Божество из книжной лавки

В самом «Доме блаженства» лишь две спальни — во время проекта никто не предполагал, что здесь будут постоянно жить, но Хуа Чэн так и не обзавелся другой квартирой и до сего момента вообще не задумывался об этом. Се Лянь выходит из душа, кутаясь в пушистый халат, который только перед их возвращением успели привезти, вытирая ещё мокрые волосы. — Сань Лан, мне правда уместно оставаться здесь ещё на одну ночь? Всё-таки это твой дом… Он выглядит таким забавным в этот момент — растрëпанный, немного покрасневший, не то от горячего пара, не то от смущения. Глядя на него, Хуа Чэн с трудом сдерживает улыбку и нарочно затягивает паузу, прежде чем ответить. — Гэгэ, дом — это место, где тебя кто-то ждет. Или где ты ждёшь кого-то. А это… Всего лишь комната отдыха. Оставайся хоть насовсем! Се Лянь негромко смеётся в ответ, бормоча «не стоит, не стоит», но в глубине его глаз мелькает чуть заметная тень печали, и Хуа Чэн мысленно даёт себе оплеуху — наверняка своими необдуманными словами он лишь напомнил о том настоящем доме, который Се Лянь потерял из-за Безликого. Возможно, все потому, что у него никогда не было семьи, и он не знает, какого это. Родители, зачавшие его, конечно, были, но называть их семьёй, язык не поворачивается — в том доме он никогда не чувствовал себя в безопасности, не говоря уж о каких-то мифических любви и заботе. Пауза начинает затягиваться — совсем чуть-чуть, но это уже ощущается в воздухе легким напряжением. — Сань Лан, ты не одинок. У тебя есть твой «нефрит», и вот Эмин, и наверняка ещё много друзей… — Вдруг выдаёт Се Лянь и неловко улыбается. — И даже я, хотя от меня мало прока. Ты обязательно найдёшь свой дом, в котором тебя будут ждать! — Гэгэ, ты… — его голос хрипит, словно пересохший, и он понижает его почти до шёпота. — Я действительно не встречал людей, столь же добрых, как ты. Се Лянь растерянно потирает точку между бровей. — Это вовсе не доброта. Ты так стараешься мне помочь, конечно я желаю тебе счастья! На самом деле мне ведь тоже есть о чём жалеть, я не такой безгрешный… Знаешь, когда Безликий творил свои бесчинства, я убеждал людей выступить против него, и… На моих руках осталось столько крови! На этих словах в глазах Се Ляня мелькает настоящая неприкрытая боль, и Хуа Чэн невольно задерживает дыхание. В его сердце поднимается буря: он чувствует щемящее тепло от того, что Се Лянь готов делиться с ним самым сокровенным, но ему больно видеть слезы на красивом лице. Он осторожно гладит по волосам, словно птицу, которую легко спугнуть неосторожным движением. — Гэгэ, прошу, не надо винить себя в чужих поступках. Если эта мразь навредила кому-то, чтобы ранить тебя, то и виноват в этом только он, не ты! Эта кровь не на твоих руках. Се Лянь вздыхает. Как очень усталый человек, который уже устал объяснять другим свою точку зрения. — Ты прав. С тех пор прошло много времени и мои сожаления уже ничего не исправят, даже если я буду каждый день просить прощения на их могилах. Но я по крайней мере могу сделать всё возможное, чтобы эта трагедия не повторилась снова… Сань Лан, пожалуйста, пообещай, что когда мы узнаем, кто стоит за всем, ты не полезешь на рожон и позволишь полиции во всём разобраться. Се Лянь становится слишком серьёзным, когда говорит это, хотя оба они понимают, что предостережения здесь — пустая трата времени. Хуа Чэн закрывает единственный глаз, не в силах слышать, как Се Лянь с лёгкостью говорит о своей вине. Сань Лан не мог знать всего, он не был посвящён в дела тех дней и лишь позже раскопал некоторые детали, но он точно знает одно — явившееся ему божество заслуживает непревзойдённой верности, и на губах проскальзывает улыбка. — Гэгэ, ты знаешь, кто я такой, но всё ещё думаешь, что меня легко убить? Или те копы так нелестно отзывались о Кровавом Дожде? Хуа Чэн смеётся, хотя кажется, что повод весьма сомнительный. Он прошел по трупам, чтобы выбить своё нынешнее положение — конечно, не в тех масштабах, что и Безликий Бай, но порой не менее решительно. И сейчас он говорит с полным убеждением, не терпящим возражений. Пожелай кто-нибудь остановить его — тому следовало бы тридцать раз подумать, прежде чем переходить дорогу… Но Се Лянь не поддаётся на самоуверенный вид и озабоченно хмурится. — Я понимаю, что ты сильный и влиятельный, но тот человек… Если он не просто подражатель, а в самом деле наследник Безликого, если у него есть хоть часть тех же способностей и те же методы… Сань Лан, раньше я не смог защитить других людей от него, но послушайся меня и отступи, когда придёт время. Они смотрят друг на друга так, словно сошлись в отчаянном поединке, в глазах горит упрямство и неотступная, твёрдая убеждённость стоять на своём: один уже повидал истинную жестокость и теперь ни за что не позволит ей повториться вновь, другой наивно уверен, что в мире нет силы, способной остановить его на пути к цели. Хуа Чэн говорит медленно, негромко, но совершенно не задумываясь, позволяя своему сердцу подбирать слова самому. — Всё это время я шёл вперёд, потому что помнил твой пример. Если твоя цель защитить кого-то, то моя цель — лишь ты один. Я построил сеть казино, потому что поиски требовали денег, собрал под своей рукой целую группировку, потому что были нужны люди. Я стремился стать лучше, чтобы не разочаровать тебя при следующей встрече. А что теперь? Если сдаться, это всё просто не имело смысла. Вся жизнь его не имела смысла, если сейчас он отступится от того, кто столько лет удерживал его в этом мире, поэтому Хуа Чэн упрямо не собирается разжимать рук. Се Лянь отвечает ему долгим задумчивым взглядом, и… Кажется, понимает. — Сегодня был долгий день, — произносит он. — Давай спать, Сань Лан. К этому времени белая кошка, что сопровождает Се Ляня на протяжении последних нескольких лет, уже уютно потягивается на подушке. Жое привыкла к частым переездам и не боится чужих людей, поэтому лишь слегка приоткрывает один глаз, когда кровать рядом с ней прогибается от того, что Се Лянь садится на край. Он не может удержался и легонько чешет её за ухом. Похоже, до сих пор дремавший в углу Эмин решает, что пришла и его очередь, потому что без промедления подскакивает к Се Ляню и подсовывает морду под его руку с другой стороны. — О, ты тоже? — Се Лянь смеётся, Жое немного напрягает спину, но не двигается с места, как будто ничего необычного не происходит. Се Лянь уже тянется погладить Эмина, но тут его отвлекает довольно грубый окрик — без следа былой мягкости Хуа Чэн подзывает пса и выдворяет из комнаты. Эмин опустив голову, послушно бредёт прочь. Се Ляню мгновенно становится его жаль. — Сань Лан, ты должен быть мягче со своим питомцем, Эмин ведь не сделал ничего плохого! Под его трепетным взглядом Хуа Чэн внезапно ощущает собственную беспомощность, но всё же неохотно возражает: — Гэгэ, не балуй его. Эмин все же бойцовский пёс, а не просто домашний любимец. — Сань Лан, разве можно так говорить? Посмотри, он ведь тянется к ласке… За что ты с ним так груб? В этом простом вопросе не звучит скрытого смысла, Се Лянь действительно говорит лишь о собаке — с лёгким упреком нерадивому хозяину, но искренним желанием дать верный совет, и Хуа Чэн замолкает. Пусть речь идёт о собаке, но в груди что-то сплетается в колючий ледяной ком, словно речь на самом деле о нём.

*** четыре года назад ***

— Босс, вы действительно хотите убить всех заложников? — раздаётся неуверенный голос. В комнате повисает напряжение, стоящие в ряд мужчины переглядываются, на грубых неотёсанных лицах мелькает тень сомнения. Вдруг резкий звон стекла заставляет их инстинктивно вздрогнуть — высокий стакан летит в стену, разбрызгивая недопитое пиво, и оглушительно взрывается веером мелких осколков. — Я так и сказал! Идиоты! — грузный мужчина с побагровевшим лицом таращится на застывших подчинённых. — Идите и избавьтесь от них, быстро! Умин стоит позади неровного строя. Он ещё слишком молод, чтобы считаться полноправным членом банды, здесь у него даже нет имени — только это короткое прозвище, — но его цепкий взгляд упрямо возвращается к мужчине за столом. Да Кунь. Негласный хозяин этого городишки, поднявшийся от простого контрабандиста до управляющего чёрным рынком. Жестокий, мелочный и злопамятный, он все же обладал достаточным умом и решимостью, чтобы прижать к ногтю или разбить прочие банды центрального района. Никто здесь не смеет ослушаться его, но также ни у кого не хватает духу, чтобы взять пистолет и хладнокровно выстрелить в сжавшихся в углу людей — двух женщин и трёх маленьких ребятишек, чьи руки надёжно связаны пластиковыми стяжками. Они уже перестали плакать и только хватаются друг за друга. Их взгляды испуганно бегают между стоящими людьми, и те неуверенно отворачивают лица — они привыкли к уличным дракам, к перестрелкам с такими же бандитами или матерыми офицерами, но даже им становится не по себе от приказа вот так ни с того ни с сего убить детей. Да Кунь ждет, его брови хмурятся, и тут Умина внезапно выталкиыают вперёд. Он и так стоял позади всех, а теперь оказывается всего в паре шагов от заложников. В руку суют пистолет, холодный и тяжёлый, как и сама ситуация. — Давай, малец, докажи свою преданность. Он не отводит глаз. Смотрит в упор на женщину, которая трясущимися руками закрывает лицо дочери, и сжимает пистолет так, что костяшки белеют. Внутри что-то щелкает, как спущенный курок, волнение уходит, оставляя в душе лёгкую беспечную пустоту — решение принято, и с неё будто падают цепи. Умин разворачивается, швыряя пистолет на пол, в напряженной тишине звук падения на бетонный пол звучит как гром среди ясного неба. — Я не стану. — Что?!.. — Да Кунь задыхается от гнева. — Ты! Ничтожество! Да как ты смеешь?!.. Его голос грохочет, как горное эхо в стенах комнаты, никто не смеет поднять глаза в этот момент, только Умин не отводит взгляд, по-прежнему уверенный в своём выборе. — Эй, Жуань! А ну-ка сломай ему палец. Если будет ещё гавкать, выколи глаз! Один из людей Да Куня выступает вперёд, разминая руки. — Зря ты так, парень, — произносит он почти сочувственно. По мнению Умина, Жуань не слишком плохой человек, но он никогда не ослушается босса, потому что боится его до чёртиков. Могло быть хуже. Всего несколько секунд растягиваются до иллюзорной вечности. Жуань двигается медленно, словно нехотя, и Умин легко отталкивает его, уворачивается, но не пытается бежать, не отступает, а наоборот бросается вперёд. Хватает со стола Да Куня перочинный нож, сжимает его в кулаке и поднимает к своему лицу. — Пусть я никто, но я никогда не опущусь до того, чтобы убивать детей! Говоришь, одного глаза достаточно, чтобы доказать мои намерения? — кончик ножа приближается к широко распахнутому глазу. — Тогда я сам сделаю это. Он не раздумывает, не колеблется, в этот момент его разум как никогда спокоен и ясен, но в мыслях царит звенящая пустота. По щеке стекает кровь — сначала одна капля, затем вторая, превращаясь в маленький ручеек и капая на чёрную ткань рубашки. Мир вспыхивает острой болью, которая отдаётся где-то в затылке, обзор резко смещается, будто справа выключают лампочку, но Умин все также стоит на месте, будто ничего не произошло. Медленно опускает нож. В комнате повисает небывалая тишина, даже Да Кунь бледнеет и вжимается в своё кресло, словно увидел призрака. Его не пугает вид крови, он видел её уже бессчетно раз, но то, с каким нечеловеческим хладнокровием этот мальчишка калечит себя, вызывает суеверный ужас. Когда Умин делает крошечный шаг вперед, чтобы положить нож обратно, босс дергается и едва не вскрикивает. — Этого достаточно? — пустой безэмоциональный голос раздаётся в полной тишине. Все смотрят на Умина, не смея даже шелохнуться, пока он, словно в каком-то трансе, стоит перед столом босса с окровавленным лицом. Наверное, подними он сейчас пистолет, чтобы убить Да Куня, никто также не попытался бы ему помешать, и даже рослый Жуань не горит желанием связываться с тем, кто готов выколоть себе глаз ради принципа. — Тогда отпусти их.

***

Вспышка. Грохот. Крик. Некогда роскошная резиденция главы черного рынка медленно превращается в декорации боевика: кровь заливает мраморный пол, с грохотом бьются стекла, пули безжалостно сдирают дорогую дизайнерскую штукатурку. На ступенях лестницы лежит мертвое тело, остекленевшим взглядом встречая входящих. За лестницей, в коридоре, ещё одно привалилось к запертой двери — бедолага так и не успел открыть её, чтобы скрыться от пуль. В тишине, почти оглушающей после яростной перестрелки, раздаются нестройные шаги. Несколько человек прочесывают уже захваченный особняк, заглядывают в пустые комнаты. Впереди них — совсем молодой парень с повязкой на лице, который движется решительно и быстро, словно уже проделывал это много раз. За ним следуют бывшие подчинённые Да Куня, без зазрения совести выступившие против своего же босса, и среди них выделяется ростом тот самый Жуань. Он смотрит на мальчишку перед собой немного удивленно, словно сам не вполне понимает, как так получилось — этот юнец взялся неизвестно откуда и, не имея ни покровителя, ни денег, вдруг решился бросить вызов всеми признанному авторитету. Он походил на богомола, выступившего против воробья, и эта затея сразу была обречена на провал, но его неожиданно поддержали все те, кто давно уже имел обиды на Да Куня, но до сих пор боялся поднять голову. Умин с его непоколебимой решимостью, как будто вовсе не имеет чувства страха. Его рука ни капли не дрожит, когда он жмёт на курок, в его уцелевшем глазу нет ни тени сомнения, и эта непоколебимая уверенность внезапно зажигает пламя в чужих сердцах. Банда раскалывается, восстание вспыхивает, как бензоколонка от спички, и более десяти лет правления Да Куня враз обращаются пеплом, который медленно оседает под ногами — прежний босс получает пулю в лоб и его просто перешагивают, как мусор. Умин обходит его особняк, методично осматривая комнаты, чтобы исключить возможность засады. Несмотря на юность, он действует очень разумно, словно по давно спланированному сценарию: делит своих людей на группы, отправляет на разные этажи, ставит часового у камер. Последние телохранители Да Куня прекращают сопротивление. Он распахивает дверь ногой. За ней — очередная спальня, обставленная с непомерной роскошью, плоский экран телевизора во всю стену и широкая кровать с алым бельём. Но стоит открыть дверь, как изнутри слышится утробное рычание и здоровенная чёрная тень бросается на вошедшего. Умин едва успевает закрыться рукой, как зубы глубоко впиваются в его предплечье. Он отшатывается под весом собачьего тела, пытается сбросить её с себя, ударить по голове, но псина всё ещё остервенело рвет зубами его руку, будто для неё нет ничего важнее этого. Секундная борьба прерывается оглушительным выстрелом — звук все еще висит эхом в воздухе, когда собака, наконец, обмякает, и Умин сбрасывает её на пол. Она ещё подëргивает лапами, но конвульсии быстро затихают и она остаётся лежать. Жуань, стоящий позади, медленно опускает пистолет и издаёт нервный смешок: — А я-то думал, куда босс дел свою любимую суку. В наступившей тишине раздаётся только жалобный писк — странный, неуместный, от чего все начинают оглядываться в поисках его источника. В углу комнаты, за кроватью, кто-то возится, и тонкие звуки, которые доносятся оттуда, похожи на плач. Умин, зажимая раненую руку, подходит ближе и опускается на корточки — из-под кровати на него смотрят три пары блестящих глаз, скулëж усиливается, будто осиротевшие щенки могут что-то понимать. Они забиваются глубже, пытаются спрятаться, взвизгивают, но в этот момент один из них вдруг отстаёт и делает шаг назад. Робко, неуклюже, приседая на задние лапы, он вылезает из-под кровати и поднимает голову, глядя прямо на Умина. Единственный глаз юноши встречается с испуганным, но любопытным взглядом щенка, который тоже смотрит на него только одним глазом — второй у него отсутствует, вероятно, с рождения, и в этом совпадении прослеживается насмешка судьбы. Его отвлекает голос. Один из людей, посланных прочесывать первый этаж, входит в комнату. — Все чисто. Найдено трое живых, они сдались без боя, — громко и отчётливо рапортует вошедший. Умин поворачивается к нему с лёгким кивком, и на этом все собравшиеся вновь замолкают, но теперь в их молчании чувствуется растерянность. Они долго мечтали освободиться от тирании Да Куня, но боялись и терпели его, а теперь, когда это, наконец, сбылось, но у них больше нет ни цели, ни босса, который сказал бы, что им теперь делать. Они оглядываются друг на друга, пожимают плечами, и в конце концов все взгляды обращаются к Умину, словно ожидая от него подсказки. — Кажется, всё. — Жуань первым открывает рот, не то с облегчением, не то с сомнением. — Так и… Что теперь? Умин молчит. Также, как и в том кабинете, когда он ещё сжимал в руке нож, медленно оглядывает всех с той же решимостью в глазах. — Теперь мне нужно найти одного человека.

*** наши дни ***

Обычно ранним утром казино, работавшее до глубокой ночи, остается спокойным и тихим, вот только это утро во многом отличается от обычного. Во-первых, Хуа Чэн ещё долго не может уснуть от мысли, что прямо сейчас в соседней комнате отдыхает его гэгэ — человек, который всегда занимал в его картине мира особое место. А во-вторых, стоит ему всё же сомкнуть глаза, как в дверь начинают робко скрестись. На пороге мнётся уборщик, похоже, впервые говорящий с боссом, и от того бледный как мел. Хуа Чэн хмурится, но понимает, что этот человек ни за что бы не побеспокоил его просто так — и в самом деле, в главном зале, на самом виду, ждёт сюрприз, который только что обнаружили несчастные работники, пришедшие навести порядок. Там, прямо на столе для рулетки, раскинув руки, лежит человек в форме охранника. Ровно посередине лба у него зияет пулевое отверстие, голова запрокинута, а из приоткрытого рта что-то торчит. Бросив лишь беглый взгляд на эту инсталляцию, Хуа Чэн чертыхается. Во рту у трупа — свёрнутый в трубочку кусок бумаги, и это явно не может быть случайностью. Хуа Чэн вынимает его, разворачивает и с минуту смотрит на нереально ровные, будто машинкой выведенные, буквы: "Держись подальше от Сяньлэ". Нет нужды задаваться вопросом, кто отправитель — эта тень за последние дни мелькала уж слишком много раз, и, смяв бумагу, он кидает её под ноги. В тихим шорохе звучит объявление войны. Под красным пиджаком скрытая кобура, в глазах — всё та же решимость, что и годы назад. И где-то рядом, за тонкой стеной — человек, который значит больше, чем целый мир.