Междометия

Зейн смотрел на нее. На такую гордую и такую... обнаженную. Тонув в ее пронзительном взгляде, он на свой страх понимал, что не может упустить и красоту ее юного тела. Ее молочные груди с малиновыми бутонами сосков, взывающие к чувственной ласке; ее пленительные изгибы талии и бедер, поверх которых идеально бы легли его ладони; ее бесконечные стройные ноги, бархат которых он так долго жаждет ощутить под своими пальцами ... — Каков подлый гордец, — разочарованный вздох подействовал хуже недавней пощечины. Ясмин порывисто взметнула волосами.— Обнажив перед тобой душу и тело — даже этого тебе оказалось недостаточно, чтобы усмирить никчемное эго. По нежной щеке скользнула слеза, а глаза наполнились холодной отрешенностью. Точка невозврата — болезненная и разрушающая. Сердце Зейна сжалось под натиском неведомых силков, вынуждая того сморщиться. — Более Вас, господин Зейн, я не потревожу. Никогда. Голова кружилась и превозмогая усилия, девушка шагнула прочь. Прочь от него. Она знала, что ей будет больно, и скорей всего очень долго, но она была готова. Она возродится, совершенно точно и тогда никто не сможет опалить ее крылья свободы. Она сама будет свободой. На зло всем эгоистичным павлинам и коршунам. Ясмин не хватало воздуха и она едва силилась, чтобы не расплакаться навзрыд. Так низко пасть из-за неразделенной любви, так низко пасть перед собственным достоинством. На что она только рассчитывала, скинув с себя всю броню? Довериться тому, кто не был достоин и ногтя мизинца. Поверить тому, кто ... — Убиваешь меня, непокорное создание. Убиваешь без ножа, — нагнав беглянку, Зейн притянул ее в свои объятия. — Ты думала, что я позволю покинуть эту комнату в таком виде? Горячее дыхание скользнуло по шее, оседая вязким желанием на бедрах. Его рука легла поперек ее грудной клетки и ладонь — шершавая, но до безумия горячая покрыла нежную плоть, ощутимо придавливая уплотнившийся сосок. Ясмин со всей силой зажмурилась. Прислушалась к стучащему набатом сердцу. Ее. Его. Снова вздох. Жадный по аромату ее волос, ее кожи. Одурманенный собственным порывом, Зейн прислонил к женскому животу бегло подобранный халат. Прикрыл, а если быть честней — не допустил обозрение на то, что отныне принадлежало только ему. Его тяжелое дыхание и то, как он ее прижимал к себе были красноречивей любых признаний. Однако этого ей теперь было недостаточно. Отныне, она будет требовать еще и слова — так сложно созревающих на его языке. — Говорите, — Ясмин прошептала, не сдерживая глупой улыбки. — Я слишком жаден и делиться совершенно не умею, — он развернул ее, вновь вжимая в свою грудь. Приподнял ее подбородок, с желанной решимостью пронзив властным взглядом. — Если моя, то только моя. Без остатка. Движение пальца по контуру ее губ, скулы, прямиком к виску. Он ждал ответа. Сигнала, что она не испугается и поймет его собственническую суть. Что позволит любить себя так, как способен был только он. Весь мир его для нее. А возможно и того больше. — По иному я не хочу, — вновь сразила его своей решимостью и хищным огнем, а дальше... А дальше они потерялись. Легко подхватив ее на свои руки, Зейн не смел более оттягивать сладостный момент. Впиваясь в ее губы, сминая их и, отмечая, он в считанные секунды завел их за спрятанный за балдахином альков, прямиком к застеленной темной бязью кровати. Никаких разговоров, лишь касания, прожигающие насквозь движения, наполненные страстью и изнуряющей тоской по близости. Подмяв под себя девушку и, позволив ее пальцам стянуть с него злополучную рубашку, Зейн не удержался от благоговейного вздоха на грани рыка, когда прохладные ладони огладили его грудь и поджарый живот. — Моя дикарка,— поймав ее пальчики, он поцеловал каждый из них, напоследок сладко смяв губами нежный участок запястья. — Мой любимый, строптивый цветок. Не разрывая зрительный контакт, он удобно пристроился между ее согнутых коленей. Навис всем своим пышущим жаром телом, чтобы отметить влажной дорожкой ключичные косточки ... ямку ... межгрудную ложбинку. За томным девичьим вздохом последовала довольная улыбка и правый сосок оказался в плену его рта. — Зейн! Ее пронзило от сладкой истомы. Прогнувшись в спине, Ясмин лишь сильней подставилась под коварную ласку, вплетаясь пальцами в его затылок. — Доверься мне, — шепот и новая волна терзаний, от которых упругая плоть начинала пестреть розовыми пятнами. Грудь, ребра, впалый живот — не было не единого сантиметра, обделенного его вниманием. Зейн насыщался ею, упивался сладострастными стонами, вкушал все более яркие следы вожделения, так сладко поблескивающих на нежной поверхности ног. — Моя, — сухая констатация за которой назрела отнюдь не сухая ласка. Трепетно обведя бедра и убедившись в ее немом согласии, Зейн вильнул языком там, где она могла представить его только в самых порочных и запретных снах. Размашистое движение поверх складок. Между. Задав столь нужный ритм, Зейн доводил ее до безумства, до хрипоты в горле, до побеления костяшек от сжатия пригоршней покрывала. Когда сознание было на грани и размытая реальность отразила его прекрасное лицо, Ясмин поймала губы, касание языка до неба, а еще твердое желание у основания живота. На короткое мгновение ее пронзил страх. Что если ... — Ш-ш-ш, родная, ни о чем не тревожься, — за шелестом фольги последовал новый поцелуй. На сей раз успокаивающий и убеждающий, что с ним она, как за каменной стеной. — Ясмин, — Зейн огладил ее щеку, губы мазнули по прикрытым векам,— мое пылкое сердце и душа. Толчок. Сперва с потягивающей болью, от которой Зейн спасал еще большей лаской, а после … Яркий мускус, амброзия, кардамон, проступающая испарина и глухие толчки деревянных балясин о стену. Переплетенные тела, осмелевшая с ее стороны тактильность, и пронизывающая страстью с его — Зейн и Ясмин все больше находили себя друг в друге. В стонах, в слившемся в едином звучании аромате. Больше никаких сомнений, терзаний. Есть он и она. Слишком много до этого было «против», но куда больше у них было того, чтобы закрепить веское «за». Изможденные, они лежали на полу. Оглаживая спинку, посапывающей на нем Ясмин, Зейн то и дело жалил ее влажную макушку поцелуями, утопая в глубоких чувствах и их аромате любви. Он любил ее. Совершенно точно и бесповоротно. И... увы, Кадиру придется с этим смириться, ведь свой выбор Зейн уже сделал.