Дважды влюблённые

Комната близнецов в «Норе» была освещена лишь светом луны и золотистыми огоньками волшебных светлячков, плавающих в банке на тумбочке. Повсюду разбросаны чертежи новых шуток, пустые флаконы от зелий и старые фотографии. В углу — знаменитая двухъярусная кровать, которую Фред и Джордж так и не разобрали, несмотря на то, что давно спят врозь. Эмма сидит на полу, скрестив ноги, перед старой деревянной шкатулкой с выцарапанной надписью «Тайное хранилище У&Д». — О! — Динсмор вдруг смеётся, вытаскивая из шкатулки сморщенный леденец на обрывке пергамента. — Вы его сохранили? Фред, развалившийся на кровати, приподнимается на локте: — Конечно. Это же первый «Эмми-леденец». — Ты тогда чуть не поджег кабинет зельеварения Снейпа, — добавляет Джордж. Эмма крутит в пальцах леденец — он когда-то был огненно-красным, а теперь потускнел, но всё ещё пахнет дымом и корицей. — А помните, как вы клялись, что никогда не женитесь? — девушка разворачивает пожелтевший листок и зачитывает дрожащим от смеха голосом: — «Обещаем: никаких женитьб. А то будет не смешно. Подписали: Фред, Джордж и Эмма (но она не в счёт, она же девочка)». Фред фыркает: — Ну, мы просто не знали, что ты вырастешь в эту… — он жестом обводит её фигуру, — ну, в это. Джордж резко откашливается, но взгляд его скользит по её силуэту — узкому платью, открытым плечам, каштановым кудрям, рассыпавшимся по спине. — В «это»? — Динсмор поднимает бровь, намеренно медленно кладя леденец на язык. Фред застывает. Джордж внезапно увлекается изучением потолка. — Вы оба — трусы, — она смеётся, но в её голосе дрожит что-то новое. Тишина. — А ты… не боишься? — неожиданно спрашивает Джордж, всё ещё не глядя на неё. — Чего? — Что мы всё испортим. Эмма задумывается, затем встаёт, подходит к окну. Лунный свет скользит по её лицу, и Джордж вдруг замечает, что её глаза — зелёные. Совсем как тогда, в Хогвартсе, когда они втроём прятались от Филча в лунном пятне. — Я боюсь только одного, — говорит она тихо. — Что вы так и останетесь запертыми в этой шкатулке. Вместе со своими клятвами. Фред встаёт, подходит к ней сзади. Его пальцы запутываются в её кудрях — как в детстве, но теперь это не игра. — Может, мы просто… попробуем? — он шепчет ей в ухо. Джордж сжимает кулаки. — Попробуем что? Эмма оборачивается, смотрит на них по очереди. — Не знаю. Но я уже начала. И она достаёт второй леденец — свежий, пламенеющий, — и разламывает его пополам. — Клянётесь? Фред берёт свою половину. Джордж, после паузы, — свою. — Клянёмся, — хором говорят близнецы. Их пальцы встречаются на её ладони.

***

В Пабе «Кабанья голова» было душно. Само помещение наполнено гулом голосов и запахом жареного мяса. В углу кучка бывших однокурсников что-то оживлённо обсуждала. Симус, самый громкий из них, размахивал руками, а Эмма в своём новом магловском платье цвета вина — коротком, с открытыми плечами — хохочет, запрокинув голову. Фред и Джордж сидят за соседним столиком. — Она что, серьёзно? — Фред сжимает кружку так, что костяшки пальцев белеют. — Это же Симус. Симус, Карл! Тот самый, который на пятом курсе умудрился перепутать ингредиенты и взорвал себе брови! Джордж молча наблюдает, как рука Симуса скользит по спинке стула Эммы. Его собственные пальцы нервно барабанят по столу. — Может, она просто… — начинает Джордж, но в этот момент Симус что-то шепчет Эмме на ухо, и она разражается новым смехом, слегка касаясь его плеча. Фред резко встаёт. — Всё. Я не могу это больше наблюдать. — Брат, нет, — Джордж хватает его за рукав. — Ты же знаешь, она ненавидит, когда мы вмешиваемся в её… Но Фред уже на пути к их столику, с самой очаровательной и одновременно опасной улыбкой. — Эмми-душка! — он падает на стул рядом с ней, нарочито не замечая Финнигана. — Ты помнишь, что обещала помочь нам с новым рекламным щитом? Эмма поднимает бровь: — Я что-то не припоминаю… — Ну как же! — Фред хватает её руку. — Ты же знаешь, без тебя у нас ничего не получается. Финниган кашляет в кулак: — Эм, мы как раз собирались… — Ой, Симус, извини! — Джордж внезапно появляется за его спиной и случайно проливает на него пинту сливочного пива. — Ой-ой-ой! Какая неловкость! Парень вскакивает, отряхиваясь. Эмма смотрит на близнецов убийственным взглядом. — Вы, меня… Выйдете, сейчас же, — её голос тих, но в нём сталь. Переулок за пабом. — Вы оба — идиоты! — Эмма скрещивает руки на груди. — Он мне как брат! Фред закатывает глаза: — Ну да, конечно. Особенно с тем, как он на тебя смотрел… — А как он на меня смотрел, Фред? — Эмма делает шаг вперёд. — Просвети меня. Джордж нервно дёргает за край куртки: — Эмма, мы просто… — Нет, я серьёзно! — она поворачивается к нему. — Ты тоже это видел? Эти… похотливые взгляды? Джордж краснеет до корней волос. — Я… это… Фред вдруг взрывается: — Да что тут объяснять! Ты же видела, как он к тебе прикасался! — О БОГИ, — Эмма закидывает голову назад. — Вы оба — как маленькие! Он просто… — Он просто хочет тебя, Эмма! — вырывается у Джорджа. Тишина. Эмма медленно улыбается. — И что? Фред и Джордж переглядываются. — Что значит «и что»? — Фред разводит руками. — Ну, а вы? — она наклоняет голову. — Вы чего хотите? Оба близнеца открывают рты, но не издают ни звука. Эмма медленно улыбается — улыбкой, от которой у них перехватывает дыхание. — Жаль, что вы такие трусы, — она разворачивается и уходит, не оборачиваясь, а её смех ещё долго звенит в темноте переулка, смеясь над ними, смеясь над ситуацией, над их глупыми рожами. Фред бьёт кулаком по стене. Джордж сжимает виски. — Мы оба — идиоты, — произносит Фред. Джордж только кивает.

***

Дверь с грохотом распахнулась, впуская в комнату вихрь ночного воздуха, запах дождя и шатающуюся Эмму. Ее каштановые кудри растрепались, щеки пылали румянцем, а короткое платье цвета вина слегка помялось — как будто кто-то слишком часто пытался притянуть ее ближе. — Вы… испортили мне свидание, — выдохнула она, сбрасывая туфли на высоком каблуке. Те шлепнулись на пол с громким стуком, словно поставили точку в ее обвинении. — Теперь вы должны меня научить. Фред, развалившийся на диване с пачкой карт в руках, медленно поднял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли любопытство. — Учить? — переспросил он, нарочито медленно складывая карты. — Чему именно? — Целоваться, болваны. Джордж, сидевший рядом, выпустил карты из рук. Они рассыпались по полу, как предсказания, которым не суждено сбыться. Тишина. Фред первым нашел в себе силы пошевелиться. Он приподнялся на локте, изучая ее. — Ты пьяна. — Не настолько. Она сделала шаг вперед, но каблук зацепился за край ковра, и она пошатнулась. Джордж поймал ее за локоть — его пальцы были жутко горячими, будто под кожей тлели угли. — Может, хватит? — прошептал он, но не отпустил. — Нет. Фред медленно поднялся с дивана. В его движениях была какая-то неестественная осторожность, будто он боялся спугнуть момент. — Ты уверена? — Вы боитесь? Джордж сделал шаг вперед первым. Потому что Фред вдруг стал очень заинтересован в изучении трещинки на потолке. Он снял очки — те самые, что носил для вида, — и аккуратно положил их на стол. Его пальцы дрожали. — Ты можешь сказать «стоп», — прошептал он так тихо, что слова едва коснулись кожи. — Знаю. Его губы были до смешного осторожными, теплыми, чуть неуверенными, словно он прикасался к чему-то хрупкому и невероятно ценному. Он целовал ее так, будто боялся сломать — одной рукой касаясь ее щеки, большим пальцем проводя по скуле, едва ощутимо, словно проверяя. В этом прикосновении была вся его тихая, сдержанная натура, все те годы молчаливого обожания и страха спугнуть. Эмма замерла. Мир сузился до точки — до тепла его ладони на ее коже, до мягкого давления его губ, до запаха старой книги и свежего воздуха, что всегда витал вокруг него. Внутри нее все стихло, затаило дыхание. Мысли, обычно такие быстрые и язвительные, расплылись в тихом, ярком тумане. А потом — вдруг — инстинкт пересилил разум. Ее тело ответило раньше, чем она успела испугаться или усомниться. Она наклонилась в его ладонь, ее губы перестали быть пассивными и мягко, но уверенно начали отвечать на его неумелый, бесконечно нежный поцелуй. Джордж простонал. Звук вырвался из него хрипло, прерывисто, будто прорвал плотину, которую он годами выстраивал. Это был не просто стон — это было крушение. Тишина, что всегда висела между ними, треснула и осыпалась, как гипс. И в этой новой, оглушительной тишине Эмма вдруг поняла всё, что он так и не сказал ей за все эти годы. Грохот. Фред уронил кружку. Осколки разлетелись по ковру, но никого это не волновало. — Ну и? — Фред попытался шутить, но голос сорвался. Эмма коснулась губ пальцами. — Ты… мягкий. Джордж покраснел до ушей. Фред не был осторожен. В его действиях не было и тени робости Джорджа — только стремительность и уверенность, не оставляющая места для сомнений. Он притянул её к себе одним резким движением, прижав к прохладной стене. Часть её платья с лёгким шуршанием поддалась напору. Одна его рука запуталась в её волосах, слегка откинув голову назад, другая — плотно обвила талию, и пальцы впились в тонкую ткань платья, прижимая к себе так, что она чувствовала каждый мускул его предплечья. Его поцелуй был не вопросом, а требованием — горячим, властным, с обжигающим привкусом огненного виски и безрассудной дерзости. Он кусал её нижнюю губу, заставляя вздрагивать от внезапной острой боли, смешанной со сладким предвкушением. Он ненадолго оторвался, давая ей глотнуть воздуха, который теперь пах только им — виски, дымом и мужской кожей. — Так лучше? — он дышал ей в губы, и его голос звучал слишком низко, слишком хрипло, слишком вызывающе. Это была не просьба о подтверждении, а насмешливый риторический вопрос, полный самоуверенности. Он знал, что лучше. Эмма не ответила. Слова застряли в горле, сдавленном вихрем противоречивых эмоций. Вместо этого её пальцы судорожно вцепились в мятый бархат его рубашки, будто она боялась, что если отпустит, то либо упадет, либо он действительно исчезнет, оказавшись всего лишь мимолетным, дерзким сном. Фред засмеялся — низкий, хриплый, победный смех, который вибрировал где-то у нее в груди. Он не ждал слов. Её ответ — этот немой, цепкий захват — был красноречивее любого «да». И он, не теряя больше времени, снова захватил ее губы своим поцелуем, на этот раз еще более глубоким и властным, окончательно стирая границы и любые мысли о благоразумии. Джордж наблюдал, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Ну? — Фред отстранился. В голосе звучало довольство. — Кто лучше? Эмма коснулась губ. Они горели. — Вы… разные. — А кто? — выдохнул Фред, и в его голосе прозвучала почти мольба. Она посмотрела на Джорджа. На Фреда. Снова на Джорджа. — Я. Не могу. Выбрать. Тишина. И тогда Джордж снова взял ее лицо в руки. Его поцелуй был медленнее, глубже — будто он хотел запомнить каждый ее вздох. Фред не выдержал — его пальцы впились в ее бедра, губы скользнули по шее. — Вы… — Эмма задыхалась. — Вы оба… Динсмор стонет — звук вырывается из ее горла хриплый, незнакомый, будто даже она сама не ожидала этого. — Стоп, — вдруг говорит Джордж, и его голос дрожит. — Что? — Фред не отрывается губами от кожи, которые всё ещё прижаты к изгибу её шеи. — Она… — Джордж смотрит на Эмму, и его глаза — тёмные, почти черные от желания, — всё ещё пытаются найти в них хоть каплю сомнения. — Ты уверена? Она кивает, но это не просто жест — это согласие, вызов и мольба одновременно. — Я хочу… больше. Фред замирает. Его пальцы, только что с такой уверенностью скользившие по её бедрам, теперь неподвижны. — Ты же никогда… — Знаю. Джордж закрывает глаза, как-будто пытается собрать остатки самообладания. — Мы не должны. — Но хотим, — шепчет Фред, и в этих двух словах — вся их суть, вся их правда. Эмма берет их руки — одну, другую — и кладет себе на талию. — Научите меня. Они медленные. Джордж целует её плечи, его губы осторожные, исследующие, будто он боится пропустить хоть один сантиметр кожи. Тем временем Фред расстегивает платье — его пальцы дрожат, но движутся уверенно, будто он знает каждую застежку, каждую складку ткани. — Ты прекрасна, — шепчет Джордж, и его голос звучит так, будто он только что осознал это. Фред снимает с неё последнюю ткань, и она дрожит. — Холодно? — Нет. Они двигались в танце, ведущем к дивану, сплетясь в единое целое. Спинка мягкой мебели приняла ее тело, и Эмма утонула в его мягкости, в тепле их тел, в густой атмосфере желания, что витала в воздухе, словно туман. Она тонула в них — в этой двойственности, где нежность граничила с одержимостью. Джордж, казалось, хотел запечатлеть в памяти каждый ее сантиметр. Его губы, все еще такие осторожные, но теперь уже более уверенные, прикасались к ее коже с благоговением первооткрывателя. Он медленно, словно разворачивая бесценный свиток, освобождал ее от одежды, и каждый новый участок кожи встречал теплым прикосновением его губ. Он целовал впадинку ключицы, задерживался на ней, чувствуя под губами тонкую, хрупкую кость. Затем его губы скользили ниже, к нежному изгибу груди, и его дыхание, согревающее кожу, заставляло ее содрогаться в предвкушении. Каждое прикосновение было новым, незнакомым — трепетным и робким, но в то же время таким правильным, будто он нащупывал дорогу домой, которую искал всю жизнь. Но стоило ей закрыть глаза, полностью отдавшись этой лавине нежности, как горячее дыхание коснулось ее уха. А потом голос Фреда — низкий, бархатный, пронизанный хитрой усмешкой, прошептал ей нечто грязное, откровенное, от чего по спине побежали мурашки. Слова были грубыми и лишенными поэзии Джорджа, но от этого — такими же желанными. Эмма почувствовала, как жаркая волна краски заливает ее щеки, шею, грудь. Но вместо того чтобы отшатнуться, она рассмеялась — сдавленно, прерывисто, сквозь учащенное дыхание и мелкую дрожь, пробегающую по коже. Этот смех был сродни нервному вздоху, высвобождению напряжения, что разрывало ее изнутри. Желание, разожженное нежностью Джорджа, теперь вспыхивало новым, дерзким огнем от слов Фреда, растекаясь по телу жгучим нектаром. Она оказалась меж двух огней: между тихим, преданным поклонением и жаждой обладания, и не могла решить, что сводит ее с ума сильнее. А потом — больше. Медленно. Горячо. Ново. Когда Фред вошел в нее, мир взорвался белым светом острой, обжигающей боли. Эмма непроизвольно вскрикнула, и пальцы впились в складки простыни с такой силой, что суставы побелели, а под ногтями заныла тонкая ткань. Она цеплялась за них, как за якорь, единственную твердь в реальности, которая внезапно закачалась и поплыла. Ей казалось, что если хоть на секунду ослабит хватку, её унесет этим нарастающим вихрем новых, пугающих и пьянящих ощущений, и она уже не сможет вернуться. И сквозь эту боль, сквозь сдавленное дыхание, она почувствовала на своих щеках нежное, влажное прикосновение. Джордж целовал её слезы — тихо, безмолвно, с бесконечной нежностью. Она даже не осознавала, что плачет. Его губы были мягкими и точными, словно стирая каждую слезинку, принимая ее боль, делая своей. — Ты в порядке? — его шепот был похож на шелест листьев, полный тревоги и заботы. Эмма кивнула, слишком переполненная чувствами, чтобы говорить, но потом все же выдавила короткое: — Да. Фред замер, давая ей привыкнуть, его взгляд был прикован к лицу, выискивая малейшие признаки дискомфорта. Его собственное дыхание было тяжелым, сдавленным усилием сдержать себя. — Хорошо? — его голос прозвучал хрипло, почти как рычание, но в нём слышалась та же тревога, что и у брата, просто спрятанная за маской уверенности. И тогда боль начала отступать, как волна, обнажая горячий песок совершенно новых чувств. Напряжение в теле сменилось странной, томной тяжестью, и по телу пробежала первая робкая волна удовольствия. — Даже очень, — прошептала она, и её губы дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке. И тогда Фред начал двигаться. И мир окончательно сузился до точки. До них троих. До грубоватых пальцев Фреда, впивающихся в её бедра, уверенно направляя движения. До нежных, почти молящих губ Джорджа на груди, которые неумолимо выцеловывали незамысловатый рисунок, его дыхания, смешивающегося с прерывистыми вздохами. До их общего ритма, в который постепенно вливалось и её тело, сначала неуверенно, а потом всё смелее. Она потерялась между ними. Между твердой, властной силой Фреда и трепетной, обволакивающей нежностью Джорджа. Между их телами, их желанием, их разной, но такой полной любовью. И это больше не было страшно. Это было слияние. Целое. И она, наконец, отпустила простыню, чтобы обнять их обоих, позволив вихрю унести себя.

***

Гром грохотал над Норой, и казалось, от его звериного рёва дрожали не только стены, но и сама земля под фундаментом. Эмма была не в своей комнате. Она была там, где всегда пряталась в детстве — в крошечной кладовке под лестницей, где пахло сушёными травами и старыми книгами. Она сидела, обхватив колени, в одной из его рубашек — Фреда. Ткань, пропахшая им, обволакивала её, напоминая о том, что случилось несколько часов назад. О жарких ладонях на её коже, о сбившемся дыхании, о том, как рухнули все границы. — Идиоты. Идиоты. Идиоты, — стучало в висках. Но это было не о них. Это было о ней. О её панике, о её побеге от того, чего она так отчаянно хотела. Скрип дверцы прозвучал как выстрел. — Эмма? Голос Джорджа. Тихий, как в детстве. Она замерла. — Мы знаем, что ты здесь. Луч фонаря выхватил из мрака её босые ноги. — Уходите, — прошептала она в колени. Но они уже вошли и опустились на корточки по обе стороны от неё. — Ты испугалась? — Джордж коснулся её запястья. — Нет. — Врёшь как дышишь, — Фред притянул её к себе. И вдруг — срыв. — Я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза! — голос дал трещину. — Вы… я… мы… это… Джордж накрыл её пледом. — Ничего не изменилось. — Врёшь, — она всхлипнула. Фред прижал её голову к своему плечу. — Изменения — они хорошие. Молния осветила комнату. На их лицах — ни капли сожаления. Только решимость. — Смотри, — Джордж взял её руку и прижал ладонью к своей груди. Сердце билось дико. — Я тоже нервничаю. Фред повёл её пальцами по своему шраму. — Мы не любители пророчеств. Мы просто… — Любим тебя, — договаривает Джордж. Гром. Но теперь она не вздрагивает. — Значит… теперь что? Близнецы переглядываются. — Теперь, — Фред достаёт из кармана свёрток — три леденца, — мы пробуем ещё раз. Медленнее. — Если захочешь, — добавляет Джордж. Эмма разворачивает леденец. Вкус огня. — А если я захочу… сейчас? Фред роняет фонарь. Свет гаснет. В наступившей темноте всё становится проще. Яснее. Джордж в темноте находит её пальцы, целует подушечки, заставляет её вздохнуть от неожиданной нежности. Его губы перемещаются на запястье, чувствуя бешеный пульс под тонкой кожей. В это время Фред осторожными, но уверенными движениями снимает с неё рубашку. Прохладный воздух кладовки касается обнажённой кожи, и по телу бегут мурашки. — Ты уверена? — спрашивают они хором в темноте, и их дыхание смешивается у неё над головой. В ответ она сама тянется к ним, её руки находят их лица в темноте, пальцы впиваются в волосы, притягивая к себе. Джордж опускает голову, его губы опускаются на её грудь, ладонь скользит по её животу, заставляя её выгнуться навстречу. Его прикосновения всё ещё осторожны, изучающи, будто он боится упустить малейшую деталь. Фред не так терпелив. Его рот находит её губы в темноте — влажный, требовательный, знакомый. Одна его рука лежит на бедре, большим пальцем совершая медленные, круговые движения всё ближе к центру её жажды, а другая рука тянется к Джорджу, прижимая его ближе, стирая последние границы между ними троими. Она стонет, и этот звук теряется в грохоте грома. Её мир сужается до вспышек молний за закрытыми веками, до жара их тел, до двух пар рук, которые, кажется, знают каждую её клетку. Одни пальцы — грубоватые, со следами пороха — Фред. Другие — более нежные, но не менее настойчивые — Джордж. — Вот так… — шепчет Фред ей в губы, а его пальцы в это время находят то, что искали, заставляя её резко вскрикнуть и вцепиться ногтями в его плечи. — Тише… медленнее… — это Джордж, его голос хриплый от желания, но он сдерживается, опускаясь ниже, целуя её внутреннюю поверхность бедра, заставляя трястись в предвкушении. И тогда Фред входит в неё. Уже не в полумраке комнаты, а здесь, в тесной кладовке, на грубом полу, под звуки грозы. Медленно, давая привыкнуть, глядя ей в глаза, хотя в темноте виден только блеск её широких зрачков. Джордж в это время прижимается к ней сбоку, его губы у её уха, он шепчет слова, которые она потом не сможет вспомнить, но интонация останется с ней навсегда — обволакивающая, успокаивающая, страстная. Они двигаются в унисон, будто отрепетировали это много раз. Ритм задаёт Фред — уверенный, напористый. Джордж следует за ним, его руки скользят по её телу, умоляя расслабиться, отдаться. Она закидывает голову назад, и её губы сами находят губы Джорджа, пока тело отзывается на каждое движение Фреда. Она не знает, где заканчивается один и начинается другой. Они — единое целое, единая сила, захлестнувшая с головой. И когда волна накрывает её, это происходит не от движений Фреда и не от прикосновений Джорджа. Это происходит от них обоих. Её крик глушат губы Джорджа, а пальцы Фреда сплетаются с пальцами, прижимая её ладонь к полу. Они замирают, тяжело дыша. Гроза за стенами стихает, и слышно только их учащённое дыхание и редкие удары дождя по крыше. В полной темноте Фред осторожно выходит из неё. Джордж притягивает к себе, прижимая спиной к своей груди, накрывая сползшим пледом. Фред устраивается с другой стороны, его рука ложится поверх её живота, его дыхание горячим веером рассекает воздух у виска. Они лежат молча. Ничего не изменилось. И изменилось абсолютно всё. И это — этот новый, шокирующий, совершенный опыт — был именно тем, чего ей так не хватало всю жизнь.       

***

Солнечный свет пробивался сквозь занавески, окрашивая комнату в теплые золотистые оттенки. На плите шипел бекон, а из старого магловского радио лилась песня — что-то о любви, сердцебиении и вечности. Эмма стояла у плиты в одной из рубашек Фреда, с закатанными рукавами, от которой пахло порохом и ноткой Джорджа. Она была слишком большой для неё, так что ткань сползла с одного плеча. Она жарила яичницу, напевая под музыку, когда за её спиной раздался голос: — «Сердце учащенно бьётся…» — Фред, появившись из ниоткуда, обхватил её за талию и крутанул так резко, что лопатка вылетела у неё из рук. — «Цветы и обещания…» — Джордж подхватил вторую строчку, ловя падающую кухонную утварь. — Вы что, сговорились? — Эмма засмеялась, но не сопротивлялась, когда Фред притянул её ближе, начав нечто, отдалённо напоминающее танец. — «Это про нас! — провозгласил Фред, размахивая воображаемым микрофоном. — Про моё сердце! Оно сейчас как мотопомпа!» — Ты вчера назвал его «запасной деталью», — сухо заметил Джордж, но тут же пожалел, потому что Эмма, хихикая, потянулась к нему. — Ну, Джорджи, а ты? Неужели позволишь ему выиграть? Он колебался всего секунду, но потом мягко поцеловал её. Девушка фыркнула, но вдруг замерла — песня набирает силу, и что-то щёлкает в груди. Она выключает плиту и поворачивается: — Научите меня танцевать. Близнецы застывают. — Ты же ненавидишь танцы, — произносит младший осторожно, как будто разминирует бомбу. — После выпускного, где ты наступила мне на ногу… — вспоминает Фред. Эмма перебивает, краснея. — Я хочу… вот это, — кивает на радио. — Без падений. Фред хватает её за талию слишком резко — они врезаются в холодильник. Джордж пытается вести слишком аккуратно — Эмма наступает ему на ногу. — Чёрт! — он прыгает на одной ноге. — Ты сильнее, чем выглядишь! Эмма смеётся, но пальцы вцепляются в их рубашки. «Время остановилось…» И вдруг — тишина. Близнецы переглядываются. Фред прижимает её ладонь к своей груди — сердце колотится. Джордж касается лбом её виска — дыхание синхронизируется. Они начинают медленно двигаться — без шагов, просто покачиваясь. Динсмор закрывает глаза. — Так лучше? — шепчет Фред. — Тише, — шипит Джордж. — Она ещё не поняла, что мы тоже не умеем. «Я умирал каждый день, ожидая тебя…» Динсмор открывает глаза — и видит: Фред гримасничает, пытаясь угадать ритм. Джордж шепчет себе под нос: Лево-право-лево, бля… Она смеётся так, что падает на них. — Вы оба ужасны! — Эмма сквозь смех попыталась подняться, но Фред не отпускал. — Зато теперь ты наша ужасная, — прошептал он, и его пальцы запутались в её каштановых кудрях. Джордж, лежащий рядом, вдруг осознал, как близко их лица. Как её дыхание смешивается с дыханием Фреда. Как пахнет кофе, корица и что-то ещё — что-то, что было просто Эммой. — Тосты! — вдруг вскрикнула Эмма, вспомнив про завтрак. Все трое замерли, прислушиваясь к звукам с кухни. — …Они уже сгорели, да? — спросил Джордж. — Ещё пять минут назад, — кивнул Фред. Эмма закатила глаза, но не двинулась с места. — Ладно. Тогда… может, просто полежим? Они остались так — втроём на одном диване, под звуки магловской баллады, забыв про тосты и про время. — Значит, так и будет? — тихо спросила Эмма, её голос потерялся где-то в складках рубашки Фреда. — Как? — Джордж приподнял голову, его дыхание коснулось её виска. — Втроём. На одном диване. Пока всё не сгорит. Фред рассмеялся, и смех его вибрировал у неё в спине. — Динсмор, драгоценная, — прошептал он. — У нас же «Нора». Здесь всё уже давно должно было сгореть. Но оно держится. Он был прав. Дом, переживший войну, проклятия и потерю, стоял. Их новый, хрупкий союз — пока тоже. Эмма закрыла глаза, втягивая запах гари, кофе и их кожи. Не идеально. Не как в песнях. Но держится. И прямо сейчас этого было более чем достаточно.