Чистосердечное с привилегией

Белые больничные стены. Свет проникал сквозь веки болезненными вспышками. Ёнджун попытался открыть глаза, но мир вокруг закружился в калейдоскопе, заставляя желудок сжиматься в мучительном спазме. Три дня темноты, и теперь этот беспощадно режущий глаза свет. Помогите. Он медленно поднимает руку и прикрывает глаза, ощущая, как каждое движение отдаётся пульсирующей болью в затылке. —М-м-м, не торопитесь, –Голос медсестры звучит откуда-то сбоку, приглушенно, словно через толщу воды, —Вы были без сознания три дня. Три дня. Напоминание. Целая вечность, пока мир продолжал вращаться без него всё это время. Бомгю. Резкое воспоминание о нем пронзило сознание острее любой физической боли. Светильник, летящий в висок; ярость в глазах, которые когда-то очень давно смотрели с любовью. —Где.. –Собственный голос вдруг показался чужим, хриплым. Гонщик закашлялся, говорить было трудно, а во рту всё пересохло. —Тише, –Медсестра аккуратно поправляет капельницу и шуршит какими-то запечатанными вакуумными пакетиками, —Доктор скоро придёт. Всё, что я могу сказать вам, так это то, что у вас серьёзное сотрясение мозга, швы на виске и, кажется, проблемы с вестибулярным аппаратом. Поэтому лежите спокойно, –Женщина в белом говорит это так обыденно, словно такое ей приходится говорить по несколько раз на дню. Ён пытается сфокусировать взгляд на её лице, но оно только расплывается и двоится. Комната кружится, даже когда он лежит неподвижно. Тошнота то и дело подкатывает к горлу при малейшей попытке повернуть голову. Внутри всё нехотя наполнилось тревогой и непонимаем, отчего невольно учащается пульс от частых вздохов, а в уголке правого глаза скапливается соленая жидкость. Ёнджун чувствует, как холодок волной прошел от макушки до кончиков пальцев ног. В глазах темнеет и тут же светлеет снова. Вместе с этим дверь палаты открывается с противным скрипом, впуская внутрь ещё один размытый силуэт. Ёнджун неохотно прищуривается, пытаясь изо всех своих сил разглядеть вошедшего. —Отец? –Неуверенно произносит гонщик, а в тоне голоса просачивается сомнение. Быть не может, ему просто кажется. Фигара, по мере приближения, обретает четкость. Это действительно был он, его отец — в гражданской одежде, а не в любимой полицейской форме. Отец — с усталыми глазами и морщинами, которых Ёнджун раньше не замечал. Хотя, они давно не виделись, что уж говорить о замечаниях. —Как ты себя чувствуешь? –Спрашивает мужчина, присаживаясь на край больничной кровати. Матрис мягко проминается и издает тихий скрип, режущий тишину. —Как будто меня переехал грузовик, –Ёнджун делает попытку пошутить и усмехнуться, но даже это смогло спровоцировать очередной приступ. Он уже через секунду кривится от прошибшей боли, словно ему напомнили о том, где он и с чем он здесь. Отец молчал, обводя младшего оценивающим взглядом. Он рассматривает сына так, словно видел его впервые за долгие годы. Впрочем, так ведь оно и было. С тех пор, как разорвали общение, они почти не виделись, не считая подглядываний друг за другом издалека. —Твой мотоцикл нашли, –Наконец произнес полицейский, проводя рукой по коротким седеющим волосам. Видно, что разговор даётся ему крайне нелегко, —В реке, в двадцати километрах от города. Сердце Ёна пропустило удар. Глаза расширяюся в ужасе. Что он пропустил за три дня? Его черный конь, его мотоцикл, его гордость и свобода...в реке? Ёнджун мычит от резкой боли в голове. В глазах снова всё плывёт и он не на долго закрывает их, прежде, чем снова открыть. —Бомгю? –Вопрос сорвался с губ быстрее, чем он успел подумать Отец нахмурился. Имя изрядно взбесило его, видно по лицу. Столько лет не слышал, чтобы снова с уст сына сорвалось это. —Никаких следов. Мотоцикл был пуст. Мы проверяем камеры наблюдения в том районе, но пока ничего. "Мы". Конечно. Как Ёнджун успел забыть о том, что его отец — полицейский. Он наверняка расследует это как преступление. Светильник в висок, украденный мотоцикл, что дальше? Как скоро он выйдет на дорожку и выяснит всю правду? Это злит, но у гонщика сейчас нет сил на то, чтобы беситься. Не стоит перегружать больную голову, учитывая то, сколько сейчас в ней вопросов, остающихся без ответа. —Это не то, что ты думаешь, –Ёнджун попытался сесть, но комната завертелась с такой силой, что он чуть не слетел с больничной койки. Медсестра тут же бросилась помогать, перестав греть уши, а мужчина отступил, давая ей пространство. Когда Ёна снова уложили, поправили капельницу и попытались дать лекарство от тошноты, отец гонщика подошёл к окну, —Я знаю, что ты... —Ты мог умереть, –Перебивает старший и его голос звучит как металл. Он спускает сына с небес на землю, но Ёнджун застрял между облаками, —Этот парень ударил тебя, заставив проваляться здесь три дня без сознания. А потом украл твой мотоцикл и утопил его. Это не просто "не то, что ты думаешь", Ёнджун. —Я напал на его мать, –Слова дались с трудом из-за резкой вспышки гнева и желания ответить отцу во что бы это ни было. Он решил признаться этому человеку на свой страх и раск, прекрасно зная, как сильно его отец топит за мнимую справедливость, —Мы...я разбил ее машину в тоннеле, поцарапал, случайно достось и ей. Полицейский резко повернулся в сторону сына, его лицо моментально исказилось от шока и гнева. Кажется, что короткие седые волосы встали дыбом на его макушке от услышанной новости. —Ты что сделал? Ён закрыл глаза, отпуская тяжелый вздох. Он не знает, что ещё ему можно сказать. Предок всегда был против его отношений и увлечений парнями. Он никогда не интерсовался и уж тем более не углублялся в его личную жизнь, а Ёнджун выбирал ничего не рассказывать, чтобы лишний раз не раздражать своего отца. Сейчас между ними было расстояние в пять лет и Ён снова выбирает путь, по которому следует утаивать всё от отца. —Я хотел напугать её, –Шепчет Ён и к нему приходится хорошенько прислушаться, чтобы понять, что он там бормочет себе под нос, —Она ненавидела меня. Она.. —Это преступление, –Осекает его отец и Ёнджун бы отдал всё, чтобы он прямо сейчас вышел из палаты и остаивил его в покое. Пожалуйста. И так голова идёт кругом, а эти допросы-ответы явно ухудшают его состояние. Он не нуждался в отце последние годы своей жизни и ещё как-нибудь проживёт без него, и его коповской личности. Гонщик не отвечает. Хоть он и знал, что отец прав, что перешел границу дозволенного, но боль, копившаяся все эти годы требовала выхода. Тем более, время не обратишь вспять, и жалеть о чём-то слишком поздно. Повисает тишина и под ней на мгновение провисают оба. Всё внимание уходит в сторону, когда в дверь больничной палаты осторожно стучат. На пороге стоит Тэхён, неуверенно переминаясь со здоровой ноги на больную. Большие круглые глаза быстро находят брата по гонкам. —Прошу прощения, –Тэ кивает отцу Ёнджуна и снова переводит взгляд на пострадавшего, —Я услышал, что ты очнулся. Полицейский поджимает губы, решив временно прервать их с сыном насущную тему для разговора. Как-нибудь в следующий раз, ведь теперь они определенно будут видеться чаще. Он жестом приглашает Тэхёна войти внутрь и, бросив на Ёнджуна ещё один тяжелый взгляд, выходит из палаты. —Выглядишь паршиво, –Обернувшись на секунду на дверь, чтобы точно понять, что здесь они только вдвоем, Тэхён приблизился к больничной койке, с интересом рассматривая бледное лицо Ёна с перебинтованной вкруговую головой. —Чувствую себя ещё хуже, чем есть на смом деле, –Попытка улыбнуться вновь оказывается провальной и на его лице расползлась болезненная гримаса. Боль сковывает тело, но он пытается не подать вида, хотя всё прекрсно видно по его лицу, —Не знаю, кто притащил меня сюда, но уж лучше бы оставил там, где нашёл. Тэхён разделяет шутку, приподняв уголки губ в подобие улыбки. Он смотрит на него...с жалостью? По крайней мере, Ёнджун расценивает это именно так. Брови немного надламываюся вниз и он пытается выглядеть уверенным, сильным, тем, кто не нуждается в жалости. —Ну прости, я не мог просто оставить тебя там истекать кровью. —Ты знаешь что-нибудь о Бомгю? –Спрашивает Ёнджун минуту погодя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. На вопрос Тэхён лишь отрицательно качает головой. —Только то, что твой мотоцикл нашли в реке. Все на арене говорят об этом. Некоторые думают, что он мог утонуть всеместе с ним, но полиция обыскивает дно и пока ничего не нашли. Ёнджун закрыл глаза. Он усмехнулся и слабо покачал головой, как смог. Бомгю слишком умён для такой глупой смерти. Он бы не стал, будь трижды напуган тем, что сделал. —Его ищет Субин, –Продолжил Тэ, вскользь упоминая это имя. А Ён предполагал, потому что Субин в его глазах давно пытается заполнить место, когда-то принадлежащее ему, —Он смутно упоминал что-то о Бомгю, будто не хотел говорить на эту тему. Тем более со мной. Ты же знаешь, мы с Субином не особо общаемся. Взгляд Тэхёна устремлен на задумчивое лицо Ёнджуна. Брови надломаны, под глазами синяки, губы потресканы от обезвоживания, да и сам он впринципе выглядит не очень. Жуть. Ему нужно отдохнуть, а не думать о чем-то, что вызывает в нём сплошные негативные эмоции. Тэ шумно выдыхает через нос и проводит по своим уложенным волосам, вспоминая неспокойную ночку, когда увозил полумертвого товарища. Кстати, цену за то, чтобы отмыть кровь с кажаных чехлов автомобиля, загнули ему достаточно приличную. —Тебе нужно выздаравливать, –Твёрдо произносит Тэхён, спустя несколько минут молчания. Ненадолго повисает тишина, а затем Тэрри живо извинятеся, когда ему кто-то звонит и приходится выйти из палаты. Когда Тэхён ушел, Ёнджун остался наедине с белыми стенами и своими мыслями. Ён закрыл глаза, всё-таки позволяя усталости взять над собой верх. Он удобнее устраивается на подушке, чувствуя тягучую боль от соприкосновения затылочной части и ёрзанья в поисках удобной позы, а после проваливается в сон. Дни в больнице сливались в бесконечную череду медицинских процедур, неудачных попыток встать с больничной койки и тревожных мыслей. Ёнджун почувствовал себя пленником собственного тела — каждое движение вызывало головокружение, каждый резкий звук отдавал болью в висках. Его лечащий врач всё твердил о прогрессе, но для него время застыло в мучительном ожидании. Ещё через пять дней Ёнджун впервые смог самостоятельно дойти до больничной уборной, держась за сену, а не передвигаясь с помощью медсестры и коляски. Маленькая победа, которая стоила ему всех сил, ведь после он снова уснул, словно безустали работал неделю без выходных. Отец, что казалось странным, навещал его каждый день. Обычно молча сидел рядом, иногда рассказывал о работе, будто таким образом пытался заполнить пустоту между ними. Они не говорили о Бомгю, не упоминали о мотоцикле в реке. Эта тема впринципе повисла между ними невысказанным обвинением. Вечером одиннадцатого дня нахождения горе-гонщика в больнице, когда закатное солнце окрашивало больничную палату в оранжевые тона, дверь тихо открылась. Ёнджун ожидал увидеть медсестру с вечерними лекарствами, но на пороге стоял Субин. Его лицо, обычно самоуверенное, сейчас выглядело осунувшимся, с тенями под глазами и нервной складкой между бровями. Он остановился у двери, словно не решаясь войти на территорию соперника. Правильно делает, потому что Ён ему больше, чем просто не рад. —Можно? –Спрашивает блондин, и его голос звучит непривычно тихо. Ён медленно кивает, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать новый приступ головокружения. Внутри разливалась странная апатия — словно все эмоции, кипевшие в нем раньше, истощились за эти дни бессильного лежания. Субин прошёл в палату, сел на стул для посетителей, положив руки на колени в неестественно формальной позе. Он на переговоры заскочил или как это понимать? —Как ты себя чувствуешь? –Спрашивает, осматривая некогда товарища оценивающим взглядом. Он скользит взглядом от его ног, покрытых тонким больничным одеялом, до головы. —Как человек, которого ударили светильником по голове, –В голосе Ёнджуна прозвучала горечь. Он не собирался облегчать этот разговор. Наоборот, нужно было сделать так, чтобы этот человек ушел восвояси. И побыстрее. Повисло молчание. Субин явно подбирал слова, а Ёнджун не собирался ему помогать. Пусть скажет то, зачем пришел и уйдёт. Оставит его наедине с пустотой и привычной для него палатной тишиной. —Бомгю в порядке, –Наконец произнес Субин, явно нервничая. Его выдает нога, которая безустали дергается пока он сидит, и пальцы рук, поглаживающие кожу, —Я подумал, ты должен знать. Ён почувствовал, как что-то дрогнуло в груди -- облегчение смешалось с обидой, такой глубокой, что она стала частью его существа. —Рад за него, –Отвечает сухо и отворачивается к окну, --Он сам отправил тебя сюда, чтобы сообщить эту радостную новость? Субин в ответ лишь качает головой. —Он не в курсе, что я здесь. —Он сбросил мой мотоцикл в реку? –Спрашивает Ён, всё ещё глядя в окно. Он прекрасно знает ответ, но надеется, что всё-таки кто-нибудь опровергнет версию с Бомгю. Вечернее небо казалось таким безразличным к человеческим страданиям. —Да, –Субин помедлил, —Он был не в себе. Бомгю был испуган. Снача после того, что случилось с его матерью, а потом после вечеринки у Сону. Он решил, что ты... —Мертв? –Горькая усмешка сорвалась с губ. —И заодно решил избавиться от моего мотоцикла? Каков герой. —Всё не так, –В голосе Субина появилось раздражение, —Я же сказал тебе, он был в панике, когда позвонил и всё рассказал мне. Сейчас он напуган, –Тихо продолжил блондин, —Он запутался. Стресс и всё такое, понимаешь? Снача инцидент с его матерью, потом ты. Бомгю был убежден, что ты скончался. Чёрт, как всё сложно. Субин хватается за голову и оттягивает свои отросшие блондинистые волосы. Ему тоже тяжело, Ён это понимает, но, увы, не может ничем помочь. —Жизнь вообще сложная штука, –Ёнджун чувствовал, как что-то вроде апатии снова накрывает его, —Я знаю зачем ты пришел, Субин. И чтобы быстрее избавить друг друга от словестных мук, скажу, что не собираюсь подавать на него заявление. Выдохни. Субин внимательно смотрит на него. —Это всё? Ён задумался. А что ещё он мог сказать? Что ещё мог добавить? Или может передать с Субином пару ласковых для своего горе-бывшего? А может передать, что всё ещё любит, несмотря на светильник в висок и утопленный мотоцикл? Что простит ему всё-всё-всё? Нет уж. Вместе с этим всем есть и обида, глубокая, как океан, и усталость от эмоциональных американских горок. —Скажи ему, что я надеюсь, он будет счастлив. Что-то промелькнуло в глазах Субина — удивление или, может, разочарование. —Сдаёшься? –Ён давит в себе усмешку, когда соперник спрашивает его. —Ладно. Субин поднялся со стула, его лицо стало непроницаемым. Он смотрит прямо в глаза, будто ожидает, что гонщик скажет что-нибудь ещё, но Ёнджун отворачивается к окну, давая понять, что разговор для них окончен. Напоследок блондин хотел сказать что-то. Он приоткрыл рот, но закрыл его также бысто. Субин то ли из-за ревности, то ли из-за настроя сего дня не хотел говорить, что, пока Бомгю не видит, замечает, как он всё ещё просматривает старые фотографии их с Ёном совместного прошлого. Именно поэтому блондин постоял ещё мгновение, а затем молча вышел из палаты, оставив Ёна наедине со своими мыслями. Когда шаги Субина стихли в больничном коридоре, Ёнджун позволил себе просто закрыть глаза и сделать тяжёлый вздох. Внутри было абсолютно пусто и холодно, словно все чувства выгорели, оставив лишь пепел. Бомгю был жив и в безопасности, был с Субином, который любезно пришел просить за него не писать заявление, мысли о котором у гонщика вообще не было. Возможно, так лучше для всех. Ёнджун смотрит в окно на звезды, появляющиеся на вечернем небе и чувствует, как внутри понемногу растёт решимость. Он выздоровеет, станет сильнее, а потом...потом решит, стоит ли бороться за Бомгю или лучше отпустить его навсегда. Но сейчас, в этой больничной палате, с пульсирующей болью в голове и сердце, он позволит себе просто существовать в этом странном пространстве между любовью и обидой, надеждой и разочарованием. Звёзды безмолвно смотрят на него, всё такие же равнодушные к человеческим страданиям, и в их холодном свете Ён ощущает себя бесконечно маленьким и одиноким. Следующие дни тянулись мучительно медленно. Ёнджун постепенно возвращался к жизни — головокружение уменьшалось, он мог дольше ходить по коридору больницы, не хватаясь за стены. Физическая боль отступала, оставляя место для размышлений, которые порой были гораздо мучительнее любых ран. Отец продолжал приходить каждый вечер после смены в полицейском участке. Их разговоры становились немного легче, словно травма Ёнджуна приоткрыла дверь, которая была наглухо закрыта годами. Они не говорили о важном — об "изгнании" из дома, о Бомгю, о пяти годах отчуждения. Но в том, как отец приносил домашнюю еду вместо больничной, как поправлял подушку, когда думал, что Ёнджун спит, чувствовалось непроизнесенное "прости". Тэхён тоже заходил пару раз. Приносил новости с гонок, рассказывал о вечеринках, словно пытаясь вернуть Ёнджуна в нормальную жизнь. Но его истории звучали как сказки из другого мира — мира, к которому Ёнджун больше не чувствовал принадлежности. И вообще возникал вопрос, почему Тэхён так старается для него. Потому что теперь носит медальку спасителя от смерти или хочет втесниться в круг его доверия? На вторую неделю после пробуждения в больнице, когда врач сообщил, что через пару дней его выпишут, Ёнджун впервые вышел в больничный сад. День был прохладным, с легким ветром, который трепал листву на макушках деревьев. Он сидел на скамейке, наблюдая за другими пациентами и их посетителями, чувствуя странную отстраненность, словно смотрел фильм о чужой жизни. —Чхве Ёнджун. Этот голос он узнал бы из сотни. Холодный, отточенный, как лезвие ножа. Ёнджун медленно поднял голову, стараясь не сделать резких движений, чтобы не спровоцировать головную боль, хотя теперь неизвестно какую из. Перед ним стояла мать Бомгю. Она выглядела безупречно, как всегда — идеальная прическа, дорогой серый костюм-двойка, ни единой морщинки на лице. Только глаза выдавали её настоящие эмоции — в них горел плохо скрываемый гнев. —Какой неприятный сюрприз, —Роняет гонщик. Он не стал вставать, стараясь сделать её прибывание здесь некомфортным, а это первый жест неуважения. Её губы сжались в тонкую линию. Без приглашения она села на скамейку, сохраняя максимальную дистанцию, словно боялась заразиться. —Я написала на тебя заявление, —Сказала она без предисловий, не решив растягивать этот разговор. Она смотрит сверху вниз, выпрямив спину, словно взади привязана длинная палка. Ёнджун почувствовал, как внутри всё сжалось, но сохранил внешнее спокойствие. Он должен был предвидеть это. Женщина рядом с ним из кожи вон вылезет, чтобы испортить ему жизнь. —Как вы вообще узнали, что я здесь? –Спрашивает, ощущая, как начинает пульсировать в висках. Он игнорирует её заявление и переводит тему. На его вопрос она лишь усмехнулась, машинально поправляя воротник своего серого пиджака. —Это маленький город, Ёнджун, особенно для тех, кто знает нужных людей. Ён закрывает глаза, пытаясь справиться с нарастающей головной болью. Присутсиве этой женщины действовало на него хуже любого сотрясения мозга. —И чего вы хотите от меня? –Прямо спрашивает гонщик. —Вряд ли вы пришли сюда просто сообщить, что подали заявление, –Ёнджун вмиг встречается глазами с её, в которых читается холодное удовлетворение. —Я хочу, чтобы ты получил то, что заслуживаешь, –Уверенно отвечает она, —Нападение, умышленное повреждение имущества, попытка причинения вреда здоровью. Этого достаточно, чтобы тебя отправили за решетку на несколько лет. Никакой отец не поможет. Тонкий намек, не вызвавший восторга. Головная боль усиливалась с каждой секундой. Ёнджун чувствует, как пульсирует кровь в висках, как начинает двоиться в глазах. —Так вы пришли позларадствовать? –Он усмехнулся, хоть это и причинило боль. —Как благородно. —Я пришла убедиться, что ты понимаешь последствия своих действий, –Она лишь пожала плечами, —Ты знаешь, что я могу сделать твою жизнь достаточно неприятной. —Моя жизнь уже достаточно неприятна, –Ён смотрел на нее пристально, почти не моргая, —Или вы не заметили, что я в больнице с перебинотованной головой? Бледная женщина окинула его оценивающим взглядом. —Да, ты всё же выглядишь не лучшим образом. Что же случилось? Очередная драка на твоих нелегальных гонках? Внутри у гонщика поднимается волна горечи от ее резкий ядовитых слов. Она действительно не в курсе? Не знает, что её сын отправил его сюда? Да уж, это действительно удивляет, ведь Бомгю такой хороший парень. Неужели он правда будет что-то скрывать от своей любимой матери? Нет, конечно, да не в жизнь. —Спросите у Бомгю, –Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. Язык горит огнем, но гонщик быстро кусает себя за кончик, чтобы не сболтнуть лишнего. Всё прояснится. Когда-нибудь точно. Лицо женщины изменилось. Впервые за весь разговор она выглядела по-настоящему удивленной, хоть и пыталась не показать этого. —Что ты имеешь в виду? –Её голос стал острым, как бритва. Ён сразу понял, что сказал то, чего не должен был, но отступать было поздно. —Ничего, –Он отвернулся, —Забудьте. Женщина внимательно и молчаливо изучает его лицо пару минут, словно пыталась прочитать его мысли. К слову, у нее ничего не вышло. —Мой сын имеет отношение к твоему состоянию? —Это не имеет значения, –Ёнджун чувсвует, как головная боль становится почти невыносимой. Пульсация в обоих висках становится ощутимой, —Вы получили, что хотели. Я в больнице, скоро буду за решеткой. Разве не об этом вы мечтали? Чтобы я исчез. Госпожа Чхве продолжала смотреть на него, но что-то в её взгляде изменилось. Она словно пересматривала какие-то внутренние расчеты. —Ты всегда был проблемой, Ёнджун, –Наконец говорит она без дольки стеснения в голосе, —С того самого дня, как появился в жизни моего сына, –И вздыхает, так будто у неё на плечах горы и парень напротив неё виноват в этом. —А вы всегда были кошмаром, –Парирует Ён в ответ, —Не только для меня, но и для Бомгю. Её лицо исказилось от гнева. Как быстро меняеются эмоции и ни на одну положительную. —Не смей говорить о моём сыне. Ты не имеешь никакого права... —Я любил его, –Перебил гонщик в достаточно грубой манере, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в голове, —А вы отняли его у меня. И теперь отнимаете у меня свободу. Госпожа Чхве поднялась, поправляя идеальный костюм без единой мятой складки. —Ты сам виноват во всём, что с тобой происходит, –Сказала она, словно нарекает на него проклятье, —И в том, что случилось тогда, и в том, что произойдёт теперь. Она развернулась, собираясь уходить, но Ён остановил её. —Бомгю знает, что вы здесь? –Пауза. —Знает? Женщина обернулась, и на мгновение Ёнджуну показалось, что он увидел в её глазах что-то похожее на неуверенность. —Мой сын занят своим будущим, --Коротко ответила она, крепко стиснув зубы, –Будущим, в котором нет места для таких, как ты. С этими словами она покидает его компанию, оставляя гонщика на скамейке с пульсирующей болью в голове и горьким послевкусием разговора во рту. Он сидит неподвижно, пока боль не стала настолько сильной, что перед глазами поплыли черные пятна. Когда он пытается встать, мир закружился так стремительно, что Ёнджун едва не упал. Медсестра, заметившая его состояние, бросилась на помощь, оставив на своего коллегу-практиканта старого колясочника в высветленной желтой рубашке. —Вам нельзя перенапрягаться, –Упрекла она, помогая ему вернуться в палату, —Кто была эта женщина? Я не стала вмешиваться и... —Никто, –Перебивает быстрее, чем продолжила бы медсетра, —Призрак прошлого. Уже в палате ему дали обезболивающее, и он почти сразу погрузился в тревожный сон. Ему снился Бомгю — не тот яростный парень с вечеринки в загородном доме Ким Сону, а прежний, с мягкой улыбкой и теплыми глазами. Они сидели на крыше дома Ёнджуна, пока отец как обычно был на ночной смене, смотрели на звезды, и Бомгю рассказывал о созвездиях, о древних мифах, о богах и прочей ерунде. Ёнджун проснулся с ощущением потери, таким острым, что на мгновение оно заглушило даже физическую боль. Часы показывали поздний вечер. За окном уже стемнело, и в стекле тражалась его палата — стерильная, безликая и чужая. Ему уже нечего было здесь делать. Телефон, который отец принес ему несколько дней назад, лежал на тумбочке. Ёнджун взял его, разместив на мезинце, и придерживая остальными пальцами, разблокировал экран. Палец завис над знакомым всем именем. Одно, прикосновение — и он мог бы попытаться связаться, попросить о встрече. Ах да, он в чёрном списке. Поэтому хватит. Ёнджун заблокировал телефон и положил его обратно на тумбочку. Если Бомгю захочет поговорить, то сам найдёт пути для встречи. Пусть сам объяснит свой поступок и несет ответственность за свои решения. А пока Ён должен сосредоточиться на своём выздоровлении, и на том, как избежать лишения свободы. Закрывая глаза совсем ненадолго, он чувствует, как погружается его в мутную дремоту, несмотря на то, что почти только что проснулся. Боль в голове, как и ожидалось, постепенно стихла благодаря лекарствам, но внутренняя боль только усиливалась. Он чувствовал себя пешкой на шахматной доске, где фигуры двигались по непонятным ему правилам. Сумерки медленно опускались на город, окрашивая больничную палату в синеватые тона. Ёнджун наблюдал, как последние лучи солнца скользят по стене, исчезая в наступающей темноте. Было что-то символичное в этом угасании — словно вместе с солнцем уходила часть его жизни, часть надежд, которые он так долго лелеял. Он снова думает о Бомгю. Эти мысли его уже начинают раздражать, но избавить от них он не может. То ли играет обида, то ли что-то ещё. Но он всё представлял их встречу, думая о примирении. В своих фантазиях он видел слезы раскаяния, слышал слова любви и ощущал тепло объятий. Реальность оказалась весьма более жестокой. Странно, как любовь и ненависть могут сосуществовать в одном сердце. Ён всё ещё любил и это чувство было слишком глубоким, слишком укоренившимся, чтобы исчезнуть в одночасье. Однако, теперь к этому примешивалась горечь, обида и разочарование. Он любил призрак, воспоминание о человеке, которого уже не существовало. Удивляет, что за время, проведенное здесь, Бомгю ни разу не пришёл, не позвонил и даже не отправил несчастное сообщение, чтобы узнать, жив ли он там вообще. Что это, если не окончательное доказательство того, что прошлое действительно осталось в прошлом? Ёнджун давит в себе усмешку при этой мысли. Теперь ещё угроза тюрьмы. Вполне ожидаемо, но для начала придется как следует поискать доказательства его причастности. Тем не менее, мать Бомгю сделает всё возможное. Она не просто хотела отдалить своего сына, она хочет уничтожить гонщика полностью, стереть с лица земли, запереть за решеткой. Что самое ироничное -- она не знала, что ее собственный сын был причиной его нынешнего состояния. Не знала, что Бомгю ударил его и украл мотоцикл. Интересно, чтобы она сказала, узнав правду? Обвинила бы Ёна и в этом? Сказала бы, что он сам спровоцировал Бомгю? Хоть, гонщик задумывается, это отчасти является правдой. Ёнджун снова закрыл глаза, чувствуя, как устлость накатывает волнами. Слишком много мыслей, слишком много эмоций для человека с сотрясением мозга. Можно ему просто отдохнуть от этого всего? Чтобы хотя бы на время голову не беспокоили мысли. Ну пожалуйста. Может это и к лучшему — разорвать все связи, отпустить прошлое, начать с чистого листа. Может быть, лишение свободы — это именно то, что ему нужно. Способ расплатиться за свои ошибки, за свою одержимость и неспособность отпустить то, что давно умерло. Ведь каждый поступок имеет последствия. Цепочка событий, где каждое звено было непосредственно связано с предыдущим, образуя замкнутый круг возмездия. Ёнджун не знал ни на что ответа. Ни на единую свою мысль. Он знал только, что устал. Устал от ожидания, от надежды, которая никогда не оправдывалась. Может, и ему пришло время отпустить, принять, что некоторые раны не заживают, и некоторые истории не имеют счастливого конца. И это была его самая горькая правда. Следующие дни прошли в странном оцепенении. Ёнджун выполнял все предписания врачей, ел больничную еду, принимал лекарства, гулял по коридорам, постепенно увеличивая нагрузку. Головокружение уменьшилось, координация возвращалась, а раны заживали. Только толстый уродливый шрам красовался на его виске, который вечно становился объектом разглядывания в отражении зеркала. Он ещё не полностью зарос и не приобрёл выцвевший белый цвет, оставаясь розовым и рубцеватым, но это уже мелочи. Отец приходил каждый день. Уже по возможности приносил домашнюю еду, рассказал о работе, о соседях, о чем угодно, кроме того, что действительно имело значение. Они всё также не говорили о Бомгю и ни разу не касались темы заявления, если старший вообще знал о нем. На какой-то там по счету день, врач сообщил, что через два дня Ёнджуна можно будет выписывать. —Вам нужно будет соблюдать режим, –Предупредил он, смотря то на пациента, то на бумаги у себя в руках, —Никаких физических нагрузок, алкоголя и стресса. И регулярные осмотры у невролога. Ён кивает, не особо вслушиваясь. О чем вообще говорит врач, если он едва мог встать с постели без головокружени и шатания туда-сюда. Прогресс хоть и был, но произошел не резким скачком, поэтому всё ещё было тяжело. —У вас есть кто-то, кто сможет помочь в первое время? –Спрашивает мужчина, отмечая что-то в своих бумагах. Он прекрасно осведомлен, что Чхве Ёнджуна посещает отец, однако всё равно задаёт вопрос. Ён задумался. Его съёмная квартира, обитель одиночества...он давно не оплачивал аренду, а с момента, как он отъездил последние гонки — денег не осталось. Больным к друзьям смысла идти нет, он не станет даже под дулом пистолета просить помощи. —Я поживу у отца, –Наконец отвечает врачу первое, что приходит в голову. И мужчина напротив кивает ему с одобрением, словно ждал этого ответа. —Хорошо. Семья – это важно в такие моменты. Семья. Ён почти забыл, что значит это слово. Жизнь полна иронии. Вечером отец снова пришел не с пустыми руками, а с контейнерами домашней еды и свежими фруктами. Как ему только времени хватает на готовку, если он постоянно работает. Ён борется с самим собой, чтобы не закатить глаза от своей же саркастической мысли. —Врач сказал, тебя скоро выписывают, –Сказал старший, раскладывая еду на больничном столике. —Через два дня, –Лениво подтверждает Ёнджун. Отец кивнул, избегая его взгляда. Какой-то он сегодня нервный. —Я подумал…–Он запнулся, шурша пакетом с фруктами, —Я подумал, ты мог бы пожить у меня. Пока не встанешь на ноги. Ёнджун смотрел на отца — седеющие виски, морщины вокруг глаз, натруженные руки полицейского. Когда он успел так постареть? Вглядываться так неприлично и всё же когда? —Я уже сказал врачу, что буду жить у тебя, –Ответил Ён, смотря пристально, словно отец вот-вот скажет, что пошутил, —Если ты действительно не против. Что-то промелькнуло в глазах отца — облегчение? Радость? Он быстро взял себя в руки, но Ёнджун успел заметить. —Конечно не против. Это твой дом. Твой дом. Эти слова эхом отозвались в голове Ёнджуна. Был ли это все еще его дом? После всего, что произошло? —Спасибо, –Только и смог сказать он. Они ужинали в тишине, но это была не тяжелая тишина конфликта, а скорее тишина двух людей, которые пытаются найти путь друг к другу через годы непонимания. —Твоя комната, –Неожиданно сказал отец, снимая шкурку с полузеленого банана, —Она такая же, как ты оставил ее. Я ничего не трогал. Ёнджун посмотрел на него с удивлением. —За столько лет? Правда? Отец пожал плечами, словно это было самым естественным в мире. —Я всегда надеялся, что ты вернешься, –Просто сказал он и пожал плечами, откусывая верхушку фрукта. В этих словах было больше, чем просто констатация факта. В них было признание ошибки, просьба о прощении, надежда на новое начало. Ёнджун почувствовал, как что-то теплое разливается в груди, растапливая лед, который сковывал его сердце все эти годы. —Я вернусь, –Произносит он тише, —Но не знаю, надолго ли. —На сколько захочешь, –Отвечает старший и снова повторяет, —Это твой дом. Когда отец ушел, Ёнджун долго лежал, глядя в окно на ночное небо. Звезды были едва видны сквозь городское освещение, но он все равно искал Кассиопею — созвездие, которое показывал ему Бомгю в их предпоследнюю ночь вместе. Каждый поступок имеет последствия. Каждый выбор меняет нашу судьбу. Может быть, его судьба была не в том, чтобы вечно гнаться за призраком прошлой любви. Может быть, она была в том, чтобы найти путь домой — к отцу, к себе, к жизни, которая ждала его за пределами этой больничной палаты. Но даже думая об этом, он знал, что часть его сердца всегда будет принадлежать Бомгю. Всегда будет искать его в толпе, всегда будет ждать его возвращения. И с этой мыслью он закрыл глаза, в который раз позволяя сну унести его в мир, где не было боли, не было обид, не было разбитых сердец. Только звезды, только тишина и покой.