танцуя, умираем

мы возвращаемся к имитации жизни, вскормленные жестокой памятью

      Стены Дрифтмарка оказываются темнее и неподъемнее, когда они сужаются над головой под дикий чаячий крик; атлас и тафта шуршат, собой заменяя траурные молебны, а Эйгон по-прежнему пьян, как бы мать не требовала обратного. Всему виной серебро волос, которого так много приходится на балконе, благородные дома, обменивающиеся печальными речами, что Эйгону встают поперёк горла, ведь среди праха и волн вьются подросшие морские коньки — сильные мальчики-Веларионы.       один единственный Джейс       Но он, будто стыдливо, прячет глаза, держится близ рыдающего недо-отца, подбородок вздёргивая высоко — ни сколько не по-детски. Годы порознь делают Джейхейриса жёстким, и жестоким, делают его таким взрослым, каким Эйгон его совершенно не помнит: резкую линию скул, волну волос, абрис сильных пальцев, сжимающих ласково ладонь Рейниры. Это его безразличие стягивает Эйгона по всем жилам, наступая с холодными порывами ветра, оно запирает в клетку, где на каждом пруте высечено имя старшего-Велариона, которое не ржавеет ни черта за годы порознь, не покрывается солью, а лишь складывается в буквы, буквы — в письмена, а, неотправленные, они становятся молитвами.       лишь бы ко мне пришёл       Эйгон же в агонии не находит себе места — лишь очередной наполненный кубок. Всё в нем горит и вьётся, душа, если она имеется, рвётся к Джейсу неизлечимо и бесхитростно, только бы подпустил. Однако, они так и стоят, ничего не говоря, два ребёнка из враждующих лагерей. А панихида идёт, пронося над океаном печальную песнь — сколько ни жди, суть вещей не изменится: наследные принцы останутся по разные стороны семейного стола, покуда оба живы.       Вино продолжает литься и вина крепчает; Алисента смотрит с таким укором, гонимая своими личными демонами, у которых в глазах тоже пылает знакомый драконий пламень, что Эйгону становится до одури смешно — матушка украдкой цепляется взглядом за Рейниру: по-детски влюблённым, умоляющим, слишком заметным; ей бы скрывать получше.       как Эйгон делает       хотя Джейс замечает, он уверен       Ведь их обоих пожирает память — мать своим детям странную любовь к Рейнире и её сыновьям привила с грудным молоком и оборванными обещаниями, теперь два поколения загибаются из-за таргариеновских губительных глаз. И любви этой — дикой, недозволенной в Эйгоне настолько много проросло, что он попросту разучился видеть что-либо другое: заглушая голос Джейхейриса алкоголем, жмуря веки от образа его, встречающегося в каждом дворовом кудрявом мальчишке, Эйгон всё равно не сумел позабыть, как Джейс смущённо улыбался, когда дядя осмелился поцеловать его впервые — откровенно, юношески нелепо, но желанно. Веларион его тогда не оттолкнул, это Эйгон тоже хорошо запомнил.       Как и помнил, что по Джейхейрису нельзя было скучать, потому что Королева-мать повторяла с младенчества, переча чувствам своим, ставя отеческий долг выше собственного: «он — угроза твоим притязаниям на трон». Даже если «трон» был Эйгону не нужен. С Джейхейрисом нельзя было расти, как ранее бегая по длинным улицам Королевской гавани, подшучивая над слугами и тренируя совместно драконов, потому что Драконий камень — стал Велариону домом; их разделили целым морем.       И, определённо, Джейхейриса не дозволено было ревновать, скрипя зубами, когда Люцерис толкал того в бок, заливисто смеясь, потому что у Эйгона был Эймонд, была Хелейна, позднее был Дейрон, и был долг любить своих братьев и сестру сильнее, нежели любить Джейхейриса — как бы яростно сердце не требовало обратного.       А потому расстояние обросло чёрной ненавистью, речи — ядом змеиного сарказма, который жалит, дай только повод. Или взгляд. Или вибрацию, сквозящую между ними двумя, равную подростковой улыбке в хрупкой закостенелой нежности — хоть бы Джейс ответил. Только он удаляется от толпы тихо, согнувшись, спрятавшись в тени, но не оставаясь незамеченным дядей, что дрожащей поступью порывается за ним следом, верный, будто пёс.       внутри состояние абсолютного непокоя       — Стой! Джейс, постой!..       Эйгон нагоняет Велариона на одном из пустеющих балконов; небо безоблачно и серо, и оно плывёт отражением, когда Джейхейрис всё-таки останавливается, оборачивается, складывает руки за спиной, и весь вид его кричит «я тебя больше не боюсь. не так, как когда мы прижимались друг к другу в ночи». Стойкий мальчик, сильный мальчик, его не шатает на ветру, он прикован к земле и твёрд, а Таргариен в отместку — трепещущий лист над океаном слёз.       — Что мне сделать? Джейс, скажи, что мне… — Эйгон шагает к нему дёргано, путаясь в собственных ногах, ладони тянет судорожно, чтобы только его ощутить снова, чтобы успокоить припадочный свой пульс, но:       — Ты пьян.       Ладони Джейхейриса хоть и холодны на драконьих лопатках, а голос сух, но касается он так, что в груди становиться щекотно; голову крутит, мир перед глазами плывёт, но Эйгон усмехается, ведь его сильный племянник никогда ещё не заставал Таргариена настолько нетрезвым — настолько далеки они стали, аж хочется выть.       — Конечно! Как и всегда, — голос Эйгона дёргается от истерики что ли, или чувств, или рыданий, которые сдавливают ему горло, потому что Джейс всё-таки позволяет ему уткнуться носом в собственную шею, остаться в объятиях тугих всего на несколько мгновений дольше воспоминания, а Эйгон и улыбается этому бесстыдно, сконфуженно, вымученно — выстрадано.       Ему секунды эти снились в долгих снах, которые приходили лишь тогда, когда Эйгон имя своё даже забывал, заливая вином и порциями макового молока — до беспамятства, до изнеможения, до мальчика-Стронга, смотрящего ласково и тепло из глубин памяти, где ещё не были они врагами; были семьёй, больше влюблёнными, чем родственниками, были вместе. И Джейхейрис Веларион был настоящим, как сейчас, не плодом буйного воображения, зажатого спертым воздухом королевских спален, Эйгону можно было касаться его плеч и, уставшим, уснуть у него на руках — не притворяться, что этой жуткой любви между ними и в помине нет.       А кожа его сейчас пахнет приливом и порохом, Джейс горячий весь, когда мокрые щёки Эйгона касаются загорелой кожи, стекают водой ему прямо за ворот.       — Откажись от трона.       Только Джейхерис и не думает Эйгона помиловать. Суровая правда, вот она, оголилась, закаменела, и всхлип белёсого мальчика оказывается надрывным облаком между ними, когда Джейс снова его отталкивает. Эйгон почти что падает ему под ноги; слёзы его мешаются с улыбкой, непроизвольно-веселой, почти что безумной, когда Веларион наоборот спокоен, словно не существовало его признаний, где он тоже влюблён, лишь сухой факт.       — Забирай! — как гром среди ясного неба, который Джейхейрис надеялся услышать, но не верил, что дядя когда-нибудь сможет решиться: — Забирай, пожалуйста!.. Я преклоню колено. Я поклянусь в верности кому угодно, только если ты снова будешь на моей стороне. Я сделаю всё, только выбери меня. Умоляю…       От обреченного шёпота, который вырывается из Эйгона, Велариону хочется скрыться. Дядя — сдавшийся, готовый отдать всё, он опускает голову, будто на плаху, и разбрасывает руки, мол, у меня ничего нет.       но я всё тебе отдам       — Ты его примешь, Джейс?..       ты примешь меня?