танцуя, умираем

      У «золотой молодёжи» круги тесны, как и оковы в этой же золочёной клетке, а потому Алисента наблюдает за ней — повзрослевшей, непознанной, с бронзовеющим новым загаром и волосами, выгоревшими под испанским солнцем — с придыханием и тихим восхищением; украдкой, спрятавшись за очередным учебником по экономике, даже отрытом на неверной странице. А пальцы у Алисенты предательски дрожат, стоит ей попытаться вывести хоть строчку конспекта, ведь Рейнира, вот, напротив, в аудитории — язвительна и звонка, браслеты звенят, как она всплёскивает руками, и запах сигарет расходится, словно эхо, вокруг. Кажется, даже стены ловят её голос, когда Рейнира смеётся — а Алисента отводит взгляд, будто бы не замечает вовсе, кусая ноготь. Не думать. Не смотреть. Учиться, чтобы папа был доволен. Учиться, чтобы перспективно выйти замуж и забыть про эти глупости… …забыть о том, как сильно ты всё это ненавидишь Но каждый раз, когда Рейнира улыбается — чуть насмешливо, чуть вызывающе, — Хайтауэр чувствует, как у неё внутри всё пульсирует и расслаивается, крошится незримая броня. Потому что ничего — и никого — в жизни маленькая рыжая пташка не желала сильнее. Но Рейнире же всё достаётся само — на фарфоровой тарелочке с сусальным золотом по краям, с витиеватой фамильной надписью «Таргариен», что приносит и деньги, и власть, и внимание, не стоя наследнице ни единой просьбы; оно обрушивается щедро, словно весь мир Визерис выстелил покорно к ногам единственной дочки. Любовь же достаётся Нире так же, даром — ей достаточно протянуть ладонь, чтобы взять. И Алисента кричит в душе: «на, моя любовь тоже может быть твоей», только возьми. А потом её начинает душить старый глупый долг с лицом Отто, высеченным на рёбрах — и на сетчатке тоже. Алисента — должна. Быть лучшей, должна стараться, должна терпеливо молчать, со всем соглашаться, должна скрывать, что единственное её желание — это не сдать чёртов экзамен по высшей математике, не угодить отцу, а всего лишь остаться подольше рядом с Рейнирой хотя бы на миг. глупая, она даже не помнит о тебе Но Алисента всё равно смотрит, сидя, словно натянутая струна: рубашка застёгнута на все серебристые пуговицы, юбка — строго до колена. Она делает вид, что внимательно слушает лекцию, в то время как всё её внимание фокусируется на красных, как кровь, дерзких и мягких губах «драконьей» дочери. Вся отвага уходит вместе с воздухом, когда Рейнира касается старой подруги своим пурпурным взглядом вскользь — и происходит пустота и пылающий румянец, охватывающий девичьи щёки. Аудитория пустеет, как только прекращается монотонный рассказ профессора, стук каблуков по ступеням и щебет голосов растворяются в коридоре. — Ты по-прежнему слишком медленно собираешься. — голос Рейниры звучит почти лениво позади, хриплый и глубокий. Алисента вздрагивает от того, насколько близко ощущается её горячее дыхание на шее, оборачивается, и Рейнира оказывается сидящей на соседнем столе, закинув ногу на ногу: кожаная мини-юбка соскальзывает выше, чем позволили бы правила, сигарета тлеет меж пальцев. — Тебя разве не ждёт твоя фан-группа? — Грубо. Они достаточно неплохие, вообще-то. Например, Лейнор и Лейна. Отличные ребята, если узнать их получше, — при упоминании Веларионов у Алисенты аж дёргается инстинктивно бровь — они замена ей, не больше. А Нира усмехается, делая затяжку; она выдыхает горький дым в потолок, и глаза её прищурены, будто Таргариен снова глядит не на Алисенту, а сквозь неё, — Ты же раньше не пряталась от меня, бэмби. Прозвище звучит слишком мягко, почти домашне, как в детстве — когда они делились тайнами под одеялом и мечтали о будущем, которое должно было быть общим: путешествовать на «драконьих» джетах семейной компании Рейниры, на её личной «Сиракс», и есть одни торты во всех странах, в которые бы они прилетели. Алисента крепче сжимает ремешок сумки (и зубы тоже), её голос ровный, — не обиженный — как заученный доклад: — Мы выросли. У нас теперь разные пути. — Это твои слова или его? — Рейнира склоняет голову, выгоревшие белые локоны падают на глаза, — Папочки? Алисента молчит. Внутри — огонь, горький и стыдный, совсем не таргариеновский, потому что Рейнира права; Хайтауэр давно не контролирует, что именно вырывается из её рта, там, как и в голове, всё заученно и окаменело, натренировано отцом, словно гончая перед охотой. Только когда Нира плавно соскальзывает со стола и подходит ближе, так, что пахнет её сигаретой и дорогой кожей куртки, сердце Алисенты сбивается с ритма, надрывно и испуганно — будто наученная преследовать, Алисента становится добычей. я перестану бегать, если ты начнешь гнаться — Ты правда хочешь, чтобы всё было разное? Что мы так и будем — ты там, я здесь? Хайтауэр хочет сказать «да», уверенно и словно действительно в это верит, но слова застревают в горле, вырывается жалкий вздох, взгляд падает на губы напротив, сложенные в ухмылке доброй, но по-ни-ма-ю-щей. Тихой. Почти горькой. Ей так жаль, наверное, что Алисента слишком искренне старается в себе это ненавидеть: — Тогда хоть не притворяйся, что не скучаешь.