Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Когда сеньоре Марии было четырнадцать, с ее близкой подругой Ремедиос произошел случай, перевернувший ей жизнь и изрядно поколебавший веру юной Марии в разумное устройство мира. Ремедиос очень не повезло. Она родилась на юге Мистралии, где мужчины ценили в женщине высокий рост, пышные стати и светлую кожу и волосы, потому что это считалось свидетельством благородного происхождения. А Ремедиос, как назло, была маленькой и тощей, кожа ее была смуглой до черноты, но еще темнее кожи были волосы. Порядочные парни великодушно ее не замечали, а прочие дразнили и высмеивали. Она испытывала из-за этого невероятные страдания и пролила немало слез на плече подруги, проклиная родителей за то, что наградили ее таким уродством. Ни отца, ни матери она не знала и воспитывалась у троюродной тетки, всякий раз скорбно поджимавшей губы, когда девочка пыталась выспросить у нее хоть что-то о своем происхождении. Однажды в дверь теткиного дома постучал крайне экзотичный незнакомец. Мария в тот день была в гостях у подруги и видела странного гостя своими глазами. Он был тощ, как высохшее дерево, с лицом и руками цвета жареного кофе и с волосами цвета смолы. Его одежду составлял белый балахон с витым поясом, красные сапоги мягкой кожи и белая головная накидка. - Дочка, - сказал он с чудовищным акцентом, обращаясь к Ремедиос, - какая ты выросла красавица. Ремедиос оцепенела. Сперва она решила, что над ней смеются. То же решили Мария и троюродная тетка. Но отец был серьезен. Даже у него на родине, заявил он, нечасто можно встретить женщину такой идеальной внешности. Отец прибыл из Белой пустыни. Он рассказал, что принадлежит к знатному и многочисленному клану одного из тамошних бедуинских племен. Второй раз в жизни он навещал Мистралию, и предыдущий раз был тринадцать лет назад. - Твоя мать? Разве она не здесь? Не знаю, мы с тех пор не виделись. Тоже была красавица, но ты лучше. Что с ней случилось? Понятия не имею, спроси у родственников. Из слов отца никоим образом не следовало, что он явился с намерением воссоединить семью. Он преподнес Ремедиос тонкое коралловое ожерелье, поклонился тетке и исчез так же внезапно, как появился. С Ремедиос впервые в жизни случилась истерика, и Мария отпаивала ее водой. Тетка с опаской косилась на перекошенное лицо девочки и стоически выслушивала ее вопли. Откричавшись, подруга потребовала объяснений. - Твоя мать всегда была порядочной девушкой, - вздохнула тетка. - Один - единственный раз она не пришла домой ночевать. Когда ты родилась, родители ее выгнали, и больше я ее не видела. Не знаю, жива ли она, но надеюсь, что нет, прости меня Мааль-Бли. Забудь. Я ничего тебе не говорила. Ремедиос бушевала. Она не знала, что бесит ее больше - то, что ее всю жизнь обманывали, то, что ее уродство считалось красотой в стране, куда ей дороги не было, или то, что отец ее предал. - Будь ты проклята! - кричала Ремедиос. - Почему ты не сказала мне раньше? Почему он мне не сказал? Мне бы хоть было, чем утешиться! Я бы хоть знала, что у меня есть отец и семья! Я бы хоть знала, кто я такая!