Gli Innamorati

      Ожидая обеда, Скарамучча сидел в деревянной беседке, притаившейся в углу цветущего двора. Листая старинную книгу по истории, он, в сущности, ждал не столько еды, сколько одного бедствия в человеческом обличии, которое, как он был уверен, вот-вот явится.              Беседка пряталась в глубине одного из цветущих садов Заполярного дворца — светлая, вырезанная из ледяного дерева, с арками, затейливо оплетенными морозной глицинией. В бордюрных клумбах замирало последнее дыхание зимы: поблекшие ледяные звездочки покачивались под ветром, между ними склонились вялые головки снежных ягодников и опавшие лепестки северной каллы.              На выходные дворец будто замирал: коридоры пустели, караулы сокращались. Во двор сквозь решетчатую арку лениво пробегали редкие солдаты, направляясь к закрытым дверям столовой, где уже выстраивалась скромная очередь. Лишь немногим приходилось оставаться. Скарамучча наслаждался этим временем: редкой хрупкой тишиной, прерываемой только шелестом страниц.              И едва он успел перевернуть страницу, как к нему действительно подошел Тарталья. Он скрестил руки на арке беседки и уткнулся в них лбом.              — Доброе утро.              Скарамучча поднял на него взгляд и кивнул, придерживая нужную страницу большим пальцем. Утро давно миновало, но он великодушно решил не напоминать об этом. На завтрак Тарталья, разумеется, не появился. Хорошо хоть на обед приполз.              Нет, Скарамучча и не думал его в этом упрекать. После этой ночи, закончившейся далеко за полночь, ожидать от Тартальи бодрого подъема было бы просто жестоко. А учитывая, что у Тартальи еще были проблемы со сном, он, скорее всего, задремал только под утро. Получается, даже если он проснулся лишь к обеду, то и тогда набралось бы от силы четыре-пять часов сна. Сущие крохи.              Но прежде чем Скарамучча успел поинтересоваться его самочувствием, Тарталья опередил его, промямлив:              — Ты… как вообще? Всё в порядке? Ничего не болит?              Вот уж о ком не стоило беспокоиться, так это о Скарамучче. Такие ночи, наоборот, заряжали его энергией. Пришел, прочистился, принял ванну и снова в бой!              — Ты переживаешь из-за того, что мы потрахались? — не выдержал Скарамучча.              — Ну… — У Тартальи на щеках вспыхнул такой яркий румянец, что мог бы конкурировать с его же цветом волос.              Однако не успел он начать оправдываться, как со спины к ним подошел кто-то третий и незаметно, словно призрак, осел рядом со Скарамуччей.              При виде Арлекино они оба слегка удивились. Предвестники редко задерживались во дворце на выходные. Тем более, учитывая, что они имели полное право уходить со службы вообще когда угодно. Это просто Скарамучче с Тартальей после их последнего задания делать было откровенно нечего. Да и куда уже идти после той ночки?              Закинув ногу на ногу, она просто молчала, видимо, ожидая, когда с ней заговорят первыми.              Тарталья вскинул брови:              — Добрый день, — наконец отозвался Тарталья, будто только сейчас осознав время суток.              Арлекино едва заметно улыбнулась и ответила кивком. Затем посмотрела на свои часы с выгравированным циферблатом и ремешком из темной кожи.              — Вот-вот откроют, — заметила она. — Не хотите встать в очередь?              Скарамучча и Таратлья согласились. Первый аккуратно сложил книгу в сумку и втроем они направились к столовой, что стояла на краю сада.              — Чего это ты осталась? — поинтересовался Скарамучча. — Тебя по выходным из дома выгоняют?              Арлекино лишь качнула головой:              — Мы на два дня выехали с моими во дворец.              Уточнять, кто такие «мои» не было нужды. Речь шла о детях из Дома Очага, тех, кто не знал тепла настоящей семьи, пока не оказывался под ее опекой. А позже этих детей призывали в ряды Фатуи. Некоторые становились шпионами и агентами, некоторые — даже офицерами, но каждый знал, кому он обязан жизнью.              Они называли ее «отцом». И Арлекино, при всей своей холодной суровости, дорожила ими так, как никто не смел бы и предположить. Не как командир, а как защитник. Как тот, кто сам когда-то остался ни с чем, а теперь держал их за руки, чтобы они не упали туда же.              — Школьная экскурсия? — неудачно пошутил Тарталья.              — Почти. — Арлекино пожала плечами. — Скорее вводная подготовка. Во время пребывания они должны будут называть меня командующей.              — Как-то мелко для Предвестника, — заметил Скарамучча, скрестив руки.               — Может быть. Но я не гнушаюсь мелочами. В конце концов, их прямым командиром буду не я, а его уж придется называть командующим.              Наконец двери столовой распахнулись, и поток голодных солдат сразу рванул внутрь, словно они неделю не ели.              Какой бы не был дворец, армейская столовая оставалась армейской. Длинные деревянные столы с грубыми скамьями, запах тушеного мяса, квашеной капусты и свежего хлеба. Простая еда, но сытная.              Взяв подносы с едой, все трое заняли стол для офицеров: Скарамучча и Тарталья сели рядом. Арлекино — напротив.              Скарамучча довольно долго смотрел на нее, пока, наконец, не заговорил:              — Слушай, если ты не против... — Он метнул взгляд на Тарталью, и Предвестница сразу всё поняла.              — У вас какой-то важный разговор? — Она приподняла ладони, будто сдаваясь. — Что ж, в таком случае…              Она уже собиралась уйти, но Тарталья окликнул ее из вежливости:              — А где же детишки?              Арлекино улыбнулась и указала на длинный стол, где сидела толпа из десятка солдат. Только теперь, приглядевшись, можно было разглядеть, что никакие они не солдаты, а простые школьники. Форма была старая, пыльная, будто ее только-только достали из склада, а не своя, ушитая. На их лицах читалась юность. К их столику Арлекино и направилась.              Тогда Скарамучча тут же вскочил, обошел стол и, усевшись напротив, шлепнул подносом по дереву с таким грохотом, что половина людей в зале обернулась.              Тарталья даже не вздрогнул. Видимо, был настолько уставшим, что лишь продолжал лениво ковырять вилкой салат.              — Ты хотел обсудить со мной что-то? — спросил он, не поднимая глаз.              — Еще бы, — протянул Скарамучча, сцепив пальцы и слегка подавшись вперед. — Видишь ли, наша с тобой совместная ночь…              Тарталья наконец поднял глаза. Уголки его губ дернулись вверх:              — Хочешь потребовать компенсацию за моральный ущерб? Или за физический?              — Видишь ли, увы… Если бы я получал компенсацию за каждый хороший трах, я бы попрошайничал на углу между ларьком с селедкой и домом, где крысы дерутся за хлеб.              — «Хороший трах»? Так что, появилось желание повторить? — усмехнулся Тарталья, отложив вилку в сторону.              Скарамучча хихикнул, качнувшись на стуле:       — Я бы сказал: закрепить. На постоянной основе. Как там у нормальных людей это называется? Будем... друзьями по сексу! Без обязательств, без романтики, просто... качественная разгрузка после тяжелого дня.       Тарталья уставился на него, словно пытался понять, шутка ли это:       — Ты только что предложил мне стать твоим любовником по расписанию?       — Я что, не сказал? Никаких любовников. Да и расписания не будет. Всё по вдохновению.       В обычных обстоятельствах он бы такое ни за что не предложил. В его мире всё было предельно просто: одна ночь и всё, до свидания. Ни имен, ни утренних разговоров, ни последствий. Отношения, даже такие условные, были для него чужды. Он сторонился их, как заразы, которую не вылечить.       Но Тарталья оказался в нужное время в нужном месте. И трахался до ужаса хорошо. Да и что хуже всего, не задавал вопросов, не требовал лишнего, не умолял остаться. И в этом было что-то до обидного притягательное. А от следующих его слов даже приятно потянуло внизу живота:       — Фу, какой же ты мерзкий, Скара.       Скарамучча пожал плечами и улыбнулся:       — Спасибо, я стараюсь.       — Ты хоть когда-нибудь не играешь?       — Только скажи, если начнешь нарушать условия, — отозвался Скарамучча. — Я не люблю, когда начинают играть по другим правилам, не предупредив.       Несмотря на столь многозначительные высказывания, оба прекрасно понимали, что Тарталья уже давно согласился. А теперь, словно ставя собственную печать под уже заключенным договором, он безмолвно кивнул.       — И когда планируешь повторить? — поинтересовался Тарталья, когда они вышли из столовой. Зевнув, он потянулся, расправляя плечи.       — Когда выдастся возможность, — невозмутимо ответил Скарамучча. — Сейчас мы довольно часто пересекаемся на миссиях. Можно в постоялых дворах, где нас селят. А когда тебе дадут проект, ты, скорее всего, уедешь, и тогда будем видеться реже. Но раз в две недели или хотя бы раз в месяц тоже неплохо. Весь сок в том, что если вдруг у тебя не будет сил, то вообще не обязательно ничего…       — Пошли сейчас, — перебил его Тарталья.       Скарамучча замер на полуслове, моргнул и рассмеялся:       — Что, прямо сейчас? Еще ведь даже не вечер.       — Прямо сейчас, — подтвердил Тарталья, уже сворачивая в коридор. — Разве не ты говорил, что мы без всяких условий? Какая разница когда?       Скарамучча потер переносицу. И не поспоришь!       На этот раз они оказались уже в покоях Скарамуччи. И, несмотря на это, Тарталья ухитрился выкрутить ситуацию в свою пользу. Шантаж был примитивным, но действенным: или всё будет по его правилам — «или, единственное, на чем ты будешь ездить в ближайшее время, будет твоя подушка». Скарамучча, скрипя зубами, сдался.       Теперь он молча лежал на кровати в чем мать родила, (если бы она его вообще рожала), пока Тарталья настраивал «романтическую» атмосферу.       Тот, разумеется, подошел к задаче с душой. Задернул шторы, погружая комнату почти в кромешный мрак. После чего он полез в шкаф Скарамуччи и выудил оттуда две перекошенные свечи, по виду такие, что обычно идут в комплекте с оккультными ритуалами или провинциальными похоронами.       — Это всё, что у тебя есть для создания уюта? — проворчал он, зажигая свечи и ставя их на прикроватную тумбу.       Затем он с серьезным видом расправил на стуле свой один-единственный шарф, видимо, в качестве драпировки, и зачем-то воткнул в цветочный горшок сдохшую ветку, найденную под кроватью.       Скарамучча наблюдал за этим спектаклем с лицом мученика. Но даже не пытался вмешаться. Всё равно выбора у него не оставалось. Его единственный вклад в происходящее заключался в том, что он сдержанно молчал, не комментируя, как это всё похоже на какой-нибудь культ.       Тарталья наконец закончил, выпрямился и смерил комнату критическим взглядом.       — Атмосферно, — самодовольно заключил он.       — Ты забыл лепестки роз, — сухо заметил Скарамучча, подперев щеку рукой. — И скрипку. Я ждал скрипку.       — Хочешь, могу сам напеть, — усмехнулся Тарталья и стянул с себя рубашку. — Но не жалуйся потом, что у тебя обмяк.       Он забрался сверху и соединил их губы в медленном тягучем поцелуе. Скарамучча невольно приподнялся, подтягиваясь ближе, будто давно жаждал этого.       Губы Тартальи были теплыми и чуть суховатыми. Он нежно гладил его, почти нерешительно проводя пальцами по бокам и по животу, будто вновь изучая на ощупь. Скарамучча вздрогнул, зарываясь пальцами в его волосах, а потом поддался окончательно, углубляя поцелуй.       Затем Тарталья медленно спустился к шее, оставляя влажные горячие следы. Губы скользили по ключицам, по кадыку. Каждый поцелуй сопровождался тихим чмокающим звуком, таким сладким, что в животе у Скарамуччи что-то приятно сжималось.       «Почему я вовсе не удивлен, что именно так он всё и делает»?! — возмутился про себя Скарамучча, вслух лишь довольно выдыхая и выгибая шею.       Дальше поцелуи Тартальи перешли на его грудь. Он провел языком по затвердевшему соску. Один раз, второй. Потом легонько надкусил, заставляя Скарамуччу всхлипнуть.       Указательным пальцем, Тарталья в это время уже теребил второй сосок, а потом принялся уверенно тереть его, посасывая первый.       От покалывающих ощущений, Скарамучча расплылся в довольной лыбе и хихикнул. Склонив голову набок от удовольствия он раскинулся на кровати.       — Ну приятно же! — пролепетал Тарталья, слегка отстраняясь, а после чуть подул на сосок. — А ты так сопротивляешься прелюдиям.       Скарамучча вздрогнул от контраста влажного с холодным:       — Я не сопротивляюсь.       — А если я сделаю так? — Тарталья накрыл ладонью уже порядком затвердевший член Скарамуччи.       — И что?       Тарталья не ответил. Чуть сжав член в руке, он с дразнящей медлительностью стал его надрачивать, внимательно наблюдая, как розовая головка то показывалась, то вновь скрывалась в такт движениям руки.       Скарамучча закусил губу. Но полностью предаться удовольствию никак не получалось. Ведь он не мог избавиться от ощущения, что Тарталья словно изучал его половой орган, а не стремился доставить ему наслаждение.       — Что такое?       Тарталья медленно провел пальцем вдоль ствола, будто не слышал вопроса, но потом всё же заговорил:       — Да нет, просто… Ты весь как самый настоящий человек. Кожа мягкая, краснеет, глаза такие выразительные… Ну и это... тоже. Только не обижайся, ладно? Я раньше думал, что у кукол там всё… гладко. Как у манекенов.       Скарамучча прыснул:       — Еще скажи, что надеялся найти у меня отсек для батареек.       — Ну… — протянул Тарталья с виноватой усмешкой и на всякий случай проверил.       — Может, у некоторых и гладко. Но я не хотел, чтобы так было.       Тарталья приподнялся на локтях, заинтересованно глядя:       — То есть у тебя искусственный член?       — Я вообще весь искусственный. Если ты не заметил.       — Просто… — Тарталья задумчиво покружил пальцем у основания. — Обычно, когда спишь с кем-то, знаешь, с чем имеешь дело. А с тобой — загадка. Интересная. И... правда красивая.       Скарамучча на мгновение замолчал. Такая оценка почему-то прозвучала слишком лично. И стоило ему отвлечься, как Тарталья, видимо, воспользовавшись ситуацией, скользнул языком по чувствительной головке.       — О-ой! Подожди, ты не должен! — спохватился Скарамучча, но Тарталья уже сомкнул губы вокруг него, заглатывая глубже       Горячий рот плотно обволакивал. Его язык двигался, лаская то головку, то основание. Его голова ритмично покачивалась вверх-вниз, руки лежали на внутренней части бедер. Скарамучча застонал и вцепился в его волосы, сначала просто зарываясь в золотистых локонах, а потом уже направляя Тарталью самому. Он и сам начал двигать бедрами навстречу, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки, а внизу живота скапливается огненное напряжение.       — Тарталья... — прохрипел он. — Вытащи. Или я тебе в рот кончу.       Но Тарталья только плотнее сомкнул губы и, не давая времени ни на протест, ни на раздумье, задвигался быстрее, будто точно знал, какая именно скорость сведет его с ума.       Скарамучча не выдержал. Из горла вырвался протяжный стон. Он зажмурился так крепко, что перед глазами вспыхнули белые круги. Тело выгнулось дугой — спина оторвалась от матраса, живот подался вперед, будто всё внутри сжалось в одну плотную дрожащую точку.       Он откинулся на подушки, заметно подрагивая. Мышцы сводило то от наслаждения, то от усталости.       Тарталья проглотивший всё до последней капли, вытер уголки рта тыльной стороной руки и прошептал:       — Даже по вкусу, как настоящая.       Скарамучча взглянул на него с мягкой улыбкой.       — Иди ко мне, — хрипло сказал он, притянув его за шею. Он обхватил пальцами горячую, влажную от пота кожу и втянул его в поцелуй.       Сначала Скарамучча ощутил уже знакомый пряный вкус Тартальи, а после, скользнув языком по его губам, будто зачерпнув из него то, что только что отдал, смог почувствовать собственный солоноватый привкус.        Пальцы скользнули по линии челюсти, под ухо и зарылись в волосах, притягивая ближе.       — Мучча… — выдохнул Тарталья, оторвавшись на секунду. — Клянусь, это последний вопрос. Честно. Последний.       Скарамучча приоткрыл один глаз и уставился на него, не отстраняясь. И всё же провел пальцами по его лицу, смахнул с его лба челку, взъерошенную и влажную от пота, и заправил ее за ухо.       — Это звучит как угроза.       — Нет-нет, правда. Последний. Слушай, — Тарталья уселся сбоку, склонившись над ним, — Чисто теоретически… если бы ты был с девушкой. Ну. Она могла бы забеременеть?       Наступила пауза. Очень красноречивая пауза.       Скарамучча моргнул:       — Ты серьезно спрашиваешь меня об этом… сейчас?       — Ну, прости, мне правда интересно! — виновато развел руками Тарталья. — Там же всё как у людей, ты сам говорил! А сперма… настоящая. Или… не знаю… Просто очень хорошо сымитированная. Ты не представляешь, какие у меня в голове сейчас возникают вопросы!       — Я могу представить, но не хочу, — устало пробормотал Скарамучча и закрыл лицо ладонью. — Ладно. Теоретически нет. Практически тоже нет. Моя сперма ненастоящая. Счастлив?       — Значит, даже теоретически — я бы не стал мамочкой?       — Даже гипотетически ты не стал бы мамочкой ни от куклы, ни от мужчины. — Скарамучча устало уронил голову на подушку. — Если тебе так хочется детей, найди себе женщину. Или попроси Дотторе собрать тебе ребенка из ведра запчастей и воспитывайте его вместе. Я не в деле.       — Ммм... — Тарталья обнял его, прижавшись носом к плечу. — Ну, тебе бы подошло иметь детей. Представляю, какие бы они были ехидные. Все в тебя.       — Они бы сожгли мир на второй день после рождения, — буркнул Скарамучча. — И я был бы ими очень горд.

***

      Когда Тарталья растягивал его почти полчаса, хотя он четко твердил, что растянут достаточно еще с ночи, Скарамучча не выказал ни тени удивления. Он, в конце концов, знал, с кем связался.       Но надо признать, в этом всём нашелся и один... приятный момент. Особенно в самом начале.       Казалось бы, Скарамучча только что кончил и по логике мог бы мирно лежать, дышать и смотреть в потолок, размышляя о бренности бытия. Но нет. Судя по тому, как Тарталья едва засунул указательный палец и тут же начал им вертеть, удовольствие должно было прийти раньше, чем здравый смысл.       — Ты что там, ключи потерял? — не выдержал Скарамучча.       Но смешок тут же сменился сорвавшимся с губ удивленным стоном, как будто Скарамучча сам не верил, что был способен на подобные звуки. Тарталья в этот момент аккуратно надавил на простату. И будто бы специально сразу убрал палец, оставив после себя жжение и нехватку.       Палец у него был изящный, гибкий и тонкий, как у пианиста. А потому Скарамучче сильно больно и не было. И когда Тарталья начал медленно ласкать его простату, боль и вовсе забылась, сменяемая наслаждением.       — Расставь ноги чуть пошире, — попросил Тарталья и, не дожидаясь ответа, поймал подушку и уверенно подсунул ее Скарамучче под поясницу, выгибая его под нужным углом. Одним движением он сам развел его ноги сильнее.       У Скарамуччи закружилась голова. От наклона, от давления, от позы, но в первую очередь от того, с какой уверенностью Тарталья это делал. В голове словно кто-то щелкнул выключателем. От этого чужого напора, от того, как легко Тарталья перестал ждать разрешения, в нем вспыхнуло что-то уязвимое.       Он вздрогнул и сжал пальцами его плечи, чуть царапая ногтями не то от неожиданности, не то, чтобы вернуть себе равновесие. Тарталья даже не дрогнул, сосредоточено смотря на него, будто читал по выражению лица, когда именно стоит ускориться.       И когда заметил, что Скарамучча уже захлебывался воздухом, что его щеки вспыхнули, а глаза стали стеклянными, он последний раз надавил на простату.       Оргазм пришел почти внезапно. Накатил мокрой бьющей волной, вывернувшей его изнутри. Скарамучча всхлипнул, запрокинул голову и излился. Без помощи, без стимуляции снаружи. Он кончил во второй раз!       А они даже не начали!       Он захрипел, пряча лицо в локте. Сил уже не было, но стыд — вполне.       — Вот же... — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. — Вот же стыдоба!

***

      Он чуть почувствовал себя в своей стихии, только когда пожаловался, что Тарталья с ним слишком нежен, и тот, не моргнув, поставил его на колени. Ну, раз уж подчиняться, а не доминировать, то хотя бы пожестче.       — Ну, наконец-то, — хмыкнул Скарамучча, поворачивая голову в сторону и смотря снизу вверх на Тарталью. Тот в это время водил напряженным членом по ложбинке между ягодиц, лишь изредка надавливая на анус, чтобы подразнить, но не более.       Одной ладонью он вдруг скользнул вверх, к шее и подушечкой большого пальца обвел розовую татуировку, напоминающую символ Электро.       — Красивая, — сказал Тарталья.       Скарамучча слегка вздрогнул. Его лицо на мгновение потускнело.       — Напоминание, — ответил он тихо. Повисло густое молчание. Тарталья не стал расспрашивать. Просто наклонился ближе, провёл носом по линии шеи и чуть задержался губами на татуировке.       — Ты всё равно красивее, чем все их напоминания.       И только стоило Скарамучче расслабиться, опустив голову, он вновь был вынужден резко обернуться. По одной из ягодиц прошел звонкий острый шлепок, почти видимой вспышкой. Он резко обернулся, зло цыкнув:       — Т-Тарталья!       Но в ответ получил второй вровень на другую ягодицу с таким же хлестким звуком, будто это была вовсе не плоть, а кожа барабана. Скарамучча застонал, уткнувшись лицом в подушку, и сам не понял, от возмущения или от того, как сладко кольнуло внутри.       Чтобы не дать ему потерять обладание, Тарталья мягко провел ладонью по вспыхнувшей коже, как бы извиняясь, и продолжил водить членом. Он сжимал себя его ягодицами, будто проверяя упругость и отдачу. Член был большой и то и дело чуть выскальзывал из сильно смазанной ложбинки.       — Ты же сам хотел пожестче, — шепнул Тарталья, чуть сильнее сжав его бедра, и, наконец, начал входить.       Несмотря на его слова, Скарамучча прекрасно понимал, что всё-таки в душе Тарталья был джентльменом и не мог позволить себе сделать больно хотя бы на первое время.       Тем не менее было в этой медлительности и что-то мучительное. Его толстая головка слишком долго стояла на входе, заставляя Скарамуччу крепко стиснуть зубы, вцепившись в простыню. Каждый сантиметр будто резонировал в теле, отзываясь болезненным жаром.       — Эй, не сжимайся, — выдохнул Тарталья, наклоняясь и оставляя влажный поцелуй под ухом, а затем отвесил уже легкий игривый шлепок.       — Входи уже... — голос Скарамуччи был больше похож на всхлип, чем на приказ.       Тарталья в ответ лишь цокнул языком, и в следующий момент глаза Скарамуччи чуть ли не на лоб полезли. Снизу всё горело, внутри разрывалось от наполненности. Тарталья вошел в него без предупреждения, почти что до конца. Скарамучча сорвался на крик. Его бедра вздрогнули, но он не двинулся — принял, выдержал, даже улыбнулся краешком губ.       Тарталья схватил его за талию и придвинул ближе, вогнав себя глубже, будто хотел раствориться в нем до основания. Двигался с жесткой, четкой ритмикой, с тем самым напором, который требовал полного подчинения. Удары были точными, каждое движение отдавалось эхом где-то глубоко внутри. Скарамучча не мог даже сообразить, за что ему цепляться, только всхлипывал, давясь собственным слезами, а иногда смеялся.       Он скользнул ладонью назад, нащупал бедро Тартальи, вцепился в кожу ногтями, но тут же был перехвачен.       — Что ты там опять затеял? — рявкнул Тарталья и, сжав его волосы, потянул назад к себе. И вот Скарамучча уже был выгнут дугой, прижат спиной к его груди. В следующий миг рука сомкнулась у него на горле. Было заметно, как Тарталья вовсе не осторожничал, как бы не удушить жертву, ведь он полностью осознавал, что находящийся перед ним не дышит вовсе. И именно такого обращения Скарамучча и хотел.       Его трясло от жара и оттого, как в нем двигались без передышки, будто пытаясь забрать всё и сразу. Ему казалось, что он сейчас просто испарится, но он лишь захохотал, срываясь на стоны. Он запрокинул голову и позволил войти в себя еще глубже.       — Что, больше не ворчишь? — прошипел Тарталья и прижал его к себе сильнее, за горло, одновременно с этим проводя пальцами свободной руки по груди, дразня соски, щипая и скручивая их, пока Скарамучча не начал извиваться, как безумный, ища хоть тень спасения.       Он шлепал его по заднице, и каждый звук отражался эхом в их головах. Кожа прилипала к коже, воздух был горячим и плотным, будто натянутой струной. Движения становились всё яростнее, всё беспощаднее, пока всё тело Скарамуччи не задрожало в очередной кульминации. Всё его существо пульсировало в такт чужому телу внутри него.       Он даже не заметил, когда член Тартальи вдруг стал тверже и горячее внутри него. Скарамучча сообразил, что происходит, только когда, потеряв на себе хватку, вновь оказался на матрасе.       Тарталья резко вышел и с глухим стоном кончил ему на спину горячими всплесками, позже размазанными по коже дрожащей рукой.