танцуя, умираем

      Весь его мир полон нелепой лжи, где маменькино словно стоит превыше правды, Железный трон — выше его, Эймонда, собственных к ней чувств; он плод не любви, а так, традиционной мужской силы и женского долга, перевязанных накрепко по чужой воле, а оттого и не знает принц уз привязанности, влюбленность его не стоит и разменной монеты, теперь Висенья это знает точно.              Ей ведь не осталось совершенно ничего: жалкого лацкана рубахи, колечка или волоса, чтобы младшего братишку укутать в белоснежный саван, точно выпавший первый снег, и придать огню — Эймонд постарался на славу. Он выслужился, словно цепной пёс перед дражайшей хозяйкой, которая за убийство родичей нежно погладит по серебряной головке.       наконец-то обратит на сына внимание       Для Висеньи море безжалостно отобрало их обоих — родных и любимых. Если за Эймондом ранее стояла лишь могучая Вхагар, сейчас — смерть; булькающей желчью тень его наполнилась и разрушение вплелось в каждое совместное воспоминание, где дядя клялся любить долго, не глядя ни на убеждения Десницы, ни на стороны за столом — по-мальчишески верно. Но он предал и память тоже. Люка под драконий визг пожрали буйные волны в шторм, а тот, кто обет давал перед богами Древней Валирии беречь, наблюдал единственным глазом, не смея даже протянуть руки.       наречённый муж,       глупый принц,       за это твоя невеста готова отобрать всё, чем ты так яро дорожишь       И броня её садится, как влитая; платиновые волосы собираются в витиеватые косы, и выкраденная Тёмная сестра тяжелит руку, словно не было у неё иного владельца — не разгадать более, где Завоевателя жена, а где она, Висенья, вторая своего имени. Воспылавшая гневом, драконья дочь, сердце своё обращает безжалостно в пепел — его более не собрать; та юная любовь к своему сдержанному дяде утонула в Заливе Разбитых Кораблей, никому её не спасти.       и того Эймонда Висенье уже никогда не вернуть       На месте, отведённом ему, остался только яд, способный обратится неудержимым пламенем, стоит лишь зажечь рядом свечу; эта ярость бурлит, коптится, словно погребальные угли, в сжимающих поводьях Каннибала кулаках, когда Висенья в ночном пологе отрывается от тверди восточного склона Драконьей горы, ведь для неё остался единственный выход — мести добиться огнём и кровью, как завещали предки; она старший ребенок своих чистокровных родителей, которому достался пыл отца и упёртость матери, в её венах валирийский Рок смешан с истинным безумством Таргариена — божественный пыл.       А потому Висенья отправляется за Эймондом по следу и запаху; её законная королева-мать не просит, но во взгляде разъярённом и опустошенном принцесса видит уже не просьбу к единственной дочери, а монарший приказ, не повиноваться которому Висенья не посмеет — да и не захочет вовсе. Её Каннибал — наистарейший и наивеличайшим из трёх диких драконов, не уступающий старухе-Вхагар ни в размере, ни в смертоносности; угольно-чёрный, как эта самая ночь, он покорился принцессе одной, просто девчонке, словно не было до никаких других всадников и их переломанных костей под его лапами, когда юная Висенья бесстрашно коснулась его горячей чешуи.       — Ты единственная, кого он подпустил к себе. — говорила удивленно Рейнира тогда.       — И единственная, кому Эймонд будет готов сдаться. — вторил ей Деймон сегодня.       Только Джейкейрис смотрел на сестру чуть печально, когда она улетала; Таргариенам суждена любовь ядовитая, чужеродная, она заполняет их, как сорняк или проказа — быстро и тяжело, а оттого желать погибели тому, в кого влюблён, словно резать себя же заживо. И это тоже было написано на его лице, с отблеском белёсых волос Эйгона на щеке. Как и на лице Рейниры, когда вдовствующая королева Алисента заносила над ними с Люцерисом в детстве кинжал. «Все мы прокляты такой любовью, будь в нас хоть капля драконьей крови»: повторял Джейс.       а в Висенье она чистая, неразведённая,       её страданиям не будет конца       Крюк Масси во тьме напоминает обломок острого камня, объятого ровными кряжами — место, где они договорились встречаться, как только обзавелись драконами — нахождение Эймонда на нём выдаёт лишь факела свет у кромки воды и грудной рык, разносящийся из-за деревьев. Каннибала Висенья сажает прямо на волны, как Лейнор учил в седле Морского Дыма, пока Дюррандоны в страхе трясутся в своих теснинах, не смея противостоять двум всадникам. Эймонд же по обыкновению спокоен и собран; он спускается плавно к берегу, его руки скреплены позади, а подбородок вздернут. Никто из них не произносит первого слова: Висенья сходит со своего дракона, прямиком промокнув, доспехи получаются неподъемными, но она ступает уверенно — Эймонду кажется, будто принцесса посреди пены, как луна меж облаков. Но она останавливается, так до него и не дойдя, по колено в солёном прибое, с Каннибалом за спиной — словно свет, отсекающий собою мрак.       — Подойди или возвращайся домой, наречённая.       Но Висенья в мгновение не здесь, не в плену ночи, злости и его, Эймонда, тёплого взгляда, что он обращает к ней одной. Она в Штормовом пределе, бок о бок с матерью ищет Люка, молясь отыскать хоть что-нибудь, но тщетно; Рейнира смотрит на дочь чуть разочарованно, и они обе знают почему — Висенья питает слабость ко врагу, к братоубийце, и теперь она обязана всю нежность свою свести к нулю, ведь младшего брата Висенья любила больше, и дольше, и столько же она ещё будет по нему скорбеть. С холодным приливом и ветром деймонова дочь погружается глубже в мысли свои, заставляя ярость, вспыхнувшую на Драконьем камне, разгореться вновь, потому что Эймонд, вот он, в десятке шагов стоит, уверенный, что Висенья не использует отцовский меч.       — Покончи с этим, если хватит сил, — у Таргариена выправка война, выбравшего не её; он напротив, обезоружен и прям.       — Ты предал меня, дядя. Оно стоило моей потери? — их волосы одинаково серебрятся, два отражения на водной глади с одной и той же судьбой, предназначенные друг другу свыше, способные спасти свои души лаской и окрепшей в будущем любовью, какой она была у Бейлона и Алиссы, но Эймонд не извиняется.       Одноглазый принц лишь наблюдает отстранённо, как Висенью накрывают волны — и жалость к нему, не гнев. А этого он не вынесет.       — Скажи это, Эймонд. Скажи, что это была Вхагар, что ты не смог с ней совладать. Скажи!       что допустил слабость       что был просто человеком, не богом       Однако, Эймонд молчит, будто не существовало меж ними мира и тесных объятий тут, на Крюке, в тайне ото всех многие годы подряд, и Висенья не произносила имени его шепотом, подобно молитве, умоляя сделать её полностью своей прямо посреди безлюдного пляжа, нет, он всё променял, и принцесса не видит более и толики раскаяния.              от этого становится так горько       — Ты презираешь меня, наречённая, но я не просил твоей любви. Мы на войне, и ты выбрала сторону проигравших, — каждое словно бьёт, как раскалённое железо.       Оказывается, Висенья верила в то, чего желала — не в то, что он мог ей предложить; в мужской грудине нет ей места, там вихрь циничных бурь. Покуда Эймонд решается к ней подойти, меняя огонь на воду, Висенье думается, мол, их брачным ложем может стать тот ил, в котором погрязли сейчас их ноги, голова его, отрубленная её мечом — сухой галькой, на которой он стоял секунды назад.       — У тебя не хватит сил, племянница, — у него ладонь ледяная, когда Эймонд касается женской щеки, — Ты хочешь быть похожа на ту, что носила это имя, но твоя броня, Висенья, ненастоящая. Ты слаба. Ты предана своей привязанности, как собака поводку.       — Это не твои мысли.       — Ошибаешься.       Его интонации крадутся сквозь её человечьи трещины, прорастая, точно так же, как сестру предупреждал Джейкейрис. Она подавлена под взором чернеющего пурпура, ветхий мир Висеньи, который она оберегала и лелеяла, надеялась уберечь, померк, как и её первозданная ненависть, с коей она явилась к Эймонду на встречу.       — Даже Тёмная сестра тебе не по размеру. Твой дракон спокоен, когда должен опасаться врага и быть начеку, — Каннибал действительно бесшумно находится позади, не обнажив клыков и не издав предупреждающего рыка, когда Таргариен касается его всадницы почти обречённо-нежно, тянется к её мечу: — Ты совсем, как моя шлюха-сестрица. Грязная недостойная девка.       Эймонд бы обязательно сказал что-то ещё, уколол бы сильнее, уничтожил словом, пока, как военный трофей, забирал бы у Висеньи клинок предков и, возможно, её тело, обмякшее в его хватке, но он не успел. Как и не увидел женских слёз о любимом, что предал и променял, потому что гордыня — его слабость, самонадеянность — его грех, и он проиграл задолго до того, как, ему казалось, он выиграл. Безоружный, Убийца родичей, недооценил ту, которую сам и создавал; он верил, что сломать её так же просто, как и его самого, покромсав изнутри душу лезвиями из порочной ласки, превращающейся в кандалы.       Так и стояли они вдвоём: одна ладонь Эймонда смазано скользила по мокрому лицу Висеньи вниз, пока другая отпускала рукоять Тёмной сестры, возвращая ту в ножны, а в дрожащих пальцах дочери законной королевы Рейниры кинжал из валирийской стали смертельно глубоко вошел в плоть Одноглазого принца.       потому что кровь гуще воды,       а Эймонд — пламя и кровь.       Висенья же — пламя и кровь тоже,       но и морская соль.       Эймонд не смог предугадать такого шага.