Спасён или уничтожен?

Антон понимает, что драка уже началась, лишь когда чужой кулак прилетает в его лицо. Это было ожидаемо, после тех слов, которыми Шастун обложил пацана. Чего он не ожидал, так это того, что в первый день пребывания в детском лагере, к нему докопаются сверстники из его отряда. А все началось из-за отказа Шаста делиться сигаретами. Вообще, конфликт начался ещё в общей спальне, когда он не хотел уступать выбранную постель Роме. А потом, плавно перетек в словесную потасовку на улице, где Антона наглым образом заставляли отдать всю пачку папирос. После того, как он не в самой вежливой форме, выразил свое недовольство и нежелание, ему и дали в нос. — Ты чё ахуел? — парнишка подносит пальцы, покрытые алой жидкостью, к глазам и злобно рычит. Честно говоря, он никогда не был альфа-самцом, способным отстоять себя на кулаках. Но и трусом не являлся. Потому переполненный злостью и отвагой, Антон кинулся на обидчика, совсем забывая о двух его друзьях. — Сань, Гер, держите его. — Пока Рома скалится во все 32, его дружки обходят Шастуна со спины и хватают руки. — Ты, вислый, человек тут новый. — парень произносит это с усмешкой, вышагивая круги перед схваченным мальчишкой. — А мы тут с июня тусуемся и все порядки знаем. Точнее, мы их и установили, — он хмыкает и останавливается перед Антоном, затем разминая кисть в воздухе, с размаху бьёт кулаком в тощий живот. Шаст прикрывает глаза от резкой боли, но не издает ни звука. Терпеть. Скворцов продолжает говорить, пока юноша пытается вырваться. — Так вот, порядки эти, должен уважать каждый. Поэтому, если я блять, уступил тебе свою кровать, то это не значит, что ты не обязан бояться меня, как остальные. — Пошел ты нахуй, вместе со своими порядками и подстилками, — цедя каждое слово, Антон харкает под ноги Роме. За что, снова получает по лицу. — Да я блять, уничтожу тебя, мразь длинная. — Скворцов краснеет от злости и в очередной раз бьёт по животу юноши. — Здесь, все будут слушаться только меня. И если, я говорю, что ты должен отдать мне пачку, значит ты протянешь мне ее. Если, я говорю, что ты должен что-то сделать для меня, то ты идёшь и делаешь. — Ещё один размах и удар по ноге. — Ты меня понял, сука? — Понял, — Антон кивает и опускает голову. Парни по бокам отходят от него, ослабляя захват и юноша дёргается вперёд, заваливая Скворцова на землю. Он садится сверху и выплевывает гневный шепот ему в лицо. — Я понял, что ты идёшь нахуй. Лбом он бьёт в переносицу пацана и два его дружка подлетают сзади. Его стаскивают с обидчика и бросают на асфальт. Чужие ноги прилетают с ударами. Рома рычит, что-то орет про убийство. А Антону больно и смешно. Ну, потому что, вас когда-нибудь били по животу чьи-то ноги в сандалиях? Нет? Зря. Это выглядит очень забавно. — А ну разошлись! Скворцов, ты чё совсем страх потерял? — новый мужской голос появляется поблизости и троица отскакивает от распластанного тела. — Пошли, пацаны, — Рома сплевывает рядом с макушкой Шастуна и три пары ног двигаются в сторону главного корпуса. Мужчина застывает, не зная догнать их сейчас, или устроить разбор полетов позже. Но все же плюет и садится перед мальчишкой, чуть приподнимая его голову. Зелёные глаза раскрываются и пристально глядят на незнакомое лицо. — Парень, ты как? — удерживая худое лицо за подбородок, он пытается определить серьезность травм. — Встать можешь? Или врача позвать? — Не надо, — Антон с шипением приподнимает корпус тела и смотрит на голубые глаза напротив. — Давай руку, — голубоглазый встаёт на ноги и тянет юношу за кисть. Забрасывая тонкую руку к себе на плечо, он ведёт подростка к лавочке. Аккуратно опуская его, мужчина садится рядом. Шастун выдыхает и тянется за пачкой в кармане. Мда, вот тебе и отдых в летнем лагере. Вытягивая сигарету, он вставляет ее в зубы и прикуривает. Затем, переводит взгляд на фигуру рядом. — Вообще-то я, как вожатый, обязан отнять у тебя сигареты. На этой территории запрещено курить. — Бормочет брюнет и берет пачку с лавки. Но, вместо того, чтобы спрятать ее в своем кармане, он выуживает папироску и прикуривает сам. — Но, вожатый из меня не очень. — Голубоглазый выдыхает дым в воздух и с улыбкой смотрит на парнишку. — В этом лагере, что ни у кого нет сигарет? — фыркает Шастун и шипит от боли, когда уголки губ тянутся вверх. — Так тебя из-за них так? — тонкие пальцы вертят коробок в воздухе. — Ага. Типа того. Курение ведь убивает, не знали? — язвит мальчишка, выпуская струйку смога в небо. — Так зачем куришь? — Жду, когда убьет. Вожатый цокает языком и тушит окурок об лавку. Двумя пальцами бросая фильтр в траву, он поворачивается к юноше. — Как тебя зовут-то хоть? — Антон, — парень смотрит в небо, пытаясь распознать фигуры из белых пушистых облаков. Но все они как ни странно, похожи лишь на член. Значит ли это, что небо шлёт его нахуй? Или может кто-то сидящий на облаках? Бог? Вселенная? — Арс. Но в лагере все зовут меня Арсений Сергеевич, — брюнет поднимается с места и протягивает широкую ладонь мальчишке. — Пошли, суицидник, к врачу тебя провожу.

***

Flёur — Формалин

Антон просыпается от собственного плача. Ледяные пальцы тянутся к горячим дорожкам на щеках и стирают солёную влагу с лица. Ему снова снился Арсений. Их знакомство в лагере «Буревестник». Полтора года прошло с того момента, но во сне все детали такие яркие и точные, будто это было вчера. Год, как он видит эти сны в хронологическом порядке. Но до сих пор болит. У этой боли нет срока давности. Нет выбора. И даже если Антон сейчас совершенно другой, она все равно остаётся с ним. Первой его мыслью после пробуждения, является порыв схватить телефон и написать молодому человеку из своего прошлого, но он быстро вспоминает, что это невозможно. Сил, чтобы встать с постели, к сожалению, не находится. Поэтому Антон поворачивает голову вправо, блуждая зелёными глазами по фигуре напротив. На белой простыни, такой же кровати, сидит Матвиенко. Друг сегодня явно не в духе, об этом говорит его закрытая поза. Плечи напряжены, руки сложены на груди. Взгляд хмурый и меж черных густых бровей пролегла складка. Он смотрит на бледное лицо Шастуна, по которому до сих пор, катятся слезы. — Ты должен забыть его, — Сережа поднимается с места и сцепляет ладони за спиной. — Я знаю, — обессиленный шепот слетает с бледных губ и Антон глотает сухой ком в горле. — Просто, я не хочу забывать его. Друг рычит, сжимает кулаки и с размаху бьёт по стене. Потом снова и снова. Шастун не отрывает взгляда, наблюдая за очередным приступом гнева. Возможно, он и сам бы злился сейчас, если бы мог. Порой ему кажется, что он не способен испытывать никаких эмоций, кроме постоянного чувства страха и боли. Он ощущает себя пустым. Это могло быть побочным эффектом от той горы антидепрессантов, которыми его пичкали изо дня в день. Но он никогда не глотал их, пряча под языком. Значит, это влияние затянувшейся депрессии? Антон не знает. И не хочет. Ему вполне достаточно видеть эмоциональный спектр своих друзей, чтобы понимать, что он все ещё жив. — Ненавижу такое говорить, но Серый прав. — С третьей койки звучит серьезный голос Позова. Зелёные глаза смещают фокус внимания. — Ты ведь знаешь, что когда тебе плохо, то и мы страдаем тоже? — Ты говоришь правду? — бесцветным тоном шепчет юноша и наблюдает за мимикой друга. — Да. Мы ведь друзья. — Ни один мускул на его лице не дернулся. Антон снова не понял, были ли эти слова правдой. — Сука! Сука! Блять! — Матвиенко хватался за голову и тянул свои волосы в разные стороны. Он опять не справился с приступом. Парнишка отвернулся к стене и прикрывая глаза, попытался вспомнить в какой момент, такая обстановка стала ему привычной? Когда он перешёл ту грань, где психически нездоровые люди стали его лучшими друзьями? Когда ложь и неконтролируемый гнев, стали его неотъемлемой частью утра?

***

— Привет, — Станислав Владимирович улыбаясь, открывает дверь кабинета и впускает юношу внутрь. — Как твои дела? — Все нормально, — Антон садится в привычное кресло и ждёт, когда доктор нальет воды и сядет напротив. — Итак, хочешь поделиться чем-нибудь? — Шеминов ставит бокал на журнальный столик между ними и берет планшетку с листами в руки. Так происходит каждый день. В одном и том же ебанном порядке. Сначала парня вызывают на сеанс. Врач встречает его на пороге и наливает стакан воды. Ставит его на стол и садится напротив. За прошедший год, Антон ни разу не отпил из бокала. Но Шеминов продолжает ставить его из раза в раз. Затем, он берет планшетку и ручку. Долгое молчание и незаинтересованность парня в диалоге, начинают его напрягать и он щелкает ручкой, нажимая на механизм кончика. Щелк. — Как обстоят дела с твоим сном? — пытает удачу мужчина. Шастун смотрит в упор и молчит. Он не любит эти беседы и с радостью бы, пропускал их, если бы не принудительный режим. Щелк. — Ты ведь знаешь, что тебе станет легче, если ты выговоришься? Антон не хочет говорить об этом. Он не хочет делиться с кем-то информацией об Арсении. Это слишком личное и сокровенное, он и так, сказал за этот год достаточно информации. Ему кажется, что если он будет говорить о прошлом слишком часто, то сможет его забыть. Антон не хочет забывать Арса. Антон не хочет, чтобы становилось легче. Щелк. — Антон, ты здесь уже год, но никаких изменений в твоём состоянии не происходит. Ты ведь не хочешь остаться здесь насовсем? Парень хотел бы уйти. Вернуться в реальный мир. Жить обычной нормальной жизнью, но он знает, что это невозможно. Там ему нет места. Там его давно никто не ждёт. Щелк. — Ты знаешь свой диагноз? — Депрессия, социопатия, пограничное расстройство…- Юноша наконец, включился в беседу и перечисляя, начал загибать пальцы. — Да. И это не весь список, — Станислав Владимирович поднял руку в останавливающем жесте. — Ты все ещё читаешь книги по психиатрии? Шастун кивает и врач делает пометку на листе. — Хорошо, если ты не хочешь говорить о себе, то давай поговорим о твоих друзьях? Как дела у Дмитрия и Сергея? — Нормально, — Антон пожимает плечами и концентрирует взгляд на кончике ручки. Щелк. — У Сергея все ещё бывают приступы? Как ты реагируешь на это? — Нормально. Шеминов вздыхает и убирает планшетку с ручкой на стол. Упирая локти в колени, он утыкается лицом в ладони. — Я хочу помочь тебе. Почему ты упрямишься? Парень фыркает и отворачивается к окну. — Вы со всеми обсуждаете других пациентов? — Ты единственный, кто противится терапии. — Врач выпрямляется и берет стакан в руки. Быть может, он каждый раз ставил его для себя? — О человеке многое может рассказать его окружение. А твои друзья, это компульсивный лжец и возбудимый психопат. Тебе комфортно с ними? — Мне не нравятся приступы Матвиенко. Но, я понимаю его. Возможно, я бы тоже злился. Гнев это эмоция. И испытывать ее уже лучше, чем не испытывать ничего. Наверное, я бы хотел злиться, — парень смотрит в пол и теребит край толстовки. Говорить о проблемах других, кажется легче. — А Дмитрий? — Станислав Владимирович аккуратно придвигается ближе, надеясь услышать больше откровений пациента. — Все лгут. Думаю, ему становится легче, когда он начинает верить в свою ложь. Говорить, что ты в порядке и верить в это, разве это плохо? Я хотел бы верить себе. Я хотел бы быть в порядке. — Тогда расскажи, что произошло в тот день, когда ты попал к нам? Почему ты здесь? — кусая губу, мужчина закинул ногу на ногу и старался сдержать свое нетерпение. — Я говорил, — зелёные глаза вернулись к белому халату. Парень поморщился от болезненных воспоминаний и скривил губы. — Я не хочу обсуждать это. Юноша закрылся, больше не пропуская Шеминова. Снова игнорировал вопросы и наблюдал за кончиком щелкающей ручки. Щелк. — Я думаю, дефицит любви послужил началом для развития всех твоих заболеваний. Антон и сам был в курсе. Любовь и принятие были его несбыточной мечтой. С самого детства он выпрашивал ее у родителей, но так и не смог получить. Тогда он стал молить, хотя бы о внимании к себе. Но его замечали лишь, когда он испытывал физическую боль. Тринадцатилетний мозг Шастуна решил, что ему нужно получать больше увечий. Тогда, он исполосовал свои ноги острой бритвой, но вместо поддержки, его впервые отправили в клинику. В шестнадцать лет ему казалось, что он наконец, обрёл мечту. Но и это оказалось, лишь временным просветом в постоянстве темной жизни. Его любовь оказалась не нужной. Антон решил прекратить все мучения разом. И вот теперь, он сидит здесь, говорит с психиатром и прячет глубокие шрамы на запястье под длинными рукавами кофты. — Скоро приедет новый врач. Надеюсь ты сможешь довериться хотя бы ему, — доктор поджимает губы. Его взгляд полон мольбы. Пожалуйста, услышь меня. Пожалуйста, поверь. Юноша прищуривается и кусает щеку изнутри. Шеминов повторял это так часто, что Шастун стал сомневаться в его адекватности. Последний месяц на каждой встрече, он говорил о его недостатке любви и новом враче, который обязательно поможет Антону. Но нового врача, так и не наблюдалось, а обещания продолжали звучать. Существует ли у этого диагноз?

***

Возвращаясь по серому коридору, Антон смотрел под ноги. Счёт шагов помогал ему отвлечься от терзаний собственных мыслей. От кабинета Шеминова до палаты, примерно 50 шагов. До зала отдыха 100. Наверняка, для обычных людей такой ритуал показался бы странным. Но, когда ты лежишь в психбольнице у тебя напрочь стираются понятия «странности». Эта грань давно пройдена, а ее горизонт остаётся размытым пятном. Делая сотый шаг, белые тапочки переступили с линолеума на ковер. Зелёные глаза бродят по мужским лицам в поиске друзей. Натыкаясь на знакомую макушку, юноша двинулся в его сторону. Запрыгивая с ногами в мягкое кресло, Антон достал пачку вишнёвых папирос. Прикуривая, он затянулся и выпустил сладкий дым в воздух. Быть может дело в сигаретах? Может из-за их вкуса, Антон до сих пор, не может его забыть? Нет. Он может, просто не хочет. — Где Серый? — поворачивая голову вправо, он пустым взглядом прошёлся по хмурому лицу Поза. Он выглядел озадаченным и нервным. — Спит, — Дима сидел на таком же широком мягком кресле и прятал руку за спиной. — Что ты украл в этот раз? — Антон выпускал струйки прозрачного яда, стряхивая пепел в пепельницу на столике между их креслами. Херов клептоман. Дима нервно заозирался по сторонам и склонившись ближе к другу, возбужденно прошептал: — Душу. Я украл человеческую душу. — Ты говоришь правду? — бледные губы двигались медленно, тон голоса не выделял никакой заинтересованности. — Да. Или нет, — Позов нахмурился и вытащил руку из-за спины, демонстрируя раскрытую ладонь Шастуну. — В моей руке есть что-то? — Неа, — мельком глянув на расстроенное лицо парня, Антон хмыкнул. Затянувшись в последний раз, он потянулся к пепельнице. На столе было пусто. — Верни её. Юноша выжидающе вытянул бледную ладонь вперёд. Дима молча отвернулся, утыкая глаза в экран работающего телевизора, в конце зала. — Зачем тебе душа? — сдаваясь, цокнул Шаст. — Не знаю. Разве она не нужна? — Если только для того, чтобы в нее плевать, — пожал плечами парень и сжал пальцы на всё ещё вытянутой ладони. Дима недовольно пыхтит, но достает пепельницу из кармана. Антон оставляет в ней потухший фильтр и смотрит на друга. — Не переживай, может в следующий раз, у тебя получится. Шастун поднимается с кресла и бредёт в палату. Все ещё думая о том, зачем Позу понадобилась чья-то душа? Неужели, он думает, что здесь она у кого-то есть?

***

Тишина палаты нарушается скрипом двери, когда Антон входит внутрь. Матвиенко лежит на кровати и смотрит в потолок. — Как ты? — парнишка садится на белую простынь своей койки и внимательно осматривает разбитые кулаки друга. — В порядке, — Сережа пожимает плечами, не отрывая взгляда от побелки. Антон фыркает и повторяет позу армянина на своей постели. Здесь все в порядке. Их именно от этого и лечат. — А ты? — Тоже. — Может стоит начать принимать таблетки? — смуглое лицо поворачивается влево и карие глаза встречаются с зелёными омутами. — Пей. — Это не поможет. Нужно, чтобы пил ты, — хмыкает Матвиенко и меняет положение тела, переворачиваясь на бок. — Что заставило тебя злиться этим утром? — Шастун не скрывая меняет тему. Ему нельзя принимать лекарства. Он боится, что они изменят его. Он боится забыть… — Твоя боль, — Серый подкладывает ладони под лицо и прикрывает глаза. Антон не решается начинать новый диалог. Ему необходимо отдохнуть. Им всем это необходимо. И закрывая тяжёлые веки, парень молится о том, чтобы вновь встретить во сне Его. Ещё недолго посмотреть на глаза цвета неба, улыбку ярче солнца и и вспомнить все, что не должен никогда забывать.