Божество из книжной лавки

Они выезжают на рассвете, чтобы застать врага врасплох. Около десятка людей в черном без лишних меток и формы быстро рассаживаются по машинам — так слаженно, будто они обученные спецы, а не уличная банда. Се Лянь едет вместе с Хуа Чэном, уже знакомым неприметным водителем и каким-то парнем с бритой головой. Эмин послушно сидит в ногах, положив голову на колено, и Се Лянь бездумно чешет его за ухом. Город пролетает мимо, за окном начинают тянутся однотипные складские здания. — Гэгэ, прошу, держись позади. — шепчет Сань Лан, открывая дверь машины. Се Лянь кивает ему и делает, как велено, пропуская вооружённых людей вперёд. Тревога сжимает горло, когда одинаково-чёрные фигуры ныряют в приоткрытую дверь серого здания и исчезают во тьме. Даже Хуа Чэн сегодня весь в чёрном, сливается с толпой так, что со спины не различить. Изнутри раздаются хлопки выстрелов — один, второй. После третьего всё стихает. Придерживая Эмина за ошейник, он медленно входит в здание. Пёс ворчит, скаля зубы, словно хочет тоже броситься в бой — и он бы наверняка это сделал, судя по шрамам на его шкуре, но Се Лянь не пускает. Так спокойнее. Прямо у входа возле обшарпанной стены лежит неподвижное тело с залитым кровью лицом — Се Лянь отворачивается, проходя мимо. Ему не страшно, он просто не уверен, как стоит относиться к происходящему. Засевшая здесь банда торговала наркотиками, они, несомненно, заслужили наказание, но ведь они всё ещё живые люди… Однако ему хорошо известно, что поступать по справедливости и закону не всегда удаётся — иногда на это просто нет времени. Се Лянь идёт на звуки. Из глубины коридора доносятся крики, глухие удары и приглушённые стоны, но постепенно их становится всё меньше. Свет нигде не горит, а стены с облупившейся краской сплошь исписаны нецензурными надписями. Под ногами хрустят осколки бутылок и грязных шприцов, воняет мочой и гнилью. Из этого места хочется бежать, потому что даже просто пребывая в нём ты ловишь себя на ощущении, что потом не сможешь отмыться, но Се Ляня сюда привело слишком важное, личное дело, от которого нельзя отступить. В лабиринте замусоренных коридоров он почти минует нужный поворот, когда его вдруг хватают за руку. Он вздрагивает, но почти сразу над ухом раздаётся знакомый успокаивающий голос: — Гэгэ, мы схватили его. Сюда. Он кивает. Неосознанно сжимает руку Сань Лана покрепче, подпитываясь от него уверенностью, и входит в комнату, словно ныряет в прорубь.

***

Дверь спальни отворяется — резко, без стука. Цинсюаню не нужно даже поворачивать голову, чтобы понять, кто там. Слуги так не ходят. Он продолжает бесцельно смотреть в стену, где на глянцевом постере из журнала плещется всегда голубое море. — Цинсюань! Он пообещал себе держаться стойко и равнодушно, но голос брата всё равно заставляет вздрогнуть. Роль холодной ледяной глыбы безнадёжно испорчена, поэтому он всё же оборачивается. Ши Уду стоит рядом с чашкой в руке. — Выпей, мне пора на работу. Цинсюань мотает головой. Длинные ухоженные волосы сейчас в беспорядке путаются, превращаясь в воронье гнездо; наверняка потом придётся срезать, но сейчас это не имеет никакого значения. Ши Уду протягивает чашку и Цинсюань порывисто бьёт его по руке. Чашка летит на пол и со звоном разбивается, в тон ей звенит и надтреснутый голос Цинсюаня: — Отпусти меня! Слышишь? Мне уже не десять лет, я сам могу за себя решать! — Взрослый, значит? От тебя требовалось всего лишь не приближаться к этому человеку. Я потакал всем твоим капризам! Хотел эту дурацкую школу моделей, вертеть задницей перед камерой — пожалуйста! Отдельная квартира, съёмки во Франции — тебе было всё время мало? Я едва поднял нашу компанию после банкротства, а тебе обязательно надо всё похерить? Старший брат распаляется всё больше, так что Цинсюань уже не узнаёт его. Он слушает, смотрит на Ши Уду, но словно не понимает, на каком языке тот говорит — в голове вертится лишь одно, как заезженная пластинка повторяясь снова и снова: — Но это же Мин-сюн. Я должен с ним поговорить. — Какое нахер поговорить? Ты головой ударился?.. — брат явно хочет сказать что-то ещё, но ему звонят. Вибрация телефона едва слышна за руганью, и всё же Ши Уду сразу вынимает его, испепеляюще смотрит на Цинсюаня и выходит из комнаты. — Стой! Сначала выпусти меня! Ты не имеешь права… — Цинсюань дёргается следом, но остаётся беспомощно сидеть на кровати. Его левую лодыжку охватывает кольцо, а от него цепочка тянется к решётчатому изножию, приковывая пленника к месту. Щёлкает замок на двери и с той стороны доносится приглушённый голос уже не брата, а директора Ши, который отвечает на звонок — холодный и совершенно безэмоциональный.

***

Се Лянь чуть морщится, когда от резкого удара голова его братца отскакивает назад, будто кожаный мяч. Ему нечего сказать. Человек, привязанный к стулу, выглядит уж слишком на него похоже, в детстве про них часто говорили «одно лицо», но сейчас, когда это лицо залито кровью, а левый глаз уже заплыл, сходство почти пропадает, остаётся только лёгкое отвращение глубоко в груди. Юноша, когда-то щеголявший лучшими нарядами, ученик престижного вуза и ребёнок уважаемой семьи, сейчас одет в драные джинсы и настолько замызганную майку, что её постеснялся бы и уличный попрошайка, а на его голове — копна сальных волос, выкрашенных в зелёный на макушке и выбритых по вискам. С красными от крови губами он похож на помешанного клоуна из фильма, но его самого это ни капли не волнует. Ци Жун настолько обдолбан, что всё ещё глупо хихикает и, кажется, вообще не осознаёт вопроса, когда Хуа Чэн по слогам цедит: — На. Кого. Ты. Работаешь?! Последнее слово совпадает с новым ударом, от которого голова вновь запрокидывается. Смех переходит в бульканье, Ци Жун выплёвывает сгусток крови и вместе с ним вырванный из губы пирсинг, но все также скалит зубы: — Завидуешь моему хозяину? Куда тебе до него! Скоро весь город будет принадлежать ему. А потом и весь Китай! — И ты думаешь, что тогда ему ещё будет до тебя хоть какое-то дело? — не выдерживает Се Лянь. Он ведь почти забыл, насколько Ци Жун может быть невыносимым, а за те годы, что они не виделись, кажется, с ним стало ещё тяжелее. Их матери были родными сёстрами, они росли в одном доме, но сейчас, видя взгляд давно съехавшего с катушек наркомана, Се Лянь не чувствует к нему ничего родственного. Привязанный крутит головой, пытаясь понять, кто говорит. Его глаза расширяются от удивления, а в голосе добавляется уверенности. — Брат! Что ты тут забыл? Это же мой царственный брат! Ой, уже не царственный! Ха-ха. Но я всё ещё почитаю тебя, смотри даже заказал твой портрет! Он нервно кивает в сторону, будто дёргается в истерике. Там, в углу, действительно висит большая, в половину человеческого роста, картина. Неизвестный художник передал почти фотографическое сходство, но изображённый человек настолько карикатурен, что это больше похоже на издëвку, а весь холст утыкан разноцветными дротиками, будто мишень для дартса. Се Лянь только и замечает, как Сань Лан сжимает кулаки, так, что на его руках вздуваются вены, а в следующий момент Ци Жун уже летит на пол вместе со стулом. Сань Лан хватает его за шиворот, заставляя вновь посмотреть наверх, а потом вбивает головой в пол. Слышится хруст и сиплый хрип. Этого Се Лянь уже не может стерпеть — он понимает, что вмешиваться в мафиозные разборки себе дороже, но сам становиться их причиной не намерен. — Сань Лан, остановись! Хуа Чэн, кажется, не слышит, поэтому он подходит ближе и кладет руку ему на плечо. Придвигается, почти обнимая. Юноша вздрагивает, поднимая взгляд — в нем полыхает такая ненависть, что можно обжечься, но постепенно он берет себя в руки и отступает. Настает тишина, в которой плохой пародией на цирк слышится придушенное хихиканье. — Так этот паршивый пес Хуа Чэн теперь у тебя на поводке! Как же так получилось, он что, совсем ослеп от твоей красоты, братец? Ах да, у него же и так всего один глаз! Се Лянь чувствует, как ярость затапливает уже его самого и, делая шаг вперёд, сам впечатывает кулак прямо в окровавленный рот. Ци Жун ненадолго затыкается, уставившись на него выпученными глазами, будто увидел привидение. Се Лянь отступает, потирает саднящие костяшки, размазывая по ним кровь. Ему немного стыдно за свою несдержанность — не перед братцем, перед своими мёртвыми родителями и ещë немного перед Сань Ланом, — но он не жалеет и сделал бы это снова. — Можешь ругать меня, если тебе так хочется, но насмехаться над чувствами Сань Лана не смей! — Гэгэ?.. — ошарашенно раздаётся позади, и Се Ляню становится ещё более неловко. Он отступает в сторону. — Мы ведь должны узнать, кто поставляет ему наркотики, верно? Не буду мешать, лучше посмотрю вокруг, вдруг найду что-то полезное! — поспешно объявляет он и собирается ретироваться. Из притона Се Лянь вылетает почти бегом, не глядя по сторонам. Ему мерзко и тошно от всего, что он там увидел, и дело даже не в том, докуда иногда опускаются люди, а что некоторые из этих людей — его кровная родня. На улице прохладно, но стены кучно построенных зданий защищают от промозглого ветра. Он плотнее наматывает шарф, выдыхает облачка пара и смотрит в чернильную тьму неба, не моргая. Хочется побыть наедине с собой, но позади вновь хлопает дверь. Се Лянь оборачивается, но Хуа Чэн, видимо, все еще занят, потому что вместо него через двор идет тощий парнишка с черной медицинской маской на лице. По этой маске Се Лянь и узнает его — уже видел раньше, еще в казино, хотя и не разговаривал с ним ни разу. — За мной не нужно присматривать. Парнишка зябко кутается в олимпийку, и Се Лянь сразу же жалеет о том, что встретил его так резко. — Я и не собирался. Босс велел глянуть, нет ли недобитков. Се Лянь морщится от того, как это звучит. Да, они здесь не для визита в гости, и люди Ци Жуна получили свое не просто так, они ведь продавали наркотики в казино Хуа Чэна… И все же решение проблем грубой силой ему не по душе. Даже этот парнишка, хоть и выглядит таким юным, что ему едва ли дашь восемнадцать, явно поучаствовал в общей драке: под правым глазом красуется фингал, а на лбу кровавая ссадина. Видя это, Се Лянь нащупывает в кармане влажную салфетку. — У тебя кровь. Позволь помогу… — он начинает протирать лицо юноши, осторожно сдвигает маску ниже, но уже надорванная резинка лопается и маска падает вовсе, обнажая бугристые темные следы от старого ожога. Юноша резко отскакивает, поднимая руки к лицу. — Прости-прости! Я не специально, честно! — Се Лянь и сам почти пугается, не от вида чужих шрамов, но от неожиданности. — Больше не буду тебя трогать, извини. Как тебя зовут? Юноша несколько секунд стоит неподвижно, только таращится округлившимися черными глазами, будто захваченный врасплох растрепанный щенок, но хотя бы не убегает прочь. — Лан Ин. Фамилия кажется знакомой, он точно уже слышал ее где-то раньше, но вспомнить не получается, да и обстановка не располагает к воспоминаниям. Мало ли людей он знал прежде? Се Лянь, пытаясь сгладить неловкость, смущенно улыбается. — Приятно познакомиться, Лан Ин. Меня ты наверняка и так знаешь, и все же мое имя Се Лянь… Я не то чтобы принадлежу к банде, но я друг Сань Лана. Будешь моим другом тоже? Это вырывается само собой. Паренёк хлопает глазами, будто услышал нечто непереводимое. Ему бы сидеть на уроках, а не таскаться по бандитским разборкам, но не Се Ляню давать советы в таких вещах. Пока Лан Ин думает, Се Лянь оглядывается по сторонам. Утреннее солнце заливает серый двор, будто в насмешку подсвечивая самую неприглядную сторону города. Территория здесь похожа на свалку, полную всякого хлама, серый бетон и серые облезлые стены будто поглощают краски и жизненные силы, даже чахлые кустики у забора покрыты серой пылью и пригнуты к земле, но что-то всё же теплится среди них — в тишину двора врывается посторонний треск. Не со стороны здания, где люди Хуа Чэна уже успели навести свой порядок, но прямо здесь, под открытым небом. Лан Ин тут же вскидывается, как ищейка. Вытаскивает из кармана кастет и, сжимая его, подозрительно оглядывается. Он одновременно с Се Лянем замечает, как из груды сваленных в углу ящиков вываливается один, но успевает первым кинуться туда и даже не замечает предупреждающий окрик. Парнишке не откажешь в храбрости, но уж очень отчаянно он действует… Спустя минуту возни Лан Ин кряхтит и вытаскивает на свет чумазого мальчонку — тот пытается улизнуть, но его крепко держат за шиворот. Се Лянь ахает. Откуда взяться ребёнку в притоне? Он такой тощий и маленький, что похож на взъерошенного воробья, и сердце Се Ляня сразу сжимается от жалости. Он садится перед мальчиком на корточки, протягивает руку и осторожно отряхивает его одежду от налипшего мусора. — Малыш, как тебя зовут? Лан Ин, пожалуйста, отпусти его воротник, ему ведь неудобно. Мальчонка таращится на него, как испуганный зверёк, но действительно остаётся на месте даже когда Лан Ин разжимает хватку. Молчит, закусив губу, однако не плачет. — Что с ним делать? Вопрос, несомненно, важный, но ответа у Се Ляня нет, и он только потирает точку между бровей. Если родители мальчика бандиты и наркоманы, то оставлять его с ними просто небезопасно, но и забрать просто так — всё равно, что похитить. Возможно, он мог бы обратиться за помощью к Цзюнь У или Фэн Синю, но после недавнего побега из-под охраны смотреть им в глаза было бы слишком стыдно... — Хорошо, давай вернёмся к Сань Лану и обсудим всё вместе. Здесь его всё равно оставлять нельзя.