танцуя, умираем

      Они ведь никогда не были друзьями — и потому, наверное, могли бы стать кем-то большим в следующей главе их странной нерасказанной истории.       ㅤㅤНо вот сейчас они оба вновь сидят на мокрой скамье, уткнувшись пустыми взглядами в горизонт, где чёрное море встречает серое небо, дрожа словно от агонии и волн, бьющихся, как смертники, об скалы. Между ними — старый термос с остывшим чаем, два вымокших пальто, разделяющих их усталые души, и два обескровленных детства.       ㅤㅤОн не говорит «я скучал».       ㅤㅤОна не спрашивает «а что, если всё было бы иначе?».       ㅤㅤСлишком поздно. Или, наоборот, всё ещё слишком рано, чтобы узнать.       ㅤㅤ— Ты по-прежнему не любишь дождь? — её голос теряется в потоке колючего ветра, профиль горит осенью её растрепавшихся рыжих волос.       ㅤㅤ— Люблю, — Санса знает, что Эйгон лжёт заученно и умело, будто даже не присутствует рядом с ней, — Просто теперь он холоднее.       ㅤㅤА она не смеётся и не подначивает его, как сделала бы это в детстве, громко и играючи. Его пламенная кровь против её огненных волос, его меланхоличная одинокая душа против её северного холодного нутра. Только короткое движение подбородка — Санса кивает, принимает. Эйгон же и раньше умел вот так: отвечать коряво и почти грубо, будто бы смирившись с миром, которому он совершенно безразличен, но желая всё-таки, чтобы его хоть на секунду заметили — правдиво, потому что никто итак не поверит.       ㅤㅤВ памяти Сансы он не изменился: слишком колючий, снова нетрезвый, воюющий с собственным отражением и бьющий зеркала в агонии от наследственных платиновых волос, которые Таргариен отстриг в приступе ярости на одной из вечеринок в «Красном замке». Она тогда была слишком гордой, чтобы пожалеть его или успокоить, и, наверное, уже чересчур разбитой, чтобы его собрать или подпустить к себе кого-то, кто мог стать похожим на Джоффри — издевательски-саморазрушающего, токсично-травмирующего, кого-то «попробуй меня спасти, но я убью тебя в процессе».       ㅤㅤНо Эйгон не был Джоффри.       ㅤㅤЕсли бы Санса только знала.       ㅤㅤ— Мы могли бы.., — внезапно произносит она, сжимая замёрзшие пальцы, обрывая порывистый вдох.       ㅤㅤЭйгон оборачивается, его глаза — то самое море под ними, бездушное и одновременно всепоглощающее:       ㅤㅤ— Что?       ㅤㅤ— Ну… могли бы. — Старк пожимает плечами, пытаясь подобрать правильные слова, как учила мать: — Быть не чужими. Если бы тогда…       ㅤㅤНо дождь съедает молчание. Длинное, как верёвка, с затянутым на конце камнем.       ㅤㅤЭйгон не отвечает ей сразу, но понимает; сидит, оперевшись локтями о колени, глядя на океан, будто там — причина всех его ошибок.       ㅤㅤРейнира заберёт семейный бизнес полностью через неделю — не то, чтобы Эйгон так за него боролся и желал встать во главе, как хотела этого мать, непонимающая, даже не предполагающая, что её сыну «драконья» фирма, как кость в горле, поперёк; Эйгон бы лучше предпочёл старшую сестру, присутствующую на его чёртовом выпускном, чем холод кожаного кресла отца, который всегда был занят не им.       ㅤㅤВизериса, что видел в лице своего старшего сына того, кто умер, прожив всего лишь день. Бейлон. Это имя Эйгон слышал чаще, чем своё собственное.       ㅤㅤА Алисента, она отобрала единственные остатки воли и выбора, вероятно, когда только Эйгон появился на свет — её печаль в нелюбимом ребёнке, позднее научившимся ненавидеть свою мать слишком отчаянно, чтобы когда-либо прекратить.       ㅤㅤОн сражался за то, чего не желал. Терял то, чего не понимал. И однажды Эйгон не выбрал Сансу, когда родители заговорили об их будущем браке.       ㅤㅤ— Ты бы меня всё равно не спасла, — тихо и измученно.       ㅤㅤ— Возможно, — также шепчет она. — Но, может, я бы хотя бы тебя не сломала.       ㅤㅤИ вновь тишина.       ㅤㅤБольше не нужно никаких признаний. Ни упрёков. Ни «ты должен был». Ни «а помнишь».       ㅤㅤТолько пронзающий насквозь ветер, чай в термосе, и мокрые края пальто, к которым липнет рыжая осенняя листва, будто живые волосы старшей дочери Старков.       ㅤㅤКогда Эйгон снова поворачивается к ней, в его взгляде нет жалости, но есть странная мягкость, как будто он впервые разрешил себе смотреть на неё не через призму прошлого, а сквозь настоящее — без злости от её ухода, без ожидания её возвращения, не как будущей жены, а как кого-то, находившегося рядом очень долго.       ㅤㅤ— Мы могли бы, — он слегка улыбается лишь краешками губ, словно даже это Эйгону в тягость, — Только мы оба не были готовы. Тогда.       ㅤㅤ— Мы и сейчас не готовы, кого мы обманываем, — её смех оказывается простым и знакомым, понятным и прямым, за ним Санса не скрывает ничего, как привыкли это делать Таргариены.       ㅤㅤ— Ну, по крайней мере, я научился пить остывший чай. — и поэтому Эйгон благодарит её почти что шуткой, касанием своей руки её.       ㅤㅤ— Это уже прогресс.       ㅤㅤИ они далее молчат. Не потому что сказать нечего, а потому что сейчас — достаточно. Сидеть рядом. Не ждать от друг друга прощения. Только признать: мы могли бы. И всё ещё, может быть, можем — хоть что-то, хоть по мелочи.       ㅤㅤХоть выжить вместе во взрослой жизни, где каждого потрепали, пережевали и выплюнули, не подавившись.       ㅤㅤНо в Англии поздняя осень — выцветшие поля, белые отстраненные скалы Дувра, сокрытые в постоянном тумане, хлёсткий ветер с океана и ледяной, непрекращающийся ливень. Но ни Санса, ни Эйгон не шевелятся. Их скамейка стала временным убежищем: от детства, от семей, от чьих-то неоправданных ожиданий.       ㅤㅤИ всё же их укрытие — непрочное, ненастоящее.       ㅤㅤ— Ты изменилась, — наконец говорит Эйгон, даже на Сансу не смотря.       ㅤㅤ— Надеюсь, — выдыхает она. — А ты — нет.       ㅤㅤ— Верно. Я остался тем, кем был.       ㅤㅤПьющим. Вечно вторым.       ㅤㅤНикому не нужным, если не считать родственников — и то, лишь как пешку в очередной идиотской игре в престолы. Поэтому Эйгон встаёт неспешно, будто что-то в нём всё ещё хочет остаться — но ноги не слушаются, а душа… Она давно уже где-то внизу, под скалой, где волны бьются о камни, разрезая себя же их остротой.       Санса только поднимает на него глаза, ничего не говоря, ведь чувствует, — по-ни-ма-ет — Эйгон уходит, потому что не может остаться.       ㅤㅤ— Старки… — он произносит это с осторожностью, будто слово режет язык, подставляет лицо ветру и дождю: — Вы держитесь вместе. Верные до конца. Волки в стае. Вы знаете, ради кого живёте.       ㅤㅤЕё улыбка получается мимолётной, как излом света на лице.       ㅤㅤ— А вы?       ㅤㅤ— А мы — нет. — горечь, смешенная с необратимостью, живёт в Эйгоне, неспособная никуда исчезнуть; он — сломанный ребёнок искалеченных родителей, этого стоило ожидать: — Мы сжираем друг друга ещё до того, как рождаемся. Мы — горстка драконов, обречённых танцевать у королевского трона. И даже если бы ты взяла меня за руку… Ты всё равно бы обожглась.       ㅤㅤНеспособный более изрыгать пламя, Эйгон по-прежнему остаётся драконом. Покрытым ржавчиной сильнее, чем золотом, он всё ещё Таргариен, а Санса — блеск неограненного алмаза, который в умелых руках засияет ярче, нежели полуденное солнце. Санса — мороз и мех, скол на отцовской чашке, но она, Старк, живая, смотрящая в будущее, словно Санса покорит его уже завтра, оголив волчьи клыки за идеально-белой улыбкой.       ㅤㅤЭйгон отворачивается, чтобы более не кидать на неё тень собственной никчемности. Термос остаётся на скамье у её дрожащих от холода ног, наполовину полный. Как и Эйгон тоже — полный наполовину.       ㅤㅤПоловина боли, половина усталости. Ни капли надежды       ㅤㅤ— Я бы хотела, чтобы ты ошибался, — женский голос почти утопает в шуме дождя и бушующей у подножья скал воды.       ㅤㅤНо Эйгон бросает, не оборачиваясь:       ㅤㅤ— Да, я бы тоже, — и уходит. Не прощаясь.       ㅤㅤСанса же остается сидеть с продрогшими пальцами в промокших карманах, с пламенем в вымокших волосах, но все ещё способном разгореться от любой искры. Её лицо лишь отражает неприкосновенную печалью, которую после себя оставил таргариеновский знакомый мальчик, а в сердце оседает горечь, не похожая более на боль, скорее — понимание. ㅤ      Они могли бы       ㅤㅤНо фантазии — это не про них.       ㅤㅤНе про волка и дракона.       ㅤㅤНе про спасение.       ㅤㅤТолько — про то, как один остаётся на берегу, а второй всё-таки уходит в море.       ㅤㅤИ, возможно,       ㅤㅤТонет там,       ㅤㅤПолностью       ㅤㅤСдавшись.