Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Через много лет, когда школьное воспоминание, казалось, навек забытое, снова всплыло в памяти, Серхио поразился его остроте и болезненности, будто прошло не полжизни, а полдня. Исчез немолодой грузноватый мужчина с сединой на висках, и вернулся семилетний мальчик. "Мне казалось, я справился с этим страхом, - писал он в своем дневнике, который занимал семь толстых тетрадей и явно собирался продолжиться в восьмой, - " у меня самого теперь ученики, и, разумеется, я скорей откусил бы себе язык, чем заговорил с ними такими словами и таким тоном. Я годами убеждал себя, что то унижение закалило меня и привило отвращение к любому, даже словесному насилию. Я знал человека, которого в детстве нещадно били, и он утверждал, что именно благодаря этому никогда пальцем не трогал своих детей. Но он был добр по природе и в любом случае стал бы хорошим отцом. Эта извращенная логика служила ему утешением, потому что иначе выходило, будто он пострадал напрасно. Главная наука, вынесенная мной из школы, сводилась к простому тезису - я настолько плох, что лучше бы меня не было вовсе. Однажды нас всем классом водили в театр. Я потерялся, отстал от всех и вернулся домой сам, когда уже стемнело. Это был единственный раз, когда отец меня выпорол. Но потрясло меня не это, а то, что заявил назавтра классный наставник. - Как ты мог! - кричал он на меня перед классом, - у меня могли быть неприятности! Невероятная мысль, что я представляю собой какую-то ценность, что кто-то мог остаться недоволен, если я исчезну, вызывала удивление и недоверие. Возможно, я не смог принять ее до конца и по сей день. А чего бы ты хотел? - спрашивает насмешливый двойник, сопровождающий меня всю жизнь, внутренний голос, от которого мне так и не удалось избавиться, - всех так растят, а ты хотел какого-то особого обращения? Это тоже извращенная логика, отвечаю я ему. Я хочу этого не только для себя. Чего же именно? - спрашивает он. Я закрываю глаза и вижу лесную поляну, освещенную солнцем. На поляне десяток детей. Именно так, не больше, потому что каждому хочется внимания. И они не застыли молча и сложив руки, а ходят, сидят, даже лежат. Один вместе с наставником пишет буквы. Другой растянулся на спине и смотрит в небо. Третий неподвижно рассматривает птицу, сидящую на ветке. Четвертый играет - да-да! - играет, расставляя в траве игрушечных солдатиков. И при этом каждый учится. Я рисую грифелем на доске. Ко мне подсаживается наставник. - Что тут у тебя? - спрашивает он, - домик? А кто в нем будет жить?