Междометия

Он нашел ее у пруда. Подобно поникшей иве, Ясмин водила пальцами по водному зеркалу, пуская по нему мелкую рябь. Изящные кисти, изящные запястья, изящная она. Зейн сцедил воздух. Сморгнул наваждение и снова посмотрел. Увы, но он не мог отвести взгляда от острых крыльев лопаток, сатина бархатной кожи спины, и плавной линии тонкой талии, которую пару минут назад он позволил себе отметить касанием. — Гори оно все, — безмолвное обречение. Зейн сморщился, ощутив во рту привкус вяжущей алычи. Привкус лжи и метания. Он приблизился. Бесшумно, как дикий кот. Однажды, ребенком, Ясмин дала ему это прозвище и только сейчас Зейн осознал, насколько девочка была прозорлива и проницательна. Ясмин. Его строптивый цветок. — Если ты пришел за извинениями — от меня их сегодня не дождешься. Острая шпилька разрезала воздух, наотмашь пройдясь по еще саднящей щеке. Зейн невольно улыбнулся: — Хорошо. В таком случае, что насчет меня? Моих извинений? Он видел, как она слегка вздрогнула. От его слов или от ветра — сложно сказать. Но на всякий случай он осторожно накинул на ее плечи пиджак. — Здесь гуляют сквозняки. Для вечерней прогулки я рекомендовал бы… — Извинение, — нахраписто. Без тени сомнения. Ясмин, не глядя на него, поправила борты пиджака. — Будь хотя бы в этой мелочи честен со мной. Озвучь, все что хотел. Она пахла сладкой амброзией, жасмином и свежевыжитым лемонграссом. Она пахла свободой и мечтой. Его. Зейн хрипло усмехнулся. А секунду подумав, опустился рядом на траву. Совсем близко, но все же выдержав нужную дистанцию. Идеальную, чтобы видеть ее. Дышать ею. Слушать ее. И безопасную, на случай новой вспышки ретивости. — Смотрю, неформальное общение сняло с тебя оковы стеснения? — он смотрел на нее, ловил скрытый под длинными стрелками ресниц взгляд. — Оковы по-прежнему на мне. А та пощечина не более, чем условный рефлекс. Ясмин была ослепляюще прекрасной. Подобно Икару, Зейн был готов истлеть дотла в лучах ее красоты. Словно прочитав его мысли, девушка криво улыбнулась. — Итак? Дерзкая девчонка. Девушка. Женщина. Зейн невольно представил ее на простынях из марокканского шелка. В его спальне. Рядом с ним. Под ним. — Я был глупцом, — озвучил тихо, но на редкость свободно. — И, скорей, останусь им, когда скажу, что не достоин тебя. А вот эта фраза уже полоснула сердце. Но оно стоически выдержало боль. Ему было не привыкать. — Я сломаю тебя, Ясмин. Загублю, — его плечо соприкоснулось с ее. Сухие горячие пальцы настигли ее ладонь. Едва коснулись выступающей запястной косточки. — В моей жизни слишком много «но», чтобы впускать в нее тебя. Я не позволю себе такого греха. Только не в отношение тебя. Созрела зыбкая пауза. Свежий вздох ночи лизал его лицо и терялся в ее медных локонах. — Ты мог бы сломать. Но не меня, а ту Ясмин. Наивную девочку, что пташкой порхала по золотой клетке. Она переплела свои пальцы с его, перенимая жар и не остывшую страсть. Зейн внемлел. Наслаждался. — И эта пташка решила перелететь в другую клетку? — свободной рукой он заправил невесомую паутинку волос за ее ухо. Провел вниз по нежной щеке и скуле. Прямой взгляд. Ясмин заставила горький шоколад окунуться в ее хвойное марево. Они тонули. Вдвоем. — Нет. Эта пташка решила, что одному упрямому коту тоже пора выбраться из его клетки. И ей кажется, что ее крыльев хватит им двоим. Легко и свободно, Ясмин занырнула в его объятия, перемежая их ароматы в идеальное звучание. Легко и свободно, Зейн зарылся носом в ее макушку, вздохнул и отпустил все ненужные терзания. Хотя бы до завтра. Хотя бы навсегда. — Какая сильная, волевая птичка, — мягкое касание губ до ее волос.— Не боится ядовитых когтей кота. Хорошо. Так хорошо ее прижимать к себе. Быть рядом с ней. Быть… для нее. — Птичка самая простая. Но не для тех котов, которые в своей жизни не видели никого, кроме змей. Хриплый густой смех разлился по смиренно посапывающему саду. А вслед за ним другой — звенящий весенним переливом. Сад ожил. А вместе с ним и он. — Ясмин, ты неподражаема. — Зейн… как насчет кофе?