Больше трех

Если бы у Тони Старка спросили, чего больше всего он боится в жизни, он бы затруднился ответить — в целом, ничего он не боялся, разве что нищеты, но эта участь ему никогда не грозила: повезло, что судьба наградила не только богатыми родителями, не жалеющими денег на своего любимого первенца, но и умом, который в случае чего поможет выбраться из грязи в князи. Словом, бояться Тони больше было и нечего — с семьей ему повезло, внешностью природа тоже не обидела, а ко всему прочему ему еще и посчастливилось родиться альфой, что, по его мнению, было сравнимо выигрышу в лотерею. Ни при каких обстоятельствах он не хотел бы отказаться от этого, и каждый раз благодарил мысленно судьбу за такой подарок. Не то чтобы Тони ненавидел омег, просто считал их недалекими и слабовольными. По его мнению, омеги были нужны только для одного — чтобы скрасить суровые будни и продолжить род. По прогрессивным меркам современного общества, Тони можно было бы назвать сексистом, козлом и просто нехорошим человеком — омег он не уважал, не считал нужным обращаться с ними и притворяться, как будто они были равны альфам — ведь, очевидно, это было не так. Омеги существовали, по мнению Тони, для определенных целей, и даже биологически они были слабее, уязвимее и эмоциональнее альф. В их семье все всегда было понятно в этом плане: мама — омега, работала на ступень ниже отца, занималась организацией домашнего быта — следила за работой персонала, составляла меню на неделю, отчитывала прислугу за просчеты — и, конечно, занималась сыновьями. Отец в это время работал, пропадая в своем кабинете или мастерской сутками, и в основном все его воспитание касалось предоставлением «мужского совета» по востребованию. Такая модель Тони устраивала, и пусть он не считал свою маму бесполезной или вроде того, она все равно в семейной иерархии стояла ниже отца — на то она была и омегой. Свою семью Тони заводить не спешил и ближайшие лет десять не собирался. Ему и так было хорошо, хотя мама ближе к двадцати годам начала спрашивать, не хочет ли он познакомиться с такой-то дочкой папиного делового партнера, не хочет ли сходить на фуршет с сыном еще одного партнера и заодно пригласить его на свидание. Она активно искала Тони пару, надеясь добиться более выгодных связей, но, конечно, это все только после окончания университета — по старой-доброй традиции, Тони предстояло выучиться, устроиться на выгодную должность, продолжая дело отца, и обзавестись приличной семьей с обложки журнала. Не то чтобы его к этому принуждали, но даже если бы так было, Тони из принципа на это не пошел бы. Он делал то, для чего омеги, по его мнению, и существовали — пользовался ими, удовлетворял свои потребности, а затем уходил, не оставляя номера телефона. Тони никогда не связал бы себя обязательствами и тем более не стал бы тратить на омегу свое время и чувства. О чувствах речи и вовсе не шло: Тони считал это помехой, и сотню раз в жизни убеждался, что чувства — вещь ненужная и совершенно примитивная. Ему они вообще были не по статусу — он был альфой, сыном миллиардера, собирался занять в будущем место отца, у него были свои планы на будущее, престижное место в социальной иерархии, неограниченный лимит на карточке и возможность делать в этой жизни все, что заблагорассудится. По мнению Тони, не существовало никакой любви, только химическая реакция в мозге, а Тони свой мозг тщательно контролировал, иначе никаких высот в будущем точно не достиг бы. Еще отец его научил, что полагаться нужно только на себя и только своими силами брать все, чего хочется. Омеги в его глазах были только инструментом, не больше, и тратить на них время Тони считал как минимум неуважением по отношению к самому себе. У него были разные омеги. И представители высших кругов общества, и Золушки, которые готовы были на все и в любых позах, лишь бы поскорее отхватить богатого альфу, связать его обязательствами и, желательно, навсегда приковать к себе ребенком. У Тони в кругу общения встречались знакомые, которые из-за омег оказывались на цепи, и себе он такой участи не желал, поэтому всегда относился к любым связям с максимальной осторожностью — чтобы не оказаться в таком же положении, как, например, Стив. Занимался сексом только в презервативе, чтобы, не дай бог, тебя не начали шантажировать выдуманной или настоящей беременностью; не давал обещаний; тщательно следил, чтобы всё не переросло в нечто большее. Когда Тони узнал, что Стив связался с омегой, это его порядком расстроило — все-таки он считал Стива неглупым парнем, думал, что их взгляды касательно омег во многом схожи, пусть Стив, по его мнению, и был в душе отчаянным романтиком, любителем свиданий, прогулок под ручку и поцелуев под луной. Тони знал, чем закончились его первые отношения с омегой, продолжающиеся два года, и это только сильнее укрепило веру Тони в то, что отношения — пустая трата времени, усилий и денег. Но Стив мало того, что начал встречаться с омегой и строить с ним «серьезные отношения», так это еще оказался и омега-мигрант, что поразило Тони в самое сердце, а когда Стив признался между делом, что у омеги еще и есть ребенок… Тони думал, что его хватит сердечный приступ, потому что большего разочарования в Стиве он не испытывал даже во времена их подростковых лет, когда вместо вечеринок, устроенных Тони, Стив выбирал запереться в комнате и мазюкать красками по холсту. Мириться с таким ходом вещей Тони просто не мог. Молчать было не в его характере, так что он сразу же высказал Стиву все, что думает на этот счет, а потом еще раз и еще, в надежде наконец-то его вразумить и донести простую мысль — тратить свою молодость попусту, да еще и на омегу-мигранта с ребенком, который только и мечтает о теплом месте и грин-карте — чистой воды мазохизм, тупизм и инфантилизм. Тони не выбирал выражения на этот счет, он вообще никогда не упускал возможности поделиться своей точкой зрения, даже если его об этом не просили. Не просили — значит, просто постеснялись, но в душе очень даже хотели. Так, по крайней мере, он всегда считал. К счастью, родители об интрижке Стива не узнали, иначе их обоих хватил бы удар. Когда Тони выдворили из университета в Калифорнии за попытку саботировать занятия по случаю его долгожданного дня рождения и родители отправили его в Нью-Йорк, Тони собирался во что бы то ни стало привести Стива в чувства и вправить ему мозги. Правда, делать этого не потребовалось — когда он перебрался в Нью-Йорк на новый учебный год, омежка уже куда-то испарился вместе со своим приплодом. И поделом, считал Тони — этим отношениям он бы все равно жизни не дал, так, из чистого упрямства. Тогда еще Тони понятия не имел, что сам окажется в полном дерьме, и даже уникальный острый ум его от этого не убережет. Если бы Тони спросили, чего он боится, он бы посмеялся в лицо вопрошающему, а где-то глубоко внутри — очень глубоко, там, куда никто и никогда не заглядывал, даже он сам — подумал бы, что боится чувств. И, как ни грустно, именно это с ним приключилось. Наверное, все началось на вечеринке по случаю Хэллоуина. Как ни странно. С кучей алкоголя на любой вкус и цвет, крепость и переносимость. С ужасающей попойки — как и любое дерьмо, которое только может случиться со студентами. Да с кем угодно. Конечно, куда уж там без попойки. Потом уже Тони очень плохо помнил, в какой момент все покатилось коту под хвост, но он точно знал, что пил дерьмовейший виски, а Питер Квилл предлагал ему смешать водку с ромом. Это было что-то вроде попытки взять его «на слабо», а Тони Старка на слабо никто еще брать не смел. Он вообще алкоголь не любил — не его ниша, травка куда приятнее и после нее даже не просится блевать — но черта с два он бы позволил дебилам Квиллу и Бартону называть себя сучкой. Так что он выпил, не морщась, с каменным лицом — на это ушло немало моральных сил, потому что вкус был омерзительным — о чем потом, разумеется, пожалел. Хотя, может, это ерунда, и все покатилось в дальние дали с самого первого дня, как Тони Старк познакомился с Барнсом, потому что в последствии он об этом частенько думал и жалел, что вообще посмотрел в его сторону в тот день. Ему долго не хотелось признавать, что цепная реакция запустилась в тот момент. Как в видео с доминошками на ютубе, выставленными в длинную линию — кропотливая, долгая работа! — и какой-то мудак обязательно толкнет самую маленькую, чтобы уронить все остальные. В конце с грохотом шлепается огромная пластинка домино, большая такая, размером с машину. Столько труда рушится за десяток минут. Кошмар. Так и случилось у Тони с Барнсом. Да, все началось с доминошки под названием «знакомство», когда Барнс только зашел в аудиторию на первую пару, и Тони бросил на него недовольный, слегка презрительный взгляд, тут же ощущая едва заметный, немного сладковатый омежий запах. Барнс выглядел так, будто только что вышел из комиссионки и направлялся как раз в сторону ближайшей церкви, чтобы попросить милостыню, и именно об этом Тони мгновенно сказал вслух, про себя почему-то злясь, что у такого нищего с виду омеги такой приятный, завораживающий запах. И, к его собственному удивлению, Барнс не постеснялся ему ответить, чем и положил начало их продолжительной холодной войне. Тони сразу же понял, что друзьями они не будут, даже приятелями — и то с натяжкой, потому что Барнс был невыносим. И это не изменилось ни на следующий день, ни через день. То, как он вел себя, выводило Тони из себя моментально — он хоть и бесился, слыша комментарии Тони касательно себя, своего внешнего вида и происхождения, но ни разу не дал себя в обиду, ни разу не смолчал, не позволил себя унизить. Строптивый омега, умеющий себя защитить если уж не кулаками, так острым языком — Тони терпеть не мог признавать такое, но его это сразу заворожило, захватило, как мышка, бегущая по полю, захватывает взгляд ястреба. Со своей колокольни Тони знал таких омег, как Барнс: обычно жертвы интернета и современных толерантных веяний, наверняка подвергавшиеся издевкам в школе или обиженные каким-нибудь альфой, воспользовавшимся ими на дешевой попойке в старшей школе. Считали, что раз они омеги, все на свете принадлежит им, все им должны, а планета и вовсе крутится вокруг них, но на деле сами ничего из себя не представляли — такие же пустышки, охочие до денег и теплого местечка, как и все остальные. Тони никак не мог понять, каким образом Барнс, иммигрант из бедной восточноевропейской страны, плодящей, по мнению Тони, только проституток и организованную преступность, мог оказаться в Нью-Йоркском университете, да еще и чувствовать себя здесь так привольно. Барнс говорил практически без акцента, что Тони злило, и, как позже оказалось, с большой ответственностью подходил к учебе. Он, не моргнув глазом, отвечал на все нападки, остро щурил глаза и всегда выглядел так непринужденно и спокойно, что Тони еще сильнее хотел выставить его из своего — своего, как он считал! — университета прочь. А заодно и из страны куда подальше. Расположившись в аудитории на каждом занятии с единственной тетрадкой и ручкой, Барнс явно чувствовал себя, как дома, будто этот университет, и эта страна, и все на свете принадлежали ему одному. У этого лоха даже компьютера или планшета не было, и он всё записывал по дебильному на бумагу. Даже смешную электронную почту передал на листочке через всю аудиторию, а не подключившись к сети и не отправив тут же письмо профессору. В то же время никто не говорил ему и слова против, как бы Тони ни старался агитировать остальных студентов присоединиться к травле — как в старом-добром фильме про старшую школу. Ничего не получалось — никто не сказал ему ни слова, даже преподаватели, которые с пониманием относились к его опозданиям (по неизвестной Тони причине) и не выставляли его за дверь. Тони, пожалуй, был единственным, кого обманчиво тихий, спокойный нрав Барнса не подкупал. В нем Тони раздражало абсолютно все: от ровного, молодого голоса и серых глаз до начищенных носков его явно старых ботинок. Раздражали его волосы, его округлость, глаза цвета шторма, его мягкие щеки, ямочка на подбородке, волосы длиннее обычного, довольно приметная филейная часть, его старая, но с заботой постиранная одежда. Не собирался делать ему скидку только потому, что он — омега, да еще и из другой страны. Он считал Барнса выскочкой и слишком уж высокого о себе мнения, считал, что в университете ему не место, считал, что такие, как он, должны сидеть в своей стране и прозябать на кухне, готовя своему альфе-головорезу стряпню. Поддерживать с ним даже просто формальные отношения было для Тони сравни проигранному спору — а проигрывать он не любил. Они нечасто встречались, всего несколько раз в неделю, в университете, но когда приходилось встречаться по учебе, Тони не мог остановить себя — не мог не поддеть Барнса, не высказать ему какую-нибудь пакость, изо всех сил стараясь задеть побольнее. Но если Барнса и задевало хоть что-то, сказанное Тони, он никак это не показывал — со всей стойкостью переносил оскорбления и не гнушался ответить тем же. И это завораживало Тони только сильнее, как бы он ни старался проигнорировать странное чувство зависимости от их постоянных перепалок. Барнс посещал только два курса в их университете, и остальные дни Тони его не видел, а потому каждый день, проведенных без взаимных оскорблений, казался уже пустой тратой времени. Несколько раз Тони даже прогуливал, не показываясь в университете, если у них с Барнсом не стояло совместных занятий, но быстро бросил это дело, когда оказалось, что какая-то омежка-выскочка из страны третьего мира грозится обойти его по показателям успеваемости. Пусть и в паре предметов, но Его, Тони Старка! Альфу, сына одного из первых предпринимателей страны, коренного американца с успешным, светлым будущим. Но Барнс был хорошим учеником, способным, чего Тони не хотел бы признавать, и явно старался. Что-то в нем не давало покоя — что-то притягивало, как магнитом, не давало смолчать, отвернуться, забыть. Его запах каждый раз въедался Тони в ноздри, когда они находились в одном помещении — и это с учетом того, что они были не вдвоем, а с еще как минимум пятьюдесятью людьми в аудитории. Их запахи, по какой-то причине, будто подавлялись, исчезали, оставляя лишь один знакомый аромат, который Тони, сам того не замечая, начинал искать в других омегах — в тех, с кем спал, проводя одну ночь и тут же забывая лицо омеги. Девушки-омеги из его кровати исчезли напрочь — остались только парни, обязательно темноволосые и светлоглазые, и когда Тони наконец обратил внимание на слона в комнате, захотелось придушить Барнса, нажаловаться на него в миграционную службу, выдворить из страны — да что угодно сделать, лишь бы он исчез из поля зрения. Все лишь усугубилось, когда Тони начал искать Барнса в социальных сетях. Сперва он попытался найти его забавы ради, надеясь просто посмеяться над тупыми инстаграмными фотками, написать с фейкового аккаунта парочку сальных, оскорбительных комментариев и навсегда об этом забыть, но, как оказалось, найти Барнса было не так-то просто. Официальных страничек у него не было, но Тони помнил его дурацкий e-mail, что-то типа zimniy@zc и лишь благодаря своему многолетнему, продвинутому опыту в пользовании интернетом Тони удалось отыскать аккаунт в твиттере, который, как оказалось, был блогом. Сперва Тони засомневался, что это именно Барнс — блог явно велся так, чтобы нельзя было точно определить личность владельца — но довольно скоро стало понятно, что это именно тот, кто ему нужен. Тони листал посты Барнса до глубокой ночи, слушал его голос на видео, читал комментарии с придирчивой дотошностью, надеясь отыскать в них друзей Барнса, возможно, его альфу, хотя сам Барнс альфой не пах. Хотелось сделать хоть что-то, и тогда Тони создал тот самый фейковый аккаунт, вот только вместо оскорблений и унизительных комментариев получилось что-то совсем иное. Он оставил один комментарий, затем второй, затем еще и еще — Барнс ответил ему, как отвечал всем, и пусть он не знал, кто скрывался за загадочным ником youknowwhoiam, все равно Тони чувствовал некую необходимость в его ответах. Он знал, что писать в личные сообщения — это уже как минимум глупо, но не послушал голос разума и все-таки это сделал. Переписка завязалась сама собой. Тони чувствовал себя полным идиотом, понимая, что этот аккаунт существовал только ради Барнса, но никак не мог отказать себе в этом общении. Когда Барнс не язвил и не грубил в ответ, разговор с ним клеился куда лучше. О себе он мало рассказывал, почти ничего не говорил, но Тони все равно хватало того, что у них было — и это что-то все сильнее развивало странную привязанность, почти зависимость от их общения. Тони не знал, какого черта вообще так зациклился на Барнсе — да, у него было миловидное лицо, да, характер был с перчинкой и явно интересный, но он ведь был просто омегой. Таким же омегой, как все остальные, да еще и беженцем из нищенской страны, явно охочим до грин-карты. За то, что он смел отвечать Тони на его оскорбления, хотелось наказать, показать его место в этой жизни, причинить боль, но в переписке этого сделать не получалось. Не получалось заставить себя удалить аккаунт, прекратив все общение и уйдя по-английски, не получалось не заходить туда в те часы, когда Барнс был онлайн. Где бы Тони ни был, чем бы ни занимался, но когда подходил нужный час, он оказывался во вкладке с их диалогом, отвечая Барнсу почти сразу же. И все это было так глупо, что Тони сам себе хотел дать затрещину. Разумеется, об этом никто не знал. Решив достать Барнса и как-то ему отомстить, Тони сперва хотел воспользоваться им, снять все это на видео и разослать всему университету — чтобы неповадно было, чтобы все знали, какой Барнс на самом деле омега — но в итоге эта идея довольно быстро умерла, не успев толком родиться. Тони не был сторонником физической грубости в постели, но ловил себя на мысли, что с удовольствием бы заткнул Барнса своим членом - так, чтобы тот хрипел, плакал, глотал и мигом бы забыл про оскорбления. В мыслях Тони грубо удерживал голову Барнса во время отсоса, унижая и заставляя таким образом расплатиться за все едкие комментарии. Тони никому не рассказывал об их переписке, и никому не рассказал бы. Отчасти потому, что ему было немного стыдно за собственное поведение, за то, что он вообще тратил на Барнса свое время и силы, отчасти потому, что хотелось сохранить все это для себя. С какой целью — неизвестно, но по-другому он просто не мог. Переписка с Барнсом быстро превратилась в привычку, в некую необходимость, и когда тот предложил встретиться, Тони, к собственному стыду, запаниковал. Он не готов был встретиться с ним лицом к лицу и признаться, что общение с Барнсом ему понравилось — это для него было слишком. Это означало бы расписаться в собственной глупости и слабости, а Тони Старк никогда не был ни глупым, ни слабым. Даже самому себе признаваться в простой истине было невозможно тяжело — чтобы ему понравился вот этот омега? Не модель с обложки, не сынок богатенького отцовского бизнес-партнера, а какой-то нищий омежка незнамо откуда? Он даже не кукольно красив, как его предыдущие пассии. От одной только мысли о подобном Тони буквально сжирала собственная гордость. Она вопила внутри его грудной клетке и всячески противилась подобному повороту событий. Поэтому эту идею Тони отмел сразу же, хоть и понимал, что где-то глубоко внутри именно этого и хотел. Второй вариант был уже получше — появиться в назначенном месте, посмеяться Барнсу в лицо, показать, что аккаунт принадлежит ему, и с удовольствием посмотреть на выражение боли и грусти на лице Барнса. Еще в первую неделю их знакомства Тони однозначно это бы и сделал, но когда настало время действовать, понял, что не может. Он представлял себе, как это могло бы быть, и почему-то становилось гадко на душе, а на языке горчило от собственных мыслей. Как бы разумно ни было желать Барнсу боли и всяческих моральных страданий, Тони просто не мог найти в себе желания этого сделать. Ну разве что унизить во время отсоса, правда почему-то в фантазиях Тони после горячего минета они целовались - видать, Тони действительно был против грубости в постели. Да, Барнс был как все омеги, да, он не заслуживал особого к себе отношения, но чтобы намеренно обманывать, притворяясь в интернете одним … Тони просто-напросто не мог решиться, понимая, как ему будет стыдно. Понимая, что он уже заранее пожалеет об этом. Так что идею он тоже отмел, и осталось сделать нечто более нейтральное — прийти на место встречи, но не сказать Барнсу, что аккаунт принадлежит ему. Получилось — как получилось. Барнс расстроился, даже огрызаться в ответ не стал, что мгновенно разочаровало Тони и заставило пожалеть о содеянном. Он привык видеть Барнса собранным, в какой-то степени холодным, готовым во что бы то ни стало отстаивать себя, а когда столкнулся с болью в его глазах, ощутил себя полнейшим подонком. Впервые в жизни Тони так себя ощутил — прежде его несильно заботили чувства других людей, тем более омег. Он не гнушался ни едких комментариев в их сторону, ни разбивать сердца тем, кто думал, что может его к себе привязать отношениями или чем-то подобным. Не то чтобы Тони был каким-то законченным психопатом, просто он не видел в чувствах никакого смысла и сам никогда ни к кому их не испытывал, а вот с Барнсом все вышло как-то наоборот. Как только тот ушел, Тони захотел пойти следом за ним, остановить, пригласить на чашку кофе, но, к счастью, этого не сделал — гордость, опять-таки, не позволила. Наверняка Барнс бы ему в лицо плюнул или вообще врезал за такое предложение после того дерьма, что Тони ему наговорил, и это все не закончилось бы ничем хорошим. После случившегося Тони целую неделю проверял сообщения в их диалоге, надеясь увидеть от Барнса хоть какую-то весточку, хоть один вопрос почему, но так ничего и не дождался. Барнс вообще больше на аккаунт не заходил, новых постов не выкладывал и совсем пропал из поля зрения. Тони ощущал настоящую ломку по их общению, даже по их глупым перепалкам в аудитории университета, но и туда Барнс ходить забросил. А когда Тони узнал, что он перевелся на дистанционное обучение до конца семестра, и вовсе стало как-то не по себе. Тони старался отыскать о нем все, что только возможно. Нашел его номер телефона, прошерстив базу данных университета, даже нашел его адрес, но все, что ему оставалось — это сидеть в машине поодаль от здания и ждать, пока Барнс покажется на улице. Успеха это не приносило — Барнс либо съехал и уже не жил там, либо просто не выходил из дома. Оба варианта казались Тони печальными, и он чувствовал себя последней скотиной за то, что все это вообще устроил. А Тони Старк никогда себя прежде скотиной не чувствовал.