Two kindred spirits

      Она не спала. Снова. Слишком больно и некрасиво всё обернулось, когда поверила, что справится с ролью «девушки на одну ночь» лишь бы просто прекратить, лишь бы дать ему то, что он хочет и получить то, чего сама желала. А затем на мгновение подумала, что всё по-настоящему.       Она не справилась. Не смогла. Она стала чувствовать к нему что-то и оступилась. Проиграла.       Адрия могла бы себя успокоить тем, что это изначально была игра с грандмастером, но успокоение от этого не приходило. Она могла бы продолжить, чтобы потом всё обломать, сделав ему больно. Обломать колко, ядовито с такой силой, что бы Астариону стало тошно от своего же существования.       Но она устала.       Папа говорил, что иногда нужно вернуться в начало и обдумать, а потом сделать всё правильно. Правильным было бы просто проигнорировать его. Послать куда-нибудь подальше. Сказать: «Нет».       Да, пожалуй, так было бы правильно.       «— Лишние разговоры нам точно не нужны. Хотя обсуждать тут нечего, верно? — усмехнулся Астарион. — Просто секс, не более. А они могут напридумать всякое.       — Всякое?       — Чувство, отношения и прочую ерунду, — ответил Астарион с насмешкой в голосе.       — Да. Конечно. Ведь есть три важные вещи: секс, золото и месть. Смотри-ка, как ты быстро добиваешься целей. Ещё немного и отомстишь. И будешь сидеть на горе золота, как дракон. — закончила она и тихо буркнула под конец. — Надеюсь, в вечном одиночестве».       Он сказал ей это. И… дьявол раздери, но это было так правильно, предсказуемо, и неправильно одновременно. Ради этого всё было? Развлечься и потешить своё самолюбие?       «Надеюсь, развлекла» — подумала Адрия. И если она спросит его прямо: «Что для тебя всё это значило?», а он снова ответит, что просто секс, удар будет слишком сильным. Таким, от которого долго придётся приходить в себя.       Наступали серые утренние сумерки. Лагерь всё ещё спал, дым от костра медленно таял в прохладном воздухе. Адрия, сгорбившись сидела рядом с тёплым пламенем и совсем не согревалась. Она держала в руках кружку и пустым взглядом смотрела на слабый огонь, погружённая в свои совсем нерадостные мысли.       Астарион вылез из своей палатки, поправил волосы, на его губах снова играла лениво-обворожительная улыбка. Он сделал шаг навстречу к огню — и одновременно шагал назад от себя. От той версии себя, что могла бы быть… счастливой.       Он уже всё решил.       Контроль — это защита. Чувства — слабость. Она использовала его: тонко, изящно, красиво. Совсем, как он. Он повёлся и это бесило ещё сильнее. Бесило, что его обыграли на собственном поле.       Спросить о том, что для неё значила та ночь, было слишком сложно. Ведь, если она ответит, что всё было неважно — это разобьёт всё внутри. А если важно — то станет страшно и снова он окажется в неизвестности, снова станет уязвимым. А она — яд, который течёт внутри, по венам, артериям, проникает везде, въедается в мышцы, в голову, в грудь. И там внутри, в самой глубине, где можно дотронуться до дна души — он хочет вновь вкусить этот яд.       И услышать уверенное: «Ты дорог мне. Это всё не игра».       — Ммм… Доброе утро, моя прелесть, — произнёс Астарион, присаживаясь рядом. — Ты даже не представляешь, как замечательно выглядишь на фоне пылающих углей. Почти как в одной из моих старых фантазий.       Адрия дёрнулась, а затем заметно напряглась. Она слегка повернула голову в его сторону и ничего не ответила. Молчала, поджав губы. Астарион почувствовал внутри тревожное напряжение. Тишина в лагере стала слишком звенящей, чтобы быть спокойной. Но он продолжил улыбаться. Сладко, нежно. Наигранно.       — Что-то ты молчаливая. Или это я тебя так вымотал этой ночью? — в его голосе сладкие нотки, но слова отдают ядом. Для обоих.       Адрия дёрнулась и резко развернулась к нему. Взгляд холодный, сдержанный, ранящий.       «Она жалеет. Хочет забыть. А ты повёлся, как дурак».       В груди образовывалась рана. Глубокая, кровоточащая, слишком больная.       И если Адрия хотела поиграть, то он доведёт игру до конца. До логичного финала, как он умеет, как было раньше. Ведь он хорош в этом.       Астарион наклонился ближе, чтобы она почувствовала дыхание на своей щеке.       — Надеюсь, в следующий раз ты хотя бы дашь мне время подготовиться.       Он выпрямляется. Улыбка идеальна. Голос гладкий. А взгляд стеклянный. Всё внутри кричит, но он продолжает свой бессмысленный спектакль.       «Если хочешь — можем сделать это нашей маленькой игрой. Ты будешь делать вид, что это ничего не значило. А я… я буду тем, кто смеётся первым и последним».       Он встаёт с привычной грацией, почти театрально, насмешливо, и уходит в сторону. Оставляет её у огня, а сам прячется в лесной тени. Там, где не видно лица. Где можно с силой прикусить губу. Где можно перестать дышать — хоть на минуту — чтобы не закричать.       Утро выдалось слишком тёплым. Солнце было ослепительно ярким и раздражающим.       Астарион вернулся, когда все уже встали. Освежённый, с идеально уложенными волосами, лёгкой улыбкой и почти дерзкой грацией в каждом движении. Будто ночь была ничем не примечательной. Будто ничего между ними не произошло. И уж тем более ничего не болело.       Он молча присел рядом, принюхался к готовящемуся завтраку и повернулся к Адрии с той самой лукавой полуулыбкой, которая раньше вызывала у неё раздражающее, но предательское тепло.       — У тебя что, новый парфюм, милая? Или это просто аромат победы и тонкой манипуляции?       Адрия медленно подняла взгляд, встретилась с его глазами — и не отреагировала. Ровно на одно мгновение. Потом отвела голову и хмыкнула:       — Просто запах свободы. Ты его вряд ли узнаешь.       Карлах вопросительно приподняла бровь. Шэдоухарт подняла свой взгляд и устало вздохнула, а Хальсин сделал вид, что увлечён готовкой травяного чая. В лагере повисло тревожное ожидание.       Астарион усмехнулся в ответ, делая вид, что его совсем не задели её слова. Но уголки губ дрогнули и вновь растянулись в ухмылке. Потом он облокотился на локоть, вытянул ноги к огню и продолжил беззаботно:       — Говорят свобода чаще всего горчит.       Адрия покосилась на него.       — Тебе-то что? У тебя всё сладкое: голос, взгляд, язык… особенно когда ты что-то хочешь.       — Ты просто завидуешь моему обаянию, — протянул он, нарочито медленно. — Не все умеют быть обаятельными без использования личинки.       На её лице мелькнуло что-то острое. Едва заметная дрожь по ресницам и всё исчезло.       — Справедливое замечание, — произнесла она, глядя куда-то в чащу леса. — Ты ведь предпочитаешь манипулировать по старинке.       — Ты ранишь меня, дорогая, — театрально вздохнул Астарион, — я же такой чувствительный.       — Ага. Особенно, когда тебе что-то надо, — бросила она, вставая. — Извини, у меня есть дела поважнее, чем утренние сеансы драмы.       Она ушла, не дождавшись ответа. Шаги уверенные, осанка идеальная. Но пальцы, сжимающие чашку, побелели от напряжения.       Астарион смотрел ей вслед. Его губы всё ещё хранили эту ненавистную дежурную улыбку. Вот только взгляд выдал всё: усталость, раздражение — и страх. Тот самый, глубинный: быть снова обманутым и использованным. Или, ещё хуже, поверить, довериться — и ошибиться.       — Вам не надоело? — спросил Гейл, отхлёбывая чай.       — Конечно нет, — ответил Астарион, не отводя глаз от леса. — Ничто так не пробуждает, как лёгкий обмен уколами. Или лёгкое предательство.       Он усмехнулся. Гейл задумчиво промолчал.       А день только начинался.

***

Они собирались в путь после завтрака. В лагере до сих пор висела напряжённая атмосфера. Никто не понимал из-за чего, но двое вели себя слишком странно. Они не смотрели друг на друга, только обрывки коротких фраз, парочка уколов и резкое молчание. Даже никто из них не пообещал убить другого.       Астарион поправлял свой плащ, не слишком долго, чтобы вызывать раздражение, и не слишком быстро. В своём привычном и выверенном темпе.       — Ты собираешься весь день возиться с этим плащом? — сухо спросила Адрия, сложив руки на груди.       Астарион даже не обернулся, просто продолжил неторопливо расправлять ворот. Специально замедляясь.       — Прости, что не обладаю твоим даром просыпаться уже в боевом порядке, с завязанным хвостом и наточенными когтями. Некоторые из нас предпочитают не выглядеть, как ночной кошмар.       — Некоторые из нас? Это ты и твои королевские замашки? Какой сегодня титул? «Повелитель плащей» или «Король драмы»?       Он замер, а затем усмехнулся.       — Ты пытаешься задеть меня, милая?       — Я просто констатирую. С твоими выходами, сценами и томными взглядами тебе самое место в бродячем театре. Одного актёра.       Он обернулся. На губах была привычная улыбка, которую хотелось стереть с его лица. Но в глазах был только лёд с острыми углами.       — По какому сценарию мы сегодня будем жить? — продолжила Адрия. — По-новому или у нас идёт на бис?       — Хочешь могу сыграть повторно? Только финал тебе снова не понравится.       — Избавь меня от этого, ради всех богов. Мне в целом пьеса не понравилась. А актёра главной роли хочется закидать гнилыми помидорами.       — Оу, у нас тут ценительница искусства. — Он положил руку на пояс и слегка наклонился в её сторону. — Всё пошло не так, как ты ожидала? Хотела бы сама всё срежиссировать, как ты любишь?       Они были, как два клинка, скрещенные на поле боя. Слова похожи на лязг металла. И каждый из них старался ударить другого по-больнее, чтобы остались трещины и царапины.       — Предпочитаю импровизацию. Я её не боюсь, а вот некоторые совсем в неё не умеют. Ведь есть только один сценарий, да?       Спутники, стоявшие чуть поодаль, прервали свои утренние сборы и вопросительно переглянулись между собой.       — То ли мы пришли к концу «пьесы», — задумчиво произнёс Гейл, переводя взгляд с одной на другого. — То ли проспали значительную её часть.       — Не хочу даже понимать о чём они говорят, — ответила Лаэзель.       Хальсин посмотрел на каждого не понимая происходящего. Но атмосфера, предвещающая бурю, легла на плечи каждого.       — Не обращай внимание, — сказала Шэдоухарт, обратившись к друиду. — Это у них нормально. Они называют это «спор».       — Сегодня это совсем не их «нормально», — отозвалась Карлах. — Астарион даже не пообещал придушить её.