Больше трех

Встретились они после этого только на хэллоуинской вечеринке, куда Тони отправился только потому, что узнал о визите Барнса в одном из студенческих чатов. Признаваться в этом, конечно, не хотелось даже самому себе, но спорить с очевидным он не собирался. Весь вечер он выглядывал Барнса в толпе, оставаясь незамеченным среди разодетых студентов, и напивался, чтобы хоть как-то унять неприятное, тянущее чувство в грудной клетке. У Барнса не было костюма, только маска и он серьезно думал, что Тони не узнает его даже в ней и нелепом бесформенном балахоне? Тони казалось, он уже изучил особенности фигуры Барнса (к стыду Тони, ему они даже нравились). К середине вечера Барнс куда-то пропал, а к Тони подошел Стив, оказавшийся на этой же вечеринке по приглашению - кажется, он впервые за долгое время предпринял какие-то попытки социализации вне университета. У Стива было странное, немного взволнованное выражение лица. — Ты не видел тут парня вот такого роста, с темными волосами, в черном костюме с маской призрака? — спросил Стив, показывая примерный рост. Почему-то не хотелось, чтобы Стив нашел Барнса, чтобы подходил к тому, кого Тони считал своим. Поэтому он помотал головой, тут же без зазрения совести соврав: — Прости, Стиви, не видел. Как только Стив отошел, чтобы продолжить свои поиски, Тони мгновенно пошел искать Барнса самостоятельно. К счастью, много времени это не заняло — Барнс оказался в коридоре, стоял там один, прислонив лоб к стене. И в этот момент Тони хотел схватить его, затащить в ближайшую комнату и никуда не выпускать. Никуда, тем более к Стиву. Что-то странное, необычное и прежде ему неизвестное начало набухать в грудной клетке, омежий запах Барнса, ударивший в ноздри, становился все притягательнее и слаще. Тони необходимо было ощутить этот запах еще ближе. Чтобы только он один мог его чувствовать. Через двадцать минут они уже были в подсобке, позабыв о бутылке дорогого виски, двинулись навстречу друг другу, и их губы столкнулись в мокром, грубом поцелуе, полном желания, которое сейчас можно было показывать, в этот момент уединения. Это было все, чего Тони хотел, все, о чем мог думать каждый раз, как они сталкивались в стенах университета или списывались в твиттере. То, о чем он никогда не признался бы, но что невозможно было отрицать. Он прокручивал в голове каждую секунду того, что случилось на протяжении последних нескольких недель. Удивительно, как хорошо он на самом деле помнил — обычно омеги выветривались из его памяти, а Барнс упрямо там засел. Почему-то Тони помнил и их переписку, и почти каждое слово, которое Барнс сказал, все еще речевые особенности, мелкие привычки — например, ставить точку в конце предложения, будто они ведут деловую переписку. И как бы глупо все это ни было с учетом их ситуации, запретная, противоестественная страсть, горячая и собственническая со стороны Тони, никак не угасала и в этот момент стала чертовски очевидной. Она плавила, разламывала, крошила все внутри, заставляя все тело вспыхнуть в одну секунду. И теперь он чувствовал только потребность — заполучить его, увидеть, как Барнс смотрит на него, на Тони, с нескрываемой потребностью, с желанием. Они впервые целовались — пьяно, мокро, звонко, неряшливо, но в этом и была своя прелесть. Тони не думал, что это вообще случится, а когда получил — понял, как сильно этого хотел. Даже гордость в этот момент заткнулась. В таких отношениях, как у них, поцелуям места не было, ни в каких проявлениях, но в ту минуту было почему-то неважно. Хотелось ухватить все, что только можно, ведь у них обоих было оправдание подобному поведению — они были пьяными, молодыми, жались в какой-то подсобке друг к другу. Омежий запах Барнса впитывался в самое нутро, разжижал мозг, заставляя всю кровь хлынуть вниз, к члену. Тони и не думал, что однажды будет так сильно хотеть омегу — да еще и такого, как Барнс. Полноватого, дерзкого, явно строптивого и не знающего своего места. Но отрицать было бессмысленно — именно это и будило такое сильное желание. Именно это и побуждало двинуться еще ближе. Но Барнс разорвал поцелуй, оттолкнул и ушел. Тони остался посреди подсобки в одиночестве, чувствуя себя как никогда по-идиотски. Мало того, что он так сильно хотел Барнса и больше уже не мог этого скрывать, так его еще и продинамили. И кто продинамил? Барнс! В груди поднялась злость и разочарование, но они быстро растаяли, уступив место новому чувству — страсти, потребности. Необходимости снова заполучить его, чего бы это ни стоило. Тони в тот момент понимал, что уже не остановится. Понимал, что ему необходима еще одна встреча. В которую он точно поставит на колени или заставит просить, умолять, чтобы Тони его оттрахал - всё, чтобы Тони остался в позиции сильного. Он написал Барнсу спустя неделю — выждал момент, не в силах справиться с желанием, хоть и надеялся, что наутро после вечеринки оно испарится вместе с опьянением, останется неприятной похмельной горечью на языке. Но нет — хотелось увидеть Барнса снова, хотелось продолжения того, что у них было. Написав ему, Тони не особо рассчитывал на ответ, но когда Барнс согласился встретиться — тут же ринулся к его дому, перед этим заехав в магазин и основательно закупив качественных продуктов, на которые Баки облизывался - Тони помнил это по блогу. Зачем он это делал, Тони и сам не понимал. Обычно к омегам ездили с букетом цветов, максимум — каким-нибудь тортом, но точно не с пакетами мяса, молочки и всякой полезной всячины. Но почему-то захотелось выставить себя хорошим. Показать Барнсу, что он умеет быть щедрым, заботливым альфой — наверное, это лежало где-то на уровне инстинктов. Завоевать таким образом омегу, показать, что способен дать ему все необходимое. В древности альфы притаскивали омегам шкуры убитых животных в качестве букета цветов, а сейчас Тони хотел притащить ему весь Whole Foods. Барнса это, конечно, впечатлило. Тони и про стики для айкоса не забыл, зная, как тот к ним пристрастился — хоть никогда и не признался бы, что вообще за подобным наблюдал. Они занялись сексом прямо в машине. Тони думал, этого хватит, чтобы утолить непонятно откуда взявшийся голод, так сильно в нем вспыхнувший, что хоть на стену лезь, но нет. И поставить на колени, и унизить как-то не хотелось, хотелось целоваться и быть рядом кожа к коже. Тони даже про презерватив не успел подумать - возможно, это единственный их раз вместе, и хотелось прочувствовать всё без преград. Он вернулся еще. А затем еще и еще, и каждый раз хотелось остаться подольше. Каждый раз, как Барнс снимал штаны и забирался к нему на колени или оказывался на заднем сидении в колено-локтевой, Тони хотел его сожрать, поглотить, только бы эгоистично оставить себе. Хотел сжимать его мягкие бедра, чтобы окрасить их в синяки, которые Барнс потом будет на себе носить. Хотелось оставить хоть какую-то метку, заявить свои права. Он знал, как ощущается рот Баки вокруг своего члена, знал, как ощущается его язык, его густая вязкая слюна. Его смазка, его узкое, горячее тело. Его знакомый, чуть сладковатый мускусный запах, ударяющий в ноздри. Знал, как громко билось его сердце в груди, как возбуждение клубилось во всем его теле. Хотелось каждый раз все больше, все сильнее. Хотелось толкаться в его тело, в его рот, в самую глотку, шлепая кожей и коже, и чувствовать хотя бы в этим минуты принадлежность — будто Барнс в самом деле ему принадлежит. Барнс нисколько не противился, когда пальцы сжимали волосы сильнее, когда тянули вперед, насаживая глубже на член, и сам подавался вперед, пропуская член в глотку, обсасывая головку ртом, лаская ее языком, чувствуя, как по внутренней стороне бедер катится волна мурашек, а до боли затвердевший от возбуждения член начинает пульсировать, вжимаясь в ткань брюк. Барнс не скрывал того, как ему нравится ощущение тяжелого, твердого члена Тони во рту, скользящего по его языку, заставляющего слюну течь по подбородку, капельками падая на ключицы и грудь. Барнс придерживал член рукой у основания, лаская его губами и языком, вынимая головку изо рта и проходясь языком по всему стволу, прослеживая кончиком венки, рельефом выделяющиеся под тонкой кожицей. Он умело это делал, никогда не халтурил, наслаждался каждой секундой, и от этого хотелось его еще сильнее. Все в нем казалось таким возбуждающим, нужным — и мягкие бока, мягкие бедра, и округлые щеки, и гладкие, соблазнительные ягодицы. Все его тело было тем, что Тони страшно хотел себе. Он соврал бы, если бы сказал, что не наслаждался каждым движением, самой картиной, открывающейся перед ним. Барнс был притягателен, как грех, его рот был узким, влажным, горячим, слюна блестела на его губах вперемешку со смазкой. Что было такого в Барнсе, Тони и сам не знал. Не смог бы себе объяснить, если бы вообще задался этим вопросом. Барнс был явно не его полета птица, не его поля ягода, но именно эта неправильность, в каком-то роде запретность притягивала куда сильнее. Тони хотел им обладать, и теперь уже его гордость желала именно этого. Он перестал ездить на корвете, теперь используя свой Шевроле Тахо по назначению и без. Стыдно было признаться, но чистить машину не хотелось - она пропахла их запахом, и Тони нравилось ездить в ней, но теперь только одному. А потом как-то раз после визита к Барнсу он приехал домой, прилег на руль, а затем отдрочил себе, вспоминая их встречу и прокручивая в голове самые жаркие моменты. Гордость больше не бунтовала, когда он приезжал к Барнсу снова и снова с пакетами продуктов или едой из дорогого ресторана, больше не нашептывала гадости, когда хотелось написать Барнсу или позвонить — теперь его гордость хотела Барнса себе со всеми потрохами. Тони чувствовал себя практически одержимым, и каждый раз, когда удавалось урвать хоть немного необходимого тепла, он ощущал потребность взять больше. Они встречались только в машине, там же и трахались, словно подростки из старшей школы, у которых дома ждут родители. В этом была своя прелесть, но очень скоро Тони захотелось большего. Хотелось увидеть, как Барнс живет, выучить его распорядок дня, стать частью его будней. Хотелось посмотреть его квартиру, его безделушки, его любимую чашку, оставить свой запах в его спальне, на его кровати, диване, везде, куда сможет попасть. Хотелось, чтобы Барнс носил его вещи, чтобы они вместе ходили на продуктами в магазин, а домой ехали, в шутку споря о том, что будут готовить на ужин. Тони как будто играл в игру, как будто все, что они делали, было частью какой-то постановки, пьесы, которую актеры проживают в течение нескольких месяцев. Может, причина такой потребности скрывалась в том, что у Тони никогда ничего подобного не было, даже в его собственной семье. Прежде он не встречался с омегами, его связи ограничивались перепихом и расставанием наутро. Ему всегда быстро наскучивало одно и то же, отношения казались развлечением для бедняков, которые ничего большего себе позволить не могли. И хоть они с Барнсом официально не были в отношениях — по крайней мере никак это не обсуждали, не обговаривали друг с другом — все равно Тони наслаждался этой игрой, как новым деликатесом — что-то, что на вкус кажется редкостной гадостью и даже звучит жутко, а по итогу оказывается изысканным лакомством. С точки зрения Тони, этот деликатес был на уровне японских экстремальных блюд — рыбы фугу или живого осьминога. Вкусно, но опасно, ведь если повар ошибется в приготовлении рыбы фугу, ее яд убьет. А осьминог присосется щупальцами к стенке глотки и задушит. Но Тони не собирался останавливаться. У него был в голове определенный сценарий — то, как все должно идти, как все было бы идеально. Только вот Барнс этому сценарию упорно не следовал. Кто бы что ни думал, Тони был человеком привычки. Он окружал свою жизнь привычными для себя вещами, которые любил, холил и лелеял. Гулянки и развлечения, хорошее место для жизни, хорошая должность на будущее, дорогие, качественные вещи, лучшая в стране еда, одежда и гаджеты, уважение, почитание и желание подмазаться со стороны друзей и омег, и, разумеется, привычки более интимного характера, то, что Тони предпочитал оставлять при себе — как Барнса. Несмотря на их холодную войну, оставившую после себя некоторый осадок, хитросплетения и некоторые локальные «приключения» в их отношениях, Тони привык жить именно так, как ему хотелось, и когда в его жизни что-то шло не по плану, это становилось заметно сразу же. Он был перфекционистом, во всем хотел добиться идеальности, а идеальность, с его точки зрения, зависела лишь от его решений. Тони не нравилось, когда что-то — хоть звуки с улицы, доносящиеся из приоткрытого окна — по утрам будило его раньше обычного. Не нравилось, когда кофе был теплее или холоднее того, что он привык пить. Не нравилось, когда отменялись важные встречи или переносились лекции, когда очередной диалог шел не так, как он запланировал, и когда люди, от которых Тони ожидал увидеть определенное поведение, вели себя неправильно. Неправильно — это не так, как Тони хотел бы. А Барнс вел себя чертовски неправильно, ведь сколько бы Тони ни старался, тот не спешил ему открыться. Он не признался бы, что ощущал к Барнсу чувства. Чувства — это ведь для дураков и бедных, а Тони не был ни тем, ни другим. Привязываясь к нему все сильнее, с некоей животной страстью и собственничеством, Тони назвал бы Барнса вредной привычкой. Это было сравнимо с курением: что-то, к чему изначально появляется стойкое отторжение, особенно после первых пары затяжек, когда горят легкие от едкого дыма, а горло дерет после продолжительного кашля. Но затем это становится чем-то манящим, привычным и успокаивающим, чем-то опасным, вредным и настолько естественным, что жизнь до этой привычки уже стирается в памяти. Курение, по мнению Тони, как человека образованного и умного, имело куда больше минусов, чем плюсов. Во-первых, это было дорого. Во-вторых, это было опасно. В-третьих, оно оставляло следы: запах на руках и в волосах, привкус во рту. Курильщика со стажем легко вычленить из толпы случайных прохожих — по вечно забитым карманам и въевшимся под кожу запахом. Барнс въелся ему под кожу точно так же, и Тони, прекрасно понимая всю абсурдность, глупость и опасность этой привычки, все равно продолжал курить. И все равно продолжал караулить у дома Барнса, продолжал искать с ним встречи, писать ему и ждать, даже когда узнал, что у него есть ребенок. Как только Барнс ему в этом признался, у Тони в голове все сошлось — не так-то много он знал людей по имени Баки. Сразу стало понятно, почему Стив искал его на той вечеринке и почему Барнс пропал именно тогда, когда в толпе увидел Стива. Тот факт, что Барнс был именно тем самым Баки, о котором Стив еще прошлой весной прожужжал все уши, стало очевидно сразу же. Прежде Тони об этом как-то не задумывался — от Стива он знал, что они с Баки расстались еще в конце июля, и как-то не сразу сообразил провести параллели, встретив Барнса в сентябре. Теперь же осознание, что Барнс — его Барнс, тот, с которым у Тони были особые отношения, известные только им двоим — до этого встречался со Стивом, отозвалось неприятным, собственническим уколом где-то в груди. Хотелось привязать его к себе еще сильнее, но вот как? Тони понятия не имел. Он старался всеми силами показывать свою готовность к большему, свое участие — подружился с Дэном, сыном Барнса, очень смышленым, умным ребенком, покупал им обоим подарки, снабжал продуктами, одеждой, в целом строил из себя заботливого папашу, хотя сам же и насмехался за это над Стивом. Но, казалось, если Барнс увидит в нем нечто особенное, если влюбится в него, Тони выиграет соревнование, в котором он был единственным участником. Он хотел, чтобы Барнс отдал ему свое сердце со всеми потрохами. Хотел, чтобы Барнс был от него без ума, чтобы ждал его, ревновал и нуждался в нем, и это тоже стало привычкой. Как и любой заядлый курильщик, Тони предпочитал игнорировать проблему и просто мириться с ней, ведь она была частью его ежедневной рутины. Даже их встречи с Барнсом напоминали перекуры школьников: вдали от чужих глаз, под покровом сумерек, которые создавали иллюзию анонимности и приватности, за закрытыми дверьми. Перекуры, после которых тщательно моешь руки с мылом, лишь бы матушка не учуяла едкий запах на твоих пальцах. Тони не помнил за собой таких случаев в детстве, когда страх родительского гнева все еще что-то для него значил, но все же эта параллель приходила ему на ум всякий раз, как приезжал к нему домой. Ни одна живая душа не знала об этих отношениях — или что это было — потому что Тони чувствовал бы себя полным идиотом, если бы кому-то рассказал, тем более Стиву, которого так настойчиво отговаривал от подобной ерунды. Тони предпочитал не думать о том, насколько Барнс отравил его организм, насколько глубоко впитался в его кожу, ткани и внутренности, потому что он все еще был вредной привычкой, а о таком думать не принято. Такое принято стыдиться и лишний раз не упоминать в приличном обществе. По крайней мере, дела обстояли именно так все то время, что они встречались, и Тони собирался унести этот секрет с собой в могилу, никогда и ни при каких обстоятельствах не обсуждать все это и тем более не обдумывать, что этот секрет на самом деле в себе таил. У него получилось бы это без особых усилий — ничто не могло заставить его думать об этом, даже он сам. Он не был влюблен в Барнса. Черта с два Тони хоть когда-нибудь, даже на смертном одре, признался бы себе самому в подобном — чтобы он был влюблен в омегу? В такого, как Барнс? Никогда. Но тот факт, что Барнс, очевидно, не был влюблен в него, буквально выводил из себя. Яростью разносился по всему организму, крушил в нем все, ломал, пенил — Тони не мог понять, какого черта Барнс не воспылал к нему любовью ни спустя неделю, ни спустя месяц. Было очевидно, что Барнс ничего к нему не чувствовал, это угадывалось в простых вещах, в мелочах — он не позволял много времени проводить с сыном. Он никогда не оставлял Тони на ночь, разве что за редким исключением, когда они оба просто выбивались из сил. А еще пару раз снизошел до того, чтобы провести с Тони ночь в отеле - такой сюрприз устроил ему Тони после смены, заранее списавшись, что Дэнни останется у соседки. Как же это было хорошо - омега не особо горел желаниям ходить с Тони по ресторанам или в кино, а вот провести время вместе оказалось невероятно приятно. Сидеть в ванной, заснуть вместе, заниматься сексом по-настоящему, вплотную, лежать вместе, переплетя руки и ноги. И когда Тони предложил ему съехаться, Барнс уперся, как баран — ни в какую не соглашался, хотя Тони предложил ему отличную квартиру, большую, в престижном районе. Предложил даже купить ее, взяв деньги со счета, который ему создали родители — казалось бы, просто соглашайся, все уже готово и ждет тебя одного, но Барнса было не уговорить. Он ухватился за свою крошечную халупу, как будто иного просто не существовало, и это злило Тони так сильно, что раздражение становилось перманентным. Он понимал, что в любой момент Барнс мог уйти, ничего не потеряв. Понимал, что не может привязать его к себе, сделать зависимым от себя, от своего общения, от их отношений. Это сильно уязвляло гордость, выливалось в ссоры, в оскорбления, которые Тони не мог сдержать в себе. Его эго находилось под прицелом постоянно. Тони подарил ему телефон, купил ему бытовую технику, купил обогреватели в квартиру, одаривал его ребенка подарками, а он не хотел сделать такой простой шаг — отказаться от своей дешевой квартирки и жить в роскошных условиях. Да, по правилам Тони, да, завися от него, но разве не этого все омеги хотели? По мнению Тони, именно этого Барнс и добивался. Ждал, когда Тони подарит квартиру ему — чтобы в случае чего можно было остаться при хорошем улове. Набивал себе цену, чтобы Тони сделал ему предложение, связал себя юридическими обязательствами, а потом платил ему алименты до конца своих дней. Все это вызывало еще большую злость, ссоры становились частыми, долгими, после которых Барнс никогда не шел на контакт первым — ждал, пока Тони сам напишет, а Тони писал, потому что их отношения были вредной привычкой, без которой начиналась чертова ломка. Без которой Тони чувствовал себя обделенным и обманутым, будто его обокрали и оставили с голым задом посреди улицы. Сначала Тони считал, что не должен ударить в грязь лицом -всё у него должно быть лучшего качества, особенно его омега, но потом стало настолько наплевать, кто и что может сказать о нем. В конце концов он - Тони Старк, и может делать всё, что ему заблагорассудится. Единственное, что смущало - реакция Стива. Тони стал избегать брата, вернее, перестал писать ему первому, а Стиву это и не было нужно - он вконец ударился в искусство и еще реже стал выходить в люди, отрастил бороду, хотя она ему шла. В целом он выглядел спокойнее, и Тони искренне считал, что Стив влегкую найдет себе подходящую пару - любая омега с радостью заскочит на него, влюбится, он ответит взаимностью и они будут вместе. А вот с парой для Тони было сложнее - в отличие от ведомого Стива, Тони нужен был тот, кто будет держать его нрав в узде, а не какая-нибудь кроткая омежка. Иногда язвительные комментарии Барнса еще больше разжигали в Тони огонь, а холодные замечания выводили из себя, но он всё равно приходил как побитый пес за новой дозой. Да, Барнс что-то получал за счет Тони, да, у него были подаренной Тони вещи, но всё это он позволял делать для себя, и Тони это сводило с ума и восхищало, что он, как очередной дебил, повелся на смазливую мордашку, технику горячо-холодно и едкий юмор. Иногда Тони задумывался - а если бы Барнс и Стив официально встречались и Стив познакомил бы Баки с семьей, что бы было? Напряжение в их отношениях достигли апогея, когда они поехали в загородный дом на день рождения Барнса. Они поругались прямо в машине, и Тони не упустил возможности высказать ему все, что о нем думает. Он, черт возьми, старался! Старался стать для Барнса идеальным альфой, быть тем, без кого он и дня прожить не сможет, и даже если это все относилось к умному термину «манипуляции», Тони было плевать — он потратил время, деньги и нервы на то, чтобы все сделать так, как ему хотелось. Чтобы сделать так, как было бы идеально, но Барнсу это было не нужно. Он ушел, бросив в Тони подаренный телефон. Словно в лицо ему плюнул. Тони был вне себя от ярости — такой, что все изнутри горело, такой, что хотелось Барнса задушить голыми руками и бросить его тело в ближайшую канаву. Но он ничего не сделал, просто уехал, оставив его посреди пустой дороги, надеясь, что тот одумается и поймет, каково ему будет в жизни без Тони. Потом Тони вернулся, проверил, дошел ли Барнс до заправки, и не знал, что бы сделал, если бы увидел его в тот момент. Снова бы просил прощения? Или забрал и отвез домой? Все-таки низко было оставлять Баки посреди пустынной местности, пусть и рядом с заправкой. Но Барнс ни черта не понял — он больше не написал и не позвонил. Не извинился и не постарался наладить общение. Когда они встретились в следующий раз, он выволок из квартиры все, что Тони ему купил, даже чертов обогреватель, без которого в холодную погоду его дешевая халупа промерзала, как старая морозилка. Тони понимал, что забирать подаренное — низко, но ничего не мог поделать с собой. Надеялся, что Барнс одумается, поймет все и извинится. Надеялся, что это будет причиной для него вернуться — пусть и ради денег, но хотя бы он признает свою зависимость от Тони, от их отношений. Подарки Дэна Тони забирать не стал — ребенок тут все-таки был не при чем, это было только между ними двумя. После этого Тони неделю не выходил на связь, не пытался найти Баки или поговорить с ним, но затем стал приезжать к его дому уже по привычке. Проверял погоду и думал, мерзнут ли они? что едят? что делают? Курил из окна машины, смотря, как Баки выходит прогуляться с сыном. Держался в тени, стараясь сделать так, чтобы тот не увидел. В груди что-то скребло — настойчиво, сильно. Хотелось дать о себе знать, хотелось извиниться и услышать слова извинения в ответ. Да, они поругались, сглупили оба, но ведь это часть игры, так? Часть отношений. Тони уже не знал, как остановить в себе потребность в этой маленькой пьесе. Он чувствовал себя актером, выкинутым из образа, и не хотел признавать, что для него все это что-то значило. Что он хотел того, чего у них с Барнсом просто не могло получиться. Но бросать вредные привычки вот так резко всегда тяжело, и Тони ничего не мог с собой поделать, дежуря у него дома. Барнс так ему и не позвонил, даже не пытался, и это злило, расстраивало, заставляло шататься по клубам словно назло, будто бы Барнс мог это увидеть, и трахаться с первыми встречными омегами. Снимать провокационные сториз в инстаграм, цепляться к каждому анонимному аккаунту, посмотревшему их, в надежде, что это — точно Барнс, следит за ним с фейков, стыдясь, боясь использовать свою настоящую страничку. Несколько раз, будучи пьяным, Тони даже писал этим аккаунтам, обязательное что-нибудь едкое и гадкое, но получал в ответ либо игнорирование, либо вопросы, что это все вообще должно значить. Что-то подсказывало ему, что Барнс за ним не следил и вообще думать забыл о том, что между ними было, и от этого в сердце почему-то болезненно, неприятно кололо. Казалось, его провели в его же собственной игре, на его домашнем поле. Никогда в жизни Тони не чувствовал себя настолько идиотом. Зачем он вообще связался с Барнсом? Зачем вообще все это затеял? Он так привык смеяться последним, что совсем не ожидал оказаться в дураках. Если бы у Тони была возможность вернуться обратно, в тот сентябрь, и не допустить всего этого, он так и сделал бы. Не сказал бы Барнсу ни слова. Не попытался бы его укусить, ужалить, и не услышал бы едкий комментарий в ответ. Не задержал бы на нем взгляда дольше пары секунд и жил бы так, как всегда жил. Будь у него такая возможность, он не пробовал бы ту самую первую затяжку, после которой хочется сделать еще одну и еще. Все это было чертовски глупо, и Тони винил в этом всех вокруг, только бы не винить себя. Больше всего винил Барнса, который так легко воспринял его уход. Казалось, совсем не обратил на это никакого внимания. Когда Тони дошел до той стадии, когда пьяным начал названивать на знакомый, выученный наизусть номер, стало понятно — он вляпался по самые уши. Вляпался в такое дерьмо, о каком и подумать стыдно было. От которого всю жизнь открещивался, считая пустой тратой времени и ресурсов. Ближе к концу весны Тони перестал ездить к Барнсу, перестал звонить ему и проверять каждый фейковый аккаунт. Вернулся к учебе, надеясь на этот раз не разочаровать родителей, и начал возвращаться к привычной для себя жизни — той, где у него не было никакого омеги с ребенком, где не было никого, достойного попыток впечатлить. И пусть после всего случившегося привычный уклад вещей немного потерял свой вкус, став пресным и каким-то неприятным, Тони все равно не спешил и дальше идти по наклонной вниз. Конечно, он понимал, что если бы просто засунул свою гордость куда подальше и пришел к Барнсу с извинениями, добился бы спокойного, взрослого разговора, все было бы иначе. Как минимум лучше. Даже если бы они не сошлись снова, как минимум гештальт в его груди закрылся бы навсегда, и этого неприятного, тянущего чувства, будто у него вдруг отобрали что-то важное, не было бы. Но Тони не мог усмирить свою гордость. Не мог отказаться от своих принципов, пока еще была такая возможность. А Барнс не приполз к нему на коленях вымаливать прощение — он продолжил жить так, как жил раньше, словно Тони в его жизни и не было. Словно их отношения для него вообще ничего не стоили. Только в начале лета Тони решился все же съездить к Барнсу и поговорить с ним. К тому моменту он поуспокоился, гнев и обида угасли, оставляя лишь зябкую пустоту после себя. Тони не собирался умолять Барнса или как-либо унижаться перед ним — хотел просто нормально все обсудить, как делают взрослые люди. Может, позвать его на чашку кофе. Может, поздороваться с Дэнни и сводить его в парк аттракционов. Но когда Тони приехал к дому Баки, встав на привычное для себя место у высотного здания, его как ледяной водой окатило, потому что по дороге шел Баки, а рядом с ним — незнакомый альфа. Они оба держали Дэнни за руки, то и дело поднимая его вверх, и Дэнни громко, заливисто смеялся. Тони вышел из машины, с хмурым непониманием на лице наблюдая за всем этим. Когда Барнс успел найти себе нового альфу? Когда это вообще произошло? Но Тони быстро заметил, что альфа, идущий рядом с ним, очень уж сильно был похож на Дэнни. Точнее, Дэнни был похож на него. Тони не сдвинулся с места, просто стоял у машины, наблюдая за ними. Крошечные зачатки надежды, все еще жившие где-то глубоко в душе — там, куда Тони предпочитал не заглядывать — мгновенно умерли. Барнс, ощутив на себе взгляд, посмотрел в его сторону, наткнулся на него взглядом, тут же поджав губы. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Наконец, Барнс повернулся к альфе, что-то ему сказал, и тот, взглянув на Тони, только кивнул. Он достал что-то из кармана и, быстро чиркнув ручкой, отдал Барнсу. Барнс отпустил руку Дэнни, оставляя его с альфой, и направился в сторону Тони. Они встали напротив друг друга в напряженной тишине. — Привет, — сказал первым Барнс. — Привет, — ответил Тони, все еще хмурясь. Он перевел взгляд на альфу, смотря на него поверх плеча Барнса. — А это еще кто? Барнс только хмыкнул. — Думаю, это не твое дело, — спокойно ответил он. Затем протянул Тони то, что держал в руках. — Вот, возьми. Тут с процентами. Тони взял в руки бумажку, которая оказалась чеком. — Что за?.. — Ты же потратился на нас, — хмыкнул Барнс. — Вот, возвращаю, получается, не до конца жизни буду возвращать. Пока, Тони. И не приезжай сюда больше. С этими словами Барнс развернулся и ушел. Взял под руку Дэнни и вместе с альфой зашел в здание. А Тони так и стоял на месте, чувствуя себя последним неудачником, сжимая в руке чек, который трепал ветер. Чек, напоминающий колпак позора. Смяв его в руках, Тони порвал его и выкинул в ближайшую урну. Сел в машину, завел мотор и уехал, понимая, что больше и правда сюда не приедет.