Two kindred spirits

      Изящный бледный указательный палец намотал на себя чёрный локон, а затем распрямил. Астарион лежал на траве, смотря в чёрное небо. Звезда Айрайн подмигивала ему, указывая на север.       Адова сера! Почему он запомнил эту ненужную информацию?       Усталость накрыла Адрию слишком быстро. Пару часов он просто лежал рядом, закинув руку за голову, и обдумывал произошедшее. Всё больше и больше путаясь в мыслях. Всё хуже и хуже понимая к чему всё идёт, и что ему самому уже от неё нужно.       Странно. Всё это было странно. И до одури приятно.       То, что происходит сейчас было необычно. Что-то новое и непривычное: вот так спокойно лежать на поляне в полной тишине и чувствовать близость живого тела. Когда в последний раз такое было? В прошлом? Кем он был? С кем он просыпался по утрам? Нравилось ли ему просыпаться с кем-то по утрам, ощущая близость чужого тела? И был ли это кто-то, кто нравился ему? Хотя бы раз.       Впервые ему не хотелось помыться после чьих-то касаний. Хотя неприятные ощущения, всё равно оставались. Но скорее это отвращение было к себе. К тому, что снова попытался продать себя за чью-то милость. К тому, что ему понравилась эта ночь. И он почувствовал себя живым. В голове сформировалась мысль, что она сейчас использует его, точно так же, как он её. Размышления начинали быть похожими на клубок спутанных нитей, который он расправлял. Адрия ведь не зря использовала силы головастика на нём. Наверняка искала в его голове что-то нужное. Пыталась узнать у него про паладина?       В голове собиралась ясная картинка. Они — вампиры — убили человека, который спас Адриану. Она же хотела заключить сделку с Рафаилом, чтобы вернуть его. Именно поэтому она использовала головастика в тот вечер и ему повезло, что Адрия ничего не нашла. «Какова цена мести за одну чистейшую душу?» — спрашивал её Рафаил. А теперь Астарион лежит рядом с ней, чувствуя, как в груди всё больно разрывается на мелкие кровавые куски.       Она никогда не узнает. Ей никто не расскажет. Он уж точно никогда ей не расскажет об этом. Какой вообще шанс, что она пересечётся с теми выжившими охотниками на вампиров? Да никакого. Точнее, крайне маленький. А Касадор умел стирать следы после себя. Паладин, наверняка, уже давно сгнил в безымянной могиле, если его мёртвое тело вообще хоть кто-то обнаружил.       Лучше решать проблемы по мере их поступления. Пусть всё идёт по течению. Он добился своего, оставалось только закреплять результат. Проводить с ней ночи, ворковать. Заниматься тем, что он умеет.       Адрия даже во сне была наглой. Она просто перевернулась и бесцеремонно прижалась к нему. Её нога переплелась с его, голова оказалась на плече, рука обхватила тело. И он попал в её плен. Сначала хотелось возмутиться, убрать её руку, оттолкнуть за такое бесстыжее нарушение личного пространства. Но она лишь поудобнее уложила свою голову и продолжила мирно спать. Астарион же обречённо положил руку на её плечо. И спустя несколько мгновений он уже не понимал, как сам начал рисовать пальцем узоры на её плече, как дошёл до волос и принялся перебирать их. Он бесцельно пропускал их сквозь пальцы, наматывал пряди и распускал их, и хотел больше не думать ни о чём. Хотел, чтобы время остановилось на этом самом моменте и волшебство ночи никогда не проходило.       Прохлада мягко касалась его тела. Он ещё никогда не засыпал с кем-то. Не ощущал чьего-то размеренного дыхания, касающегося его шеи; тяжести расслабленного тела, прижимающегося к нему; руки, лежащей на его животе.       Чтоб тебя, Адриана! За какие грехи ему послали наказание в виде неё? Касадор должен расплачиваться за всё, а не он! Почему всё в его жизни не может быть простым и понятным?       Он ведь сбросил оковы рабства, и всё то, что он делал было не по его воле. Она должна понять. Должна…       Адрия заворочалась и сонно посмотрела на него. Его пальцы тут же отпустили чёрный локон. Эти действия казались слишком интимными, слишком личными и неправильными. Как будто он подпустил её к себе ближе, чем необходимо. Девушка приподнялась, опираясь на локоть, рассматривая его. Их взгляды встретились и впервые он ощутил колючее смущение, из-за чего отвёл взгляд в сторону. Опьянение от близости спало, и она встала, разрушая этим волшебство ночи.       — Надо вернуться, пока другие не заметили, — сказала Адрия, разыскивая свои вещи.       — Лишние разговоры нам точно не нужны.       Астарион взглядом отыскал свои вещи. Внутри забилось желание показать ей, что это он поимел, а не его! Она должна это понять, почувствовать. И несмотря на то, что внутри всё тянулось к ней, моля о том, чтобы вновь ощутить тепло её тела, он не мог принять это. Эти чувства казались неправильными, слабыми и незнакомыми, а потому очень страшными.       Появилось ощущение, что его используют. Снова! Адрия развернулась к нему, и он поймал её взгляд. Секс, отношения и насилие — это разновидности манипуляции. Ведь так? Так?       — Хотя обсуждать тут нечего, верно? — усмехнулся Астарион. — Просто секс, не более. А они могут напридумать всякое.       Её плечи дрогнули, она отвернулась и холодно спросила:       — Всякое?       — Чувство, отношения и прочую ерунду, — ответил Астарион с насмешкой в голосе.       — Да. Конечно. Ведь есть три важные вещи: секс, золото и месть. Смотри-ка, как ты быстро добиваешься целей. Ещё немного и отомстишь. И будешь сидеть на горе золота, как дракон. — закончила она и тихо буркнула под конец, но он всё равно услышал. — Надеюсь, в вечном одиночестве.       Одевалась Адрия быстро, в каждом движении читалось раздражение. Астарион не чувствовал себя виноватым, скорее ощущение было таким, что он её жертва. Картина произошедших событий складывалась в его голове почти без изъянов. Она сменила гнев на милость в тот вечер, когда он почти заблудился, охотясь на медведя. Она ворковала с ним, он ведь даже заметил эту наигранно соблазнительную улыбку. Все её комплименты, этот «подарок» в виде его проекции, помощь с гурцем имели для неё только одну цель — узнать правду.       «Какова цена мести за одну чистейшую душу?»       Значит такая цена за информацию? Охмурить вампира и разделить с ним «постель»?       Он наблюдал за тем, как она уходила тёмной ночью, похожая на разъярённую фурию, и жалел лишь об одном — о том, что повёлся, как глупец.