Междометия

Ясмин очнулась от грохота. Ощущение падения во сне едва ли не привело к реальному падению с кровати, когда белая вспышка молнии озарила небо, а последовавший за ней громовой раскат до вибрации оглушил спальню. — Зейн! За вскриком пришло осознание реальности и пустая вторая половина кровати, с холодной шелковой простыней и едва ощутимым шлейфом его парфюма. — Ненавижу ... Ясмин озвучила одними губами, проводя по соседней подушке ладонью. Участь быть одной ее уже не угнетала, но скверный осадок все равно оседал где-то в глубине души. Так же, как и ее наваждение, застывшее липким и неприятным следом на ее бедрах. Как напоминание об очередной ошибке и непростительном самообмане. Она одна. Снова. И он в который раз выбрал побег, а не принятие и собственных чувств. — Ненавижу! Уже более уверенная констатация, после которой Ясмин огляделась вокруг. За окном буйствовала непогода, на часах разменивался поздний обед, а за дверью возле гардеробной, по ее счастью, скрывалась ванная, в которую девушка уверенно проследовала, чтобы смыть с себя все следы позора. И его запах, что впитался в ее кожу и волосы. Ее сердце. И во все ее существо. Удивительно, но стоило ей покинуть отчий дом, как все завесы разума пали. Вещи, о которых она не смела раньше помышлять находили сейчас естественный и рациональный отклик. Та же любовь и близость. Разве плохо делиться телом с тем, кому уже отдала свое сердце? Разве плохо, если человек, в котором раньше она могла бы разглядеть только старшего наставника и до брюзжания мудрого друга, сейчас представал в виде мужчины, защищать и окутывать заботой которого хотелось так же жгуче, как и убить. Философия никогда не была интересна Ясмин. Отчасти потому, что она не любила риторические вопросы. А еще риторических людей. Мужчин. — Ну уж нет! Ты можешь и дальше прятаться в своем панцире, но я так просто это не оставлю. Смыв пенные разводы мятного геля для душа и наспех закутав в сатиновый мужской халат плохо протертое от влаги тело, Ясмин решительной фурией метнулась в коридор. Она найдет его и вытрясет из него всю правду. Нет, сначала извинения. Да! Она заставит его ползать на коленях, а после, если его черствая броня не надломится, не пропустит сквозь себя ни крупицы ее чувств, она уйдет. Оставит его и свое больное сердце. В конце концов, верно сказала Каро — без любви к себе, любовь к кому-то может быть разрушительной. Она полюбит себя и не позволит ни одному мужчине или женщине растоптать себя. Ни сейчас. Она летела фениксом по бесконечному коридору, бегло заглядывая в пустующие комнаты. Неужели, владея такими роскошными владениями, Зейн ни разу не задумывался обрести семью? Убрать излишки холостяцкого лоска и, вполне уместно, здесь бы могли звучать детские переливы. От неожиданных мыслей, девушка замешкалась. Он, она и дети. А ведь Зейн мог бы стать прекрасным и любящим отцом. Как минимум потому, что его дети были бы долгожданными. Впервые за всю свою жизнь, Ясмин ощутила трепет от мыслей о материнстве. Нет, она впервые об этом подумала. Вероятно, она сошла с ... Проносясь мимо очередной комнаты, она резко притормозила, когда в проеме показался сгорбленный силуэт. Сидящий на массивном кресле и подпирающий локтями колени, Зейн, во всей своей красе, томился в рабочем кабинете, излучающем ауру своего холодного хозяина. Словно застывший во времени, мужчина будто не замечал ни бьющих в окно капель дождя, ни стоящей в немом удивлении Ясмин, ни покачивающейся от его тяжелого дыхания рубиновой жидкости, что наполняла тесно сжимающийся пальцами бокал. Затравленный, измученный — вся злость Ясмин в миг улетучилась, сменяясь гнетущим чувством вины и сопереживания. Он страдал. А она вслед за ним. И это не могло так дальше продолжаться. — Зейн? Ясмин приблизилась. — Тебе лучше прилечь, — аккуратным движением она перехватила из его ладони хайбол, бесшумно поставив его возле полупустого графина. Даже не задумываясь, она погрузила пальцы в взъерошенную макушку, пропустила между ними жесткий, но гладкий волос. Мужчина продолжал буравить взглядом пол, подставляясь под незатейливую ласку. Ясмин грустно улыбнулась. — Что, мой старичок, совсем тяжко? Смешно, но они с ним, как из того анекдота про двух дураков. Один слепой, другой глухой, и никто не уступает дорогу. — Так нельзя. Мы губим друг друга. И в конце концов счастье никто не обретет. Как ее родители. И такого исхода она не хотела. — Зейн, нам ... — Я не заслужил тебя,— качнувшись, он припал лбом к ее животу, а спустя мгновение зарылся в него носом. — Не заслужил. Ясмин застыла от удивления, с широко распахнутыми глазами наблюдая за тем, как этот властный и суровый мужчина принялся едва заметно потираться о нее щекой. Подобно коту, пригревшемся на уютном пледе, после прогулки по промозглой улице. Сердце в секунду наполнилось обжигающим теплом. А все сомнения безвозвратно улетучились, когда горячие ладони прижали ее еще тесней. Ясмин осознала. Прочувствовала. Прикрыв веки, она принялась поглаживать его голову, шею. Согнувшись, мазнула губами по его макушке. Господь, как же она его любила. — Знать тебя всю твою жизнь. Видеть твои первые шаги, первые слова, и, — Зейн хохотнул, опалив дыханием кожу возле пупка, прикрытую тонкой тканью халата,— я даже помогал тебе избавляться от молочных зубов. — Тебе просто повезло открыть дверь, к которой я привязала нитку. — Позволь заметить, я открывал дверь, потому, что ты сама меня тогда звала к себе. — Да, а потом ты, как курица наседка кудахтал о моей беспечности и неподобающем поведении для юной девы. Их добрый смех разбавлял гнетущую атмосферу одиночества, придавая комнате живость и краски. — Ты росла на моих глазах, — когда последняя смешинка сорвалась с его губ, Зейн живей потерся о нее лбом, продолжив оглаживать узкую спину. — Ребенок моего дорогого друга, девчушка, которой так не хватало родительской любви, но которая дарила ее всем вокруг, и даже тем... — касание его губ на уровне ее ребер, — ... кто эту любовь одно время не был готов принимать. — Но? — Ясмин задержалась пальцами на его плечах. Всего одна фраза и она расколется на сотни частиц для него. Отдаст всю себя. — Ясмин, мне почти сорок лет,— глубокий вздох. Он нашел в себе силы отстраниться, чтобы заглянуть своему наваждению в глаза.— Мудрый коршун и юный цветок. Какое у них может быть будущее? В его янтарных глазах, в паутинке морщин у их уголков и в глубоком изломе посреди лба Ясмин впервые прочитала страх. Страх неизведанности от трансформации собственных чувств. Жить в мире, где непоседливый ребенок однажды становится вожделенной девушкой ... едва ли ей это было доступно. Впрочем ... — Мне показалось или сам Зейн Алами-Беррада признал себя стариком? — она насмешливо сощурилась и обхватила его лицо ладонями, обводя большими пальцами высокие скулы. Мужчина на мгновение прикрыл веки. Чувственные губы изогнулись в улыбке: — Моя дорогая, подскажи, где именно ты услышала слово «старик»? — Ну как же? Мудрый коршун... юный цветок. Ты разве не хотел подобным сравнением подчеркнуть нашу разницу в возрасте? — ее улыбка стала еще шире, когда одну из поглаживающих ладоней перехватили и запястьем приложили к губам. — Разницу — да, но не оценку собственного возраста, моя маленькая ехидна. Ясмин благоговейно перевела дыхание и с уверенностью любящей женщины огладила его щеку. Любить его в этот момент было так правильно. В принципе любить — разве не этого судьба хотела от них двоих? — Тридцать девять и двадцать три... Что ж, между моими родителями разница была на пару лет больше. Однако, им это не помешало связать себя узами брака. — Ясмин, весь мир у твоих ног. А я ... — Именно ты и положишь его к моим ногам, Зейн. И разделишь со мной, если примешь то, что так гнетет тебя. И против чего ты пытаешься умыкнуть, заведомо зная, что это бесполезно. Женщина. Прекрасная и манящая красотой своего лика, ума и души. Неукротимая и чуткая, необычайно нежная и гибкая. Пройти столько лет в поисках той самой, чтобы осознать, что та самая на самом деле была всегда подле него. Зейн смотрел на нее снизу вверх и не мог насытиться. Осязать ее тело под своими пальцами, ее пальцы в своих волосах, на щеках, плечах — неужели он готов от этого отказаться в угоду каких-то принципов и стереотипов? В конце концов у него было все, чтобы оградить ее от любой опасности и чтобы показать, что значит забота и ... — Я люблю тебя, Зейн. Хочешь ты этого или нет. Ясмин наградила его взглядом, от которого сердце также болезненно ударилось в ребра, как и мысль, что без нее он больше не хочет, пронзила его голову. — Тебе же осталось сделать выбор. Она отстранилась на пару шагов назад, лишая его кокона ее заботливых рук и дурманящего аромата тела. Зейн невольно нахмурился и чуть было не потянулся за ней. Надо, он падет на колени. Только перед ней. — Я люблю тебя, но более бегать за тобой не намерена. Ни у одного тебя есть гордость. Вздернутая бровь и приподнятый подбородок — его маленький, но такой гордый цветок. Его женщина. — Здесь и сейчас, — тонкие пыльцы коснулись пояса халата, и стало видно как от предвкушения назревающей выходки качнулся его кадык, — здесь только мы. Наши чувства. И только здесь и сейчас я даю тебе последний шанс сделать свой выбор. Одно мановение руки и фалды халата плавно разошлись в сторону, являя совершенно обнаженную фигуру. Ключицы, прикрытые тканью холмики налитой груди, плоский живот, с аккуратной пупочной ямкой и ... Зейн замер. Нет, он умер, продолжая смотреть на ту, что уже давно завладела его сердцем. Он словно спал и просыпаться он более не желал. Скользящее движение ткани вниз по предплечью, халат тяжелой волной лег у тонких щиколоток, раскрывая всю красоту женского тела. — Я открыта перед тобой. Вся. И я доверяю тебе, — гордо озвучив, Ясмин одернула себя от жеста прикрывания груди и венериного холмика. Пусть видит ее всю. Ей стесняться нечего. Ведь если он от нее откажется, это будет на его совести.