть-чуть… Мы знаем, ты плохо переносишь боль.       Хаски насторожился. Смутно знакомый холодный голос Кларка, равнодушные серые глаза – чутье подсказывало, что от этого человека лучше держаться подальше.       – Я не буду участвовать ни в каких исследованиях, – тихо и раздельно произнес Хаски. Наверно, он непроходимый тупица, если все еще считает, что в этом месте к его мнению будут прислушиваться. Кларк будто не слышал, деловито сверяясь со своими бумагами.       – Рано или поздно придется, – мягко заметил Отто.       – Ну так заставьте меня! Добровольно я отказываюсь, – Хаски изо всех сил старался, чтобы его голос не дрожал.       – Это можно устроить, – ровный тон Кларка не сулил ничего хорошего.       – У меня есть идея получше, – Отто задумчиво смотрел на Хаски. – Давай договоримся на взаимовыгодных условиях. Ты проходишь исследования – мое условие. Какое твое?       – Хочу быть уверен, что со мной ничего не случится! – выпалил Хаски. Это звучало по-детски наивно – как если бы Красная Шапочка требовала гарантии несъедения от Серого Волка. Кларк хмыкнул.       Как ни странно, Отто согласился:       – Хорошо, договорились.       – Почему я должен вам верить? Вы все тут заодно! – Хаски понимал, что искушает судьбу, но остановиться не мог: недоверие так и поднималось изнутри.       – Я здесь для того, чтобы помогать тебе, – терпеливо объяснил Отто. – Не упрямься.       Вспышка внутренних ощущений. Спокойные теплые волны, как солнечные лучи на коже… Хаски почувствовал, что Отто не лжет. Страх и сомнения не ушли, но, странное дело, на душе стало легче.       – Ладно, – осторожно согласился он.       Хаски едва дождался "вечера", когда Отто выпустил его на прогулку. Безропотно надел куртку и принял из рук куратора новый смартфон – действительно новый, в отличие от предыдущего.       – Надеюсь, этот ты не разобьешь.       Хаски хотел привычно огрызнуться, но вовремя сдержался. "Я здесь для того, чтобы помогать тебе."       Окрашенные светло-кофейной краской пустынные коридоры напоминали больничные, если бы не отсутствие окон и видеокамеры на каждом шагу. Хаски упрямо называл это место больницей. "Экспериментальная база" , слово, которое упоминал Отто, – слишком грубо и безнадежно, а как раз надежду ему сейчас нужно беречь всеми силами.       Хаски медленно шел по коридору, пристально вглядываясь и вслушиваясь в окружающую реальность. Тишина. Лампы дневного света включены через одну. Вереница одинаковых дверей, на металлической поверхности каждой – набор букв и цифр. Шифр или номер? Чувства обострились до предела. И неожиданно оказалось, что вокруг полно звуков. Шорох работающего кондиционера, отзвук далеких голосов, эхо шагов...       Хаски уже ступил на лестницу, ведущую во двор, но резко остановился, будто его потянули назад невидимыми ремнями. За ближайшей безликой дверью что-то было.       Живое. Но не человек. Оно беспокойно ворочалось в глубине комнаты, и Хаски ощущал боль этого существа так же отчетливо, как недавно чувствовал правду Отто.       Сверху на лестнице послышались голоса: похоже, сюда спускались Отто и Кларк. Сглотнув тошноту, Хаски с трудом отвлекся от загадочной двери и направился во внутренний двор.       Остаток вечера они с Никой болтали ни о чем, слушали музыку и смотрели на крупные, удивительно красивые звезды.       – У меня есть телескоп, – похвасталась Ника. – И астрономический атлас. Хочешь, завтра принесу? Будет интересно.       Хаски вяло согласился. Завтра… У Ники оно есть. А у него завтра какие-то "исследования".       – Слушай... – осторожно протянул он, – а кто такой Кларк?       Ника покачивала головой в такт музыке.       – Генетик, иммунолог. Если бы не он, я и дальше гнила бы в интернате для инвалидов. Я не могла ходить, а он забрал меня сюда и вылечил. Теперь работаю здесь.       – А твои шипы... это...       Видя пораженное лицо Хаски, Ника с улыбкой пожала плечами:       – Побочный эффект. Мелочи, правда?       – Ну да, – едва слышно выдохнул Хаски. Что же ждет его самого после экспериментов Кларка? Костяные наросты на шее или что похуже?       Ночью Хаски отчаянно не спалось. Он пожалел, что не одолжил у Ники плеер: музыка помогла бы отвлечься от мрачных мыслей. Хорошие воспоминания тоже могли сослужить свою службу, поэтому Хаски изо всех сил пытался вспомнить свое детство: улыбку мамы, голос отца, друзей по двору или, на худой конец, свою любимую игрушку – и не мог.       Утром Ника по его просьбе принесла плеер и свое карманное зеркальце; Хаски надеялся, что память прояснится, когда он посмотрит себе в глаза.       – Колющие и режущие предметы в палате запрещены,– прошептала Ника, торопливо протягивая зеркальце и косясь в сторону камеры. – Давай быстро.       Хаски жадно вгляделся в свое отражение. Тонкие черты лица, короткие темные волосы, ярко-голубые глаза… Никаких воспоминаний. Он видел самого себя – и только. Естественно, это не прибавило ни настроения, ни сил.