танцуя, умираем

      

накрепко       привязанные корнями       лишь к тебе

      Один другому, братская кровь, никогда не признается, что желание видеть её оказывается чёртовой необходимостью, запахом жжённой плоти в собственных спальнях, когда под грубыми касаниями представляется её задымлённый образ. Она, будто видение судного дня, настигает всегда, стоит им побежать или забыться, она напоминает, мол, вашим мечам — и драконам! — суждено схлестнуться, зелёные дети, если жаждите, чтобы я всего-то на вас посмотрела.       убийца драконов             и драконья королева       старшая сестрица       Рей — ни — ра       А Эйгон ведь итак непутёвый сын, на его выходки давно смотрят сквозь пальцы, думают, пусть мальчик тешится (только бы не лез под ноги). Он оказывается ещё никудышнее муж для той, которая нелюбима и чересчур безумна, словно этот факт более никого не удивляет; Эйгон пьёт, а Хелейна рядом — выцветшая вся, прозрачная в силуэте и перепутанная в нитках — совершенно не та, что приходит, стоит только зажмурить посильнее веки, а дети их — плод изумительного воображения, где каждый её вздох и тихий стон откликается у Эйгона внутри зеркальным отражением другой: старше, недоступнее, корону той, другой, так усердно желает возложить на Эйгона королева-мать. А он попросту эгоистично хочет лишь Рейниру — белоснежные лепестки на полотне из пепла, стекающие по гордо-выправленной спине, и мужской, глупый, влюбленный взгляд, застревающий между её лопаток.       Не выстиранная старая тряпка на плечах младшей сестры.       законной жены       нелюбимой, ненужной подделки       Мысли Эймонда же съедают в ночи его пропитанную ненавистью душу, роясь, жужжа, клубясь, как чёрный дым погребального костра, который он мечтает собственноручно сложить для милого сильного племянничка взамен утерянной гордости и глаза, но Рейнира — касание нежное по кудрявым завиткам его волос, лёгкая ладонь на его щеке (коснись меня, коснись, молю). Если бы она только поняла, что ненависть к её сыновьям равна клокочущему гневу к ней самой, которой свою чистую валирийскую кровь так унизительно разбавила дешёвой фальшивкой; она выбрала рыцаря, когда могла чуть позже получить принца, равного себе, такая дурная девка.       Чувства Эймонда, будто дикий огонь, запертый в бутылке — они в нём бьются о стёкла, желая быть ближе к старшей сестре, так непозволительно, так сладко, но он сдерживает их сильнее поводьев великой Вхагар, такой правильный и холодный принц.       Только во снах частенько имя Рейниры срывается с его губ, будто молитва личному божеству.       она — душа, которую Эймонд скрывает ото всех       Видимо, братская связь даёт сбой не в доверии друг к другу, но в запретной любви, соединяющей общим кровотоком их пальцы. Однако Рейнира всё ещё на множество шагов впереди, она замечает завороженные полуулыбки, которые ни Эйгон, ни Эймонд скрыть не способны, когда она сама внезапно появляется в Королевской гавани, объятая углём и кровью; она приходит уже с другим — с Порочным принцем — вторившим её движениям, словно личная тень или, намного точнее, палач, обрекающий своих племянничков на верную смерть.       во имя её мы все падём       дети с гнилыми сердцами и сияющей болью точно бриллианты в её будущем венце       Рейнире думается, они, будто крысы, копошащиеся у полов её платья, их жаркая драконья кровь затвердеет в головешки, если она позволит себя обнять, а костяк обмякнет в вату, произнеси она только их жалкие имена. Красный замок — оплот грехопадения и обманов; холодные стены, глухие коридоры, голые девки и глупые принцы, идти готовые по Черноводному заливу, лишь бы она их приняла, лишь бы подарила поцелуй. Эйгон повторять любит, горе-брат, пьяный вновь, мыслящий мечтами, что без неё, Рейниры, он всего-то мёртвый сад, сгоревший до основания, но Эйгон на деле, бедный ребёнок, живёт в своей собственной голове, давно безумный, слишком повреждённый. Он предпочел уверовать в фантазию, где сестрица согласится однажды быть его, только чтоб не обречь себя на страдания реальности:       Рейнира ему — не мать, не невеста,       Рейнира — наследная принцесса,       следующая королева.       А Эймонд делает её злой и бракованной, потому что и ему тоже никогда ей не обладать. Эта женщина, образ из огня да снега — чёрный георгин и драконий зев в букете, подаренном из-за чувства ревности — просто напоминает Одноглазому принцу о том, что существует на свете нечто, способное сводить с ума похлеще алкоголя, мака или общих предков — связь сильнее крови и воды. А потому меч младшего Таргариена всегда в липкой, чужой крови, а Большой тронный зал заполнен эхом голоса Рейниры, словно истории, которую Эймонд навязал себе сам без путей отступления — в беспощадном бою до скорой своей смерти.       Правда, даже после неё Эймонд причислит Рейниру к лику святых, он клянется, Семерых заменит её ласковым лицом, ведь никого никогда он всё-таки так не любил.       теперь все Таргариены готовы на плаху взойти       ради       неё       одной.