Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Два дня он пролежал пластом. Голова трещала, волнами накатывала тошнота. Мать ухаживала за ним, будто он вернулся в младенчество, а он не имел сил возразить. Гордость затаилась глубоко под спудом. Он плакал, как маленький. Раз за разом открывая глаза среди ночи, он неизменно видел у изголовья мать. На лбу сменялось мокрое полотенце, глоток воды смачивал горло. Тошнота отступала. Днем мать, пошатываясь, бродила по дому, и работа валилась у нее из рук. Иногда заходили соседки, приносили еду, помогали с уборкой. Отец хмурился, но молчал, проявляя мужскую снисходительность. Когда стало полегче и Серхио начал садиться в постели, пришли болтливый с перепуга Хайме и неизменно молчаливый Луис. Они сели в ногах пострадавшего и устроили военный совет. - Что будем делать? - спросил Хайме. Серхио задумался. Все его мысли были заняты вожаком. Ночью ему иногда снились кошмары, в которых его били. Бывало, во сне враг погибал от его руки. Или ползал в ногах, моля о пощаде. Лучше всего был сон, где вожак осознавал, что натворил, раскаивался и просил прощения. Он просил так искренне, что оставалось только простить. Потом они становились лучшими друзьями - точно как говорил отец. Их дружба, как и положено, начиналась с вражды. Драка была испытанием, и Серхио выдерживал его с честью. К сожалению, утром все возвращалось на круги своя. Жизнь не хотела уступать по-хорошему. - Я его побью, - сказал Серхио. Двое не спросили третьего, кого он имеет в виду. - Он большой, - возразил Хайме. На его лице читалось уважение, но план следовало разработать во всех деталях. - Давайте его подстережем, когда он один. - Ни за что, - гордо ответил больной. - Это моя война. Последние слова он почерпнул из разговора взрослых, толковавших о политике. И тут заговорил молчаливый Луис. - Не выйдет, - сказал он мрачно. - Тебя просто убьют. Двое романтиков обернулись на него, покоробленные грубой прозой. Ни одна слышанная ими героическая песня, ни одна детская книжка не кончалась таким пошлым образом. - Ты чего? - дрожащим голосом спросил Хайме. Он уже начал набрасывать в голове некоторые наиболее выигрышные детали коварного плана. - Струсил, что ли? - спросил Серхио, потому что так полагалось спросить в сцене, где жалкого предателя разоблачают и изгоняют вон. Но Луис не купился. - Ты у меня дома был? - ответил он вопросом на вопрос. - Был, - признал Серхио. - Старика моего видел? "Моим стариком" у взрослых парней принято было называть отца. Серхио удивился. - У тебя его нет, - напомнил он. - Вот то-то же, - подвел итог Луис и нехорошо усмехнулся, как человек, знающий что-то, неизвестное другим. Двое романтиков растерянно молчали.