танцуя, умираем

      Всё, что он мог делать — это часами смотреть на её портрет.       Горизонт рваными краями сжёвывал солнце, а Эйгон гадал, что, возможно, ещё секунда и шаг её застынет нервной поступью у входа — в его! — покои; пальцы осторожно лягут на ручку; постучит ли, отворит ли, войдёт?..       мальчик, себе не лги       Но он так сильно этого хотел! И ждал. Эйгон был ребёнком в томительном ожидании её, лелеющим призрачную надежду, но непроронившим ни слова, пока огонь тогда танцевал на его печальном лице — сейчас таком непроглядно-пьяном. Рейнире же было велено, как он сам себя убеждал, не любить и не быть — Зелёной королевой, десницей, обществом, которое с рождения её глядело вслед, будто Алисента на первенца своего — презрительно и недостойно.       жестокие дети жестоких родителей –       у них не было ни единого шанса       А Эйгон вспоминает, как краснело и пылало лицо матушки, стоило ему только упомянуть имя сестрицы вскользь; она вся сразу исходила желчью и отцветшим мхом, словно Маяк Староместа, прорезающий своей тенью, как лезвием, город — и Эйгон смеялся, наслаждаясь. Потому что кому-то было так же больно. Потому что отец, наоборот, впервые его по-настоящему замечал, оживал — и говорил о Рейнире с сыном часами.       ничего более не звучало порывистее и горше       Особенно, когда устаёшь быть никем и теряться на чьём-то фоне, просыпаться, не зная, умрёшь завтра или будешь жить.       — Дражайший братец, я надеялась, ты уже мёртв.       — Только после тебя. Ты старше.       Объятая божественным пожаром, драконьим огнём, она исчезла, как не рассказанная история, что станет песней — Эйгон позволит. Сидя на холодном — желанном ли? — троне, перебирая имена павших, бывших однажды родными, вспоминая, как было задолго до, и воображая, справится ли Королевство после, Эйгон позволит бардам петь о Танце драконов, натравленных друг на друга и потерявших себя же в бою, чтобы тоже не забыть, чем он ему пришлось пожертвовать.       хотя он собственноручно и сорвал со стен каждый жалкий её портрет —       Чёрная королева,       Законная королева,       Рей-ни-ра.       Но, по-прежнему, Эйгон чувствует её повсюду. Смотрящую остро из коридоров Красного замка, который более не носит в себе ни единого её следа. Зовущую завыванием ветра с пыльной поверхности зеркала, где в отражении — единственная её искренняя улыбка, адресованная ему, совсем юному ещё, не сгоревшему заживо и не спалившему её саму, лелеющему тайную надежду.       Эйгон видит Рейниру даже в каминном пламени, коим она была сожрана до последней своей кости, полыхающую, кричащую, убитую его рукой, но отчего-то не желающую оставить брата-предателя после смерти, словно призрак его выгоревшей души (ты снова пьян, так беспросветно одинок).       ‘теперь ты хранитель моего последнего образа, братец. моего взгляда. моего вздоха. моего имени’       Которое он, отчего-то, произнести не способен с того самого Судного дня, запивая и пряча, ведь, дав имени голос, Эйгон уверует точно — её больше нет.       Помехи, преграды, карающего меча…       … Но и старшей сестры, чьего внимания он так отчаянно жаждал в детстве…       И почему её не было рядом раньше? Вопрос, что крутится уже целую вечность, не выцветая от прожитых лет и не утихая в серебряной голове, полной до единого каждым редким словом, что когда-либо она ему говорила. Выросшие без семейной ласки, не знающие тепла рук друг друга — просто существующие в одних и тех же залах, где Рейнира всегда — взрослее, а он, Эйгон, чужой брат, взглядом собачьи-преданным провожает подол её алого платья, мечтая о её объятиях. Если Рейнира — потерянная часть, отобранная ещё до момента собственного выбора, то почему же она никогда не пыталась его отыскать?       Не любила?..       Не скучала?..       ‘не узнаешь, братик. не задавай вопросов, просто продолжай меня ненавидеть       до самых своих       последних       дней’       Видят Семеро, он пытается.