Моя жемчужина

Грохот выстрела разорвал ночную тишину сада, эхом раскатился от высоких кирпичных стен особняка, от густой листвы деревьев, заставив стаю ночных птиц в панике сорваться с ветвей и унестись в темноту с отчаянным криком. Майки, услышав этот резкий, до боли знакомый звук, замер на миг посреди кабинета, тело напряглось, а затем он сорвался с места. Ноги несли его вперёд с бешеной скоростью, мышцы горели, лёгкие разрывались от быстрого дыхания, а сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, отдаваясь в висках, адреналин хлестал по венам раскалённым потоком. В голове крутилась только одна мысль: опасность, Такемичи в опасности, Такемичи в опасности. Прибежав на поляну, освещённую тусклым, желтоватым светом садовых фонарей, что отбрасывали длинные, зловещие тени на траву, он резко затормозил, едва не споткнувшись. Перед глазами предстала ужасающая, душераздирающая картина: безжизненное тело верного слуги безвольно лежало на коленях Такемичи. Сам русал рыдал горько, надрывно, слёзы лились ручьями по бледным щекам, капали на мёртвое лицо. Всё его тело сотрясалось от безудержных всхлипов, а кожа пылала ярким, пульсирующим бирюзовым свечением. Кисаки стоял чуть поодаль, с абсолютно незаинтересованным, ледяным лицом. Пистолет всё ещё находился в его руке, он даже не подумал его опустить или спрятать. Внезапно со всех сторон сада послышался торопливый, тяжёлый топот ног сбегающихся охранников Тетты, десятки чёрных фигур в строгих костюмах, вооружённые пистолетами и автоматами. Толпа мгновенно окружила поляну плотным, непроходимым кольцом, отрезая все пути к бегству, готовая выполнить любой приказ без малейшего колебания. Кисаки вздохнул театрально, медленно пожав плечами, его голос сочился фальшивым, приторным сожалением, словно он разыгрывал трагедию на сцене: — Эх, всего-то моей дурной женушке надо было не лезть в мои дела... Не вмешиваться в то, что её не касается, сидеть тихо и быть послушной. Теперь вот такая вот досадная неприятность… Всё из-за её упрямства. Позади него Ханма выступил вперёд и усмехнулся своей фирменной безумной, растянутой до ушей улыбкой, белые зубы хищно блеснули в тусклом свете фонарей, глаза сверкали маниакальным удовольствием. Наслаждаясь этим хаосом больше всего на свете: запахом крови, страхом в воздухе, предвкушением новой игры. — Ты не в том положении, чтобы рыпаться, Майки. Оглянись вокруг — рядом с тобой нет никого, кто мог бы тебя защитить. Ты ведь ушёл один, импульсивно, как всегда. Никто не прикроет спину, — захихикал Шуджи. Такемичи, увидев Майки, инстинктивно дёрнулся вперёд, его глаза вспыхнули смесью надежды и чистого отчаяния. Он хотел подбежать, броситься в знакомые объятия, уткнуться лицом в грудь, но Кисаки резко поднял руку, жестом останавливая его на месте, как собаку на поводке. — Ханма, достань пистолет и направь на Майки. Сейчас же. Тот лениво, с видимым наслаждением, вытянул оружие из-под пиджака, чёрный ствол блеснул в свете фонарей, и он направил его в спину главы «Бонтена», палец лёг на спусковой крючок: — Уже сделано, Кисаки~, — пропел он игриво, полным приторной сладости и безумного веселья голосом. Майки понял в тот миг, что попал в безвыходное положение: ловушка захлопнулась окончательно, как стальной капкан на шее. Сзади холодное дуло пистолета вдавливалось между лопаток, напоминая о каждой секунде, что может стать последней. А его любимый русал, его Такемучи, сидел на коленях над трупом верного Санзу, его слёзы смешивались с кровью из носа, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью от горя, бессилия и ярости, бирюзовое свечение то вспыхивало, то угасало на коже, будто океан внутри него штормил. — Будет жалко избавляться от тебя так быстро, Майки. Ты ведь мой идеальный проводник, мой харизматичный лидер на виду у всех — тот, кто вдохновляет толпы, пока я остаюсь в тени. Глаза Сано потемнели до угольной черноты, голос вышел хриплый, рычащий, полный ярости: — Зачем ты украл моего Такемучи? Зачем всё это? Кисаки улыбнулся холодно, медленно, как учитель, объясняющий глупому, отстающему ученику истину: — Пока ты своим прекрасным ораторством, своей неоспоримой харизмой собирал вокруг себя народ, вдохновлял толпы, заставлял их идти за тобой слепо, кто-то же должен был работать в тени — искусно управлять всем, тянуть за незаметные ниточки, плести паутину. Этот русал отлично подходит для выпытывания информации: чего стоит только одна его способность — этот гипнотический взгляд, эта неукротимая сила океана, что заставляет людей раскрывать любые тайны, любые секреты. С ним мы могли бы узнать всё: о врагах, о союзниках, о каждом, кто рядом. Майки прищурился: — И всё? Ради этого ты пошёл на предательство? На что тот рассмеялся, улыбка стала шире, глаза загорелись безумием: — Действительно, не всё. Он же стал тебе дорог, правда? Стал тем единственным, кем ты пытаешься заполнить эту чёрную пустоту внутри себя после всех потерь, — он улыбнулся ещё шире, презрительно, с явным наслаждением от собственной жестокости. — Майки, я хочу, чтобы ты был один. Совершенно один. У тебя не должно быть любимых людей, никого, кто мог бы отвлекать, слабить, делать уязвимым. Как твои родные или Изана, который умер... По моему желанию, по-моему, тщательно спланированному сценарию. Я убрал их, чтобы ты остался только моим инструментом. И теперь уберу его. Майки замер, лицо исказилось от шока и невыносимой боли: губы побелели, глаза расширились, чёрные зрачки сузились до точек, дыхание перехватило в горле, словно кто-то сдавил грудь. — Что?.. Ты... Тетта кивнул медленно, наслаждаясь каждым мгновением этой агонии, глаза блестели торжеством: — Да, я их убил, чтобы опустошить тебя, чтобы выжечь всё человеческое, оставить только пустую оболочку. Так легче всего управлять тобой, манипулировать пустым сосудом, который не сопротивляется. А ты решил этот опустошённый сосуд наполнить чем-то новым? — он перевёл взгляд на Такемичи, скривив губы в откровенном отвращении, нос сморщился, будто учуял гниль. — Этим? Думаешь, русал подарит тебе настоящую любовь? Эта морская тварь, это проклятое существо из глубин, что оно вообще может понять в человеческих чувствах? Оно всего лишь инструмент, красивая игрушка, которую я собирался использовать до конца. Русал более не мог терпеть подобное пренебрежение к своему возлюбленному со стороны этого человека. Он хотел помочь, спасти его от этой паутины лжи и одиночества. На его руках только что умер этот самый слуга, верный Санзу, чьё тело ещё даже не остыло; Хината лежала без сознания неподалёку, вырубленная собственным мужем... Сердце Такемичи разрывалось от боли, отчаяния и внезапной, яростной решимости — он не позволит этому монстру уничтожить последнее, что осталось у Майки. Он глубоко вздохнул, собирая остатки сил, закрыл глаза на короткий миг, а потом раскрыл их широко: зрачки загорелись ярким, неестественным голубым светом, свет вырвался из глаз, осветив лицо сиянием. Кожа на теле вспыхнула тем же бирюзовым огнём. Под кожей проступили тонкие светящиеся линии, похожие на узоры морских течений, они медленно скользили по плечам, груди, вдоль шеи. И затем он начал петь. Голос вырвался чистый, низкий, вибрирующий: древняя мелодия русалов, слова на забытом языке глубин, полные силы и скорби. Звук разлился по саду волной, заставив охранников пошатнуться; Кисаки невольно отступил на шаг, лицо исказилось от внезапного ужаса; даже Майки замер, чувствуя, как эта песня проникает в самую душу, смывая боль, пробуждая что-то давно забытое. Пение набирало силу, воздух задрожал, земля под ногами завибрировала, и бирюзовый свет стал ослепительным. Это была очень красивая, мелодичная, завораживающая песня: голос Такемичи лился чисто и мощно, как зов древней сирены из забытых легенд, проникая в каждую клетку тела, гипнотизируя, унося сознание в бездонные океанские волны, где нет ни боли, ни воли, только бесконечный, манящий шторм. Воздух вокруг сгустился, стал солёным на вкус, запахло морским бризом и кровью. Все вокруг замерли в полном оцепенении: охранники застыли с открытыми ртами, оружие безвольно попадало, глаза остекленели; Ханма оцепенел в замешательстве, его безумная улыбка сползла с лица, сменившись гримасой боли; Кисаки нахмурился, сжал челюсти, пытаясь сопротивляться этой силе, что совершенно не получалось, вены на висках вздулись, пот выступил на лбу. Песня нарастала, становясь всё интенсивнее, выше. Люди вокруг падали один за другим. Кто-то схватился за голову, кто-то упал на колени, захлёбываясь собственной кровью, кто-то даже не успел вскрикнуть — тело просто обмякло, рухнув на холодную землю. Охранники корчились, бились в судорогах, пальцы скребли землю, оставляя неровные борозды. Их лица исказились в гримасах боли и ужаса, глаза закатывались. Кисаки задыхался. Пытался закрыть уши ладонями, но звук проникал глубже: прямо в кости, в мозг... Мир вокруг плыл, темнел, тело отказывалось слушаться. Впервые за долгое время в его глазах появился настоящий страх. Животный. И только Манджиро Сано стоял. Защищённый какой-то невидимой, глубокой связью с Такемичи, той самой, что связывала, почувствовал внезапный прилив сил: мышцы налились сталью, зрение обострилось, адреналин ударил волной ярости и свободы. Он резко развернулся, одним мощным, точным ударом кулака в челюсть вырубил Ханму, тот даже не успел пикнуть — голова мотнулась в сторону, тело обмякло и рухнуло на траву без сознания, пистолет вылетел из разжатых пальцев. Подхватил оружие на лету, пальцы сомкнулись на рукоятке уверенно, до боли знакомо. И, немедля ни секунды, начал действовать: выстрел в висок одному из шестёрок, солнечное сплетение другому, рукояткой по затылку третьему… Те не успевали даже вскрикнуть, а выстрелить — уж тем более. Люди валились, оружие выпадало из разжатых рук, лица искажались в гримасах боли и ужаса, но криков не было: только тихие стоны и хрипы умирающих. В считанные секунды поляна превратилась в кладбище: тела в чёрных костюмах раскиданы по траве, кровь блестела под луной, воздух пропитался запахом пороха, железа и смерти. Чарующая песня резко прекратилась, так же быстро, как и началась, последняя нота угасла, оставив после себя гнетущую, тяжёлую тишину, в которой слышно было только прерывистое дыхание и далёкий шум ветра, играющий с листвой. Русал обессиленно рухнул на землю, колени подогнулись, тело обмякло полностью, лицо стало мертвенно-бледным, губы посинели, дрожали мелкой дрожью, а из носа не прекращалось кровотечение. Эта древняя, неукротимая сила океана высасывала жизненные силы безжалостно, выжигая его изнутри раскалённым пламенем, заставляя каждую клетку страдать и заплатить за эту разрушительную способность невероятно высокую цену. Такемичи лежал неподвижно, лишь слабый стон вырвался из горла, пальцы судорожно вцепились в землю, но хватка была слабой, бесполезной: океан взял своё, и теперь русал был уязвимый, как никогда. Манджиро предстояло разобраться с виновником раз и навсегда, чтобы поставить жирную точку в этой кровавой истории. По природе Кисаки Тетта являлся слишком мстительным, изворотливым типом: выживи он сейчас, то не оставит ни одной попытки снова выкрасть русала, а возможно, и убьёт его на этот раз, не церемонясь. Ненависть в нём горела вечным огнём, и прощение не входило в его планы никогда. Тот всё ещё корчился на земле, кряхтел и стонал сквозь сжатые зубы от невыносимой боли, держась обеими руками за голову. Пальцы в крови, лицо залито алым: из ушей, носа, даже уголков глаз сочились тёмные струи, смешиваясь с потом и грязью. Для врагов русала такая участь была хуже смерти: им предстояло пережить безумную, раздирающую агонию, когда мозг варился изнутри звуковыми волнами, а сознание тонуло в красном тумане. Смерть в таком случае являлась лучшим, милосердным исходом, единственным способом прекращения этих адских мук. Майки встал над ним вплотную, направленный ствол пистолета смотрел прямо вниз, прямо в черепную коробку Тетты. — Твоя жадность, твоя маниакальная жажда контроля погубила тебя. Сдохни, как последняя тварь, Кисаки. Быстрая смерть для такого человека являлась слишком гуманным, почти милосердным способом — он не заслуживал лёгкого конца после всех предательств, смертей и манипуляций, которые сеял годами. Человек, разрушивший столько жизней, включая самых дорогих людей для Майки, не имел права на быструю, чистую смерть. Но за годы вынужденного партнёрства, за все те времена, когда Кисаки стоял рядом, притворяясь союзником, Сано всё же решился на этот предсмертный «подарок»: один точный выстрел вместо долгой агонии. Пуля вошла точно в цель, разрывая кожу, кость и мозг. Череп разорвало на куски мгновенно, брызги крови хлестнули по траве, по лицам ближайших тел. Мозги гениального, холодного авторитета криминального мира, того, кто плёл интриги, как паутину, и уничтожал всё на пути, теперь лежали отвратительными, розовато-серыми кусками по влажной траве и земле, раскинутые в разные стороны, смешанные с грязью, кровью и осколками черепа… Всё кончено. Крепкие, тёплые ладони подхватили безвольное, лёгкое тело на руки и прижали крепко к груди так, что рёбра русала почти хрустнули от объятий. Сано ощущал еле заметное чужое дыхание на своей шее: слабое, прерывистое, но живое, и это сразу успокоило бешено клокочущее сердце. Такемичи был полностью вымотан, без сознания, кровь всё ещё капала из носа тёмными, густыми каплями, пачкая чужую одежду, оставляя алые пятна. Окровавленные, посиневшие губы русала встретились с горячими от безумной любви губами — вкус соли, крови и океана смешался в одном мгновении. Поцелуй, полный безграничной любви, благодарности и тихого отчаяния: губы прижались мягко, но настойчиво, язык осторожно скользнул внутрь, обводя нёбо, пытаясь передать свою силу, свою жизнь, тепло тела, биение сердца — разбудить его, вытащить из этой чёрной тьмы, вернуть в мир живых. Пальцы одной руки запутались в мокрых от пота волосах русала, прижимая голову ближе, вторая рука гладила костлявую спину. Поцелуй длился долго, отчаянно, слёзы Майки капали на щёки Такемичи, смешиваясь с кровью, а дыхание становилось одним на двоих: горячее, прерывистое, полное мольбы: — Вернись ко мне… пожалуйста… не уходи…

***

Такемичи снова плавал в своём огромном аквариуме: прозрачные стенки из толстого, пуленепробиваемого стекла отражали мягкий, рассеянный голубой свет подсветки, имитирующей бесконечные глубины океана. Вода ласково обволакивала его тело, прохладная и чистая, шелестя по чешуе длинного хвоста, переливалась перламутром: от нежно-бирюзового до глубокого индиго в лучах искусственного света, создавая вокруг него мерцающий ореол. Он чувствовал себя в относительной безопасности, наконец-то вдали от выстрелов и криков, радость от того, что вся эта кошмарная ситуация с Кисаки наконец разрешилась. Но эта радость была омрачена тяжёлым, гнетущим переживанием из-за смерти розоволосого слуги: образ Санзу, корчащегося в агонии на траве, с кровью на губах, с глазами, которые медленно стекленели, теряя последний отблеск жизни, всё ещё стоял перед мысленным взором морского существа, вызывая острые, нестерпимые уколы вины и скорби. Руки, покрытые чужой кровью, пальцы, отчаянно давившие на рану, пытаясь удержать уходящую жизнь, но силы океана не хватило, чтобы заштопать разорванную плоть, чтобы вернуть дыхание в остановившиеся лёгкие. Вина жгла изнутри: если бы он спел раньше, если бы был сильнее, если бы не колебался... тот мог бы жить… Теперь, в аквариуме, Такемичи сворачивался кольцом на дне, длинный перламутровый хвост обхватывал тело плотно, как защитный кокон, чешуя мерцала тускло от усталости и горя. Тихие, беззвучные рыдания сотрясали его, слёзы смешивались с водой незаметно, но пузырьки воздуха вырывались из губ, поднимаясь к поверхности медленно, лопаясь там серебристыми кружками, растворяясь в ничто. Да и не только русалу оказалось трудно пережить эти тяжёлые, бесконечные сутки. Свалившаяся вся правда выбила из колеи самого опасного человека мафиозной организации. Сокрушительная и безжалостная, раздавившая остатки иллюзий до пыли. Кисаки, этот человек, которого он считал союзником, был напрямую причастен к смерти Эммы и Изаны — тех, кто был ему дороже всего на свете, тех единственных, чья улыбка освещала его мир светом, чьи голоса заглушали тьму внутри, чья утрата выжгла в его душе вечную, чёрную пустоту, бездонную яму. Это открытие принесло отвратительное, тошнотворное чувство предательства: желудок крутило судорожным спазмом, все эти годы он невольно плясал под дудку Тетты, как безвольная марионетка на тонких, незаметных, но стальных ниточках, позволяя манипулировать собой. Майки сидел в полумраке комнаты рядом с огромным аквариумом, где за стеклом тихо плавал Такемичи в своей русаловой форме, опустив голову на руки. Глаза потемнели до полной черноты, без единого отблеска света, в них бушевала неукротимая буря эмоций: яростный, всепожирающий гнев на Кисаки, чёрное, бездонное отчаяние от утраты, жгучая, ядовитая ненависть к себе за годы слепоты, за то, что позволил врагу стоять рядом, дышать одним воздухом, касаться плеча, доверять ему чуть ли не самое сокровенное. Всё смешалось в один вихрь, раздирающий душу на куски: воспоминания о звонком смехе Эммы, о её тёплых объятиях, о последнем, полном боли взгляде Изаны перед смертью, о том, как он сам, своими руками, помогал Тетте подняться выше, доверял ему планы, секреты, даже жизнь своих близких, кормя монстра, который потом сожрал всё. За стеклом аквариума Такемичи иногда подплывал ближе, хвост медленно извивался в воде, создавая лёгкие волны, он прижимал ладонь к холодной поверхности, пытаясь передать тепло, поддержку, любовь сквозь преграду. Но Майки не поднимал глаз: он боялся, что если посмотрит в эти голубые глубины, полные понимания и прощения, то окончательно утонет в своей вине, растворится в ней, как в океане, и никогда не вынырнет, не найдёт силы жить дальше с этим грузом на душе. Тьма внутри шептала: ты не заслуживаешь его света. И он сидел, уткнувшись взглядом в пол, позволяя боли жрать себя заживо. Русал, плавая у самого стекла, не мог больше выносить эту картину: душевные муки любимого жгли его сильнее любой раны, разрывая сердце на части. Майки страдал в одиночестве, тени прошлого пожирали его изнутри безжалостно, поглощали остатки света в глазах и оставляли только пустоту и боль. Он подплыл ближе, хвост мягко взмахнул, создавая лёгкие, кружевные волны в воде. — Майки-кун... — прошептал житель подводного мира, мягко подзывая любимого. — Подойди ко мне сюда, пожалуйста... Я здесь. Я всегда здесь. На что тот послушно поднял голову. Встал не сразу, словно обдумывал, стоило подходить к аквариуму или нет, но всё же подошёл, остановившись у самой стенки, его тёмные глаза встретились с небесно-голубыми. В тёмных глазах мафиози плескалась бездонная усталость, глубокая боль и чёрная пустота, что русалу захотелось немедленно стереть её полностью: разбить преграду кулаком, обнять крепко всем телом, спрятать от всего жестокого мира, укрыть в своих глубинах. Такемичи протянул руку, прижался ладонью к холодному стеклу, и Майки сделал то же самое: их пальцы словно соприкасались через преграду, тепло ладоней передавалось сквозь стекло слабо, но ощутимо, возможно, это была лишь их больная фантазия. Затем русал наклонился вперёд, губы коснулись холодной поверхности, и Майки, понимая без слов, наклонился тоже: их поцелуй произошёл сквозь стекло, нежный, но полный отчаяния, любви и невысказанных обещаний оставаться рядом несмотря ни на что. В тот же миг тело русала окуталось мягким, мерцающим светом: нежным, бирюзовым сиянием, исходящим изнутри. Чешуя хвоста начала таять, переливаться радужными бликами, превращаясь в гладкую, бледную кожу, плавники сливались медленно, формируя стройные ноги, вода вокруг закружилась лёгким, искристым вихрем, пузырьки взлетали вверх серебристыми жемчужинами, лопаясь на поверхности. Такемичи выбрался из аквариума через верхний край, ловко перекинув тело через бортик, вода стекала с него ручейками на пол, оставляя мокрые следы и лужицы. Тёмные пряди прилипли к лицу, шее и спине, спутанные от влаги. Русал вздрогнул всем телом, когда холодный воздух ударил по коже, резко вырывая его из привычного ощущения воды. По спине пробежала дрожь, кожа покрылась мурашками. Грудь болезненно отреагировала на резкую смену температуры: соски затвердели от холода, не принося никакого смущения, лишь подчёркивая, насколько уязвимым он был сейчас, вырванный из своей стихии и лишённый защиты воды. Он сразу шагнул ближе и обнял крепко, прижавшись всем телом: руки обвили шею цепко, мокрое тело прильнуло к сухой одежде, пропитывая ткань, лицо уткнулось в плечо, губы коснулись кожи шеи, передавая своё тепло, утешение и биение сердца, которое стучало только для него, быстро и сильно. Слёзы капали на чужую рубашку горячими, жгучими каплями. Каждая слеза несла в себе боль разлуки с океаном, вину за смерть Санзу, нежность к Майки: всё это солёное тепло впитывалось в одежду, впитывалось в кожу, к сердцу любимого, словно пытаясь растопить лёд внутри него. Такемичи дрожал в объятиях, слёзы текли без остановки, губы прижимались к шее, оставляя влажные, солёные поцелуи, а тело прильнуло ещё теснее. Майки на миг замер, дыхание перехватило от неожиданности и внезапного тепла, от ощущения обнажённой кожи, от знакомого запаха океана, а потом обнял в ответ: крепко и отчаянно, пальцы впились в голую спину, в мокрую кожу до синяков и красных следов, словно боясь, что тот растворится в воздухе, исчезнет. Уткнулся носом во влажные волосы русала, вдыхая глубоко солоноватый запах океана, смешанный с ароматом кожи и лёгким мускусом возбуждения, и впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Плечи слегка расслабились, дыхание выровнялось, тьма внутри отступила на шаг. Теперь, в этой разрушенной, опустошённой жизни, единственное, что у него осталось настоящее, живое и любящее, — это его русал, Такемучи, который стал единственным якорем в бушующем море боли, единственным светом в бесконечной тьме, единственным смыслом дышать дальше, и Майки прижал его ещё сильнее, руки скользнули ниже, обхватив бёдра, шепча еле слышно в волосы хрипло, срывающимся голосом: «Не уходи... никогда не уходи... ты — всё, что у меня есть». — Ты пахнешь океаном, — прошептал он хрипло в ухо, горячее дыхание обожгло кожу, зубами прикусывая мочку уха нежно, заставляя вздрогнуть всем телом. Такемичи вздрогнул сильно, но не отстранился, наоборот, прижался ближе. Тело уже реагировало: член напрягся мгновенно, кожа покрылась мурашками от шеи до бёдер, соски затвердели, а внизу живота разлился жаркий, вязкий огонь желания. Мафиози, немедля, закинул костлявое, голое тело русала себе на плечо легко, как пёрышко, и уверенным, быстрым шагом отправился к кровати, чувствуя, как тот дрожал в его руках от возбуждения и лёгкого страха. Аккуратно, почти благоговейно положил своего возлюбленного на мягкие простыни, забрался сверху, нависая всем телом, и начал ласкать гладкую, ещё влажную кожу парня пальцами, губами и языком. Он покрывал всё тело горячими, жадными поцелуями, оставляя яркие засосы на шее, ключицах, груди: багровые метки, которые завтра будут напоминать об этой ночи. Поцелуи оставляли за собой влажные, блестящие дорожки: от припухших губ вниз по шее до ключиц, от ключиц к груди, где Майки задержался дольше. Соскам он решил уделить особое внимание: покусывая их зубами до лёгкой боли, посасывая горячо, языком кружа по затвердевшим бугоркам, перебирая и сжимая между большим и указательным пальцем, тянул, щипал, пока Такемичи не начал извиваться под ним, выгибаясь дугой и издавая сладкие, прерывистые стоны, которые эхом отдавались в комнате. Оставив ещё одну длинную, влажную дорожку поцелуев вниз по животу, по трепещущей коже до самого низа, брюнет отстранился на миг, глядя на раскрасневшееся лицо русала с хищной улыбкой. Рука скользнула вниз, обхватила член грубо, сжала у основания до сладкой боли, подвигала резко несколько раз, размазывая предэякулят по головке большим пальцем. Не хотел долго сюсюкаться, поэтому сразу взял лубрикант с тумбочки, щедро смазал пальцы. Раздвинул ягодицы широко, пальцы сразу нашли тесный вход: один палец вошёл резко, без подготовки, растягивая, второй тут же следом — круговые движения, поиск чувствительной точки внутри. Такемичи вцепился в простыню, ногти впились в ткань, дыхание сбилось на хриплые стоны, бёдра сами раздвинулись шире. — Майки-кун... глубже... пожалуйста... Окончательно добило русала: по чувствительной головке его члена скользнул горячий, влажный язык, обводя уздечку, ныряя в щель, после губы тугим, горячим кольцом обхватили достоинство и вобрали в себя почти до основания, до глотки. Такемичи вскрикнул громко, вцепился в светлые волосы Майки пальцами, тянул, пытаясь отстранить от смущения, но тело предавало, бёдра подались вперёд. Это невероятно смущало, щёки горели, парень покраснел до кончиков ушей, но продолжал заливаться краской сильнее, постанывая громко при каждом движении языка, каждом заглоте. В этот же момент к двум пальцам внутри присоединился третий, растягивая шире, нажимая на простату, отчего он сильнее сжал волосы в кулаке, стоны стали громче. Ещё одно глубокое движение губ вверх-вниз по члену, язык по венам, и вязкое, горячее семя выплеснулось в рот мафиози обильными струями. Тот сглотнул солоноватую, слегка морскую жидкость жадно, буквально промурлыкал от удовольствия, как довольный хищник. — Ты быстро кончил... сладкий, — прошептал хрипло, лизнул розовую, чувствительную головку ещё не обмякшего члена, вызвав новую дрожь. — Я хочу тебя... От таких слов и вида довольной, похотливой физиономии Майки русал вновь закрыл лицо руками, пряча пылающие щёки, не давая смотреть на свою красную, смущённую физиономию. Подобные постыдные, интимные вещи он делал в принципе впервые: всё, что знал о сексе, слышал из рассказов других русалов о людях или из телевизора, когда попал на сушу, и теперь реальность превосходила все фантазии, смущая и возбуждая одновременно. Послышался шорох одежды. Манджиро быстро скинул с себя кофту, обнажив торс, спустил штаны и трусы, большой член уже стоял колом, готовый во всеоружии. На что неопытный паренёк всем своим существом напрягся, чувствуя приближение неизбежного: вязкое чувство внизу живота жаждало развязки, но страх смешался с желанием. Испуганный взгляд голубых глаз скользнул по покрытому испариной лицу Майки: пот блестел на висках, глаза горели тёмным огнём. Кажется, тот еле сдерживался от возбуждения. Но взгляд Такемичи стал ещё испуганнее, когда он почувствовал, как в его анус упирается огромный, твёрдый, горячий орган. Он всхлипнул тихо, зажмурился сильно, тело напряглось. Холодные пальцы коснулись его щеки нежно, стёрли слезинку, и тихий шёпот на ухо заставил тело русала дрожать от предвкушения и страха. — Ты мой... только мой... навсегда... Следующее мгновение мир заполнила острая, раздирающая боль, головка вошла, растягивая сильно анус. Русал громко вскрикнул, зажмурившись сильнее, сжавшись всем телом, а из опухших глаз потекли слёзы боли и переполнения. Мышцы ануса до судороги сжимали пульсирующий, горячий член, пытаясь вытолкнуть. Терпеть сил почти не оставалось: боль жгла огнём, разрывала изнутри. Никто из знакомых водных существ не предупреждал о такой жгучей боли при первом разе... Несмотря на свой устрашающий статус, Майки начал аккуратные, медленные движения, стараясь не причинить ещё больше лишней боли: входил неглубоко, выходил почти полностью, давая привыкнуть, шепча утешения в ухо, целуя слёзы на щеках. Вскоре тихие и нежные толчки наполнились страстью, ритм ускорился, глубина увеличилась, такие успокаивающие поцелуи с жадностью покрывали влажное от слёз лицо, шею и губы. Такемичи стонал в голос уже от удовольствия, боль отступала, сменяясь жаром, царапая плечи Сано короткими ногтями, оставляя красные следы, пытаясь всем телом прижаться к нему ближе, ноги обвили талию, прижимая глубже. Сколько прошло времени — минут или часов — никто из них не мог ответить, потерявшись друг в друге. Но когда оба выгнулись навстречу друг другу в последний раз, комнату заполнили два блаженных, громких стона, слитых в один гармоничный звук. Судорога прошибла их тела одновременно, откликаясь мелкой дрожью на кончиках пальцев, в мышцах, сперма Майки заполнила русала горячо, глубоко, а Такемичи кончил второй раз между их животами, пачкая кожу. Теперь они были одним целым, навсегда. — Я чувствую, что океан меня зовёт, Майки-кун... — прошептал он едва слышно. Глаза были устремлены в ночь за окном, где вдалеке мерцали тусклые огни, манящие и далёкие, а за ними расстилалась бесконечная тьма воды: чёрная, бархатная, шепчущая обещаниями вечного покоя. — Он шепчет внутри меня каждый день, всё громче, всё настойчивее… Слова не сразу нашли в нём отклик: они будто ударились о пустоту и рассыпались где-то внутри, оставив после себя гулкую тишину. На одно короткое мгновение он просто перестал понимать смысл происходящего. Мир не рухнул — он словно остановился, застыв в болезненном, вязком оцепенении. В груди стало тесно. Воздух больше не наполнял лёгкие так, как должен был. Сердце пропустило удар, затем ещё один, и после этого начало биться неровно, глухо. Он посмотрел на русала и не видел его профиля, а лишь силуэт, губы, которые произносили эти слова, глаза, устремлённые куда-то вдаль: туда, где не существовало. Боль накатила не сразу. Сначала была пустота. Холодная, бескрайняя, пугающе знакомая. Та самая, в которой он уже бывал раньше, после потерь, после смертей, после каждого раза, когда мир отнимал у него что-то важное. Но сейчас эта пустота была глубже. Потому что отнимали не силой. Потому что Такемичи уходил сам. Ему было больно не от мысли об одиночестве — к нему он давно привык. Больно было от того, что недавно приобретённое счастье вновь ускользало из рук. Он чувствовал себя человеком, у которого прямо из рук вырвали единственное тёплое, живое, настоящее, и он слишком слаб, чтобы удержать. Между ними вставала стихия, которую нельзя победить, нельзя отнять, нельзя уговорить. В глазах защипало, но он не позволил слезам упасть. Не сейчас. Не перед ним. Губы приоткрылись, но слова застряли где-то в горле. Такемичи принадлежал океану. А он — земле. — Ты... хочешь покинуть меня? Уйти туда, куда я не смогу последовать? Оставить меня одного... снова? В этой пустоте, где уже ничего не осталось? Такемичи тут же повернулся к нему, взял лицо Майки в свои прохладные и посмотрел прямо в эти тёмные, полные отчаяния глаза, не отводя взгляда ни на секунду, пытаясь передать всю силу своей любви. — Нет... нет, Манджиро, пожалуйста, не думай так, — его губы касались почти его губ. — Я никогда не хочу тебя покидать, никогда не оставлю по своей воле. Ты — мой берег, мой единственный воздух, моя причина терпеть эту боль на суше так долго. Я люблю тебя больше, чем глубины любят луну, которая освещает их ночи, больше, чем прилив любит берег. Но моя сущность русалки... она всё сильнее зовёт меня к океану, разрывает изнутри когтями, если я не отвечаю, если не ныряю хотя бы иногда, не касаюсь волн. Это как дышать половиной лёгких: больно, невыносимо, каждый день хуже, каждый час тяжелее, тело слабеет, а моя способность угасает… Он сделал паузу, прижал лоб ко лбу Манджиро, глаза закрылись на миг, дыхание смешалось в одно: горячее, прерывистое, полное любви и слёз, слёзы блеснули в уголках глаз русала ярко, скатились по щекам. — Поэтому... послушай меня, — голос стал твёрже, полон неукротимой решимости, пальцы сильнее сжали лицо любимого, нежно, но крепко, не давая отвести взгляд. — Я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Вместе. В океан. Навсегда, если захочешь. Я сделаю так, чтобы ты мог дышать там, как я, жить в воде свободно, я отдам всё, чтобы ты был со мной. Пожалуйста... пойдём со мной, Манджиро. Не отпускай мою руку, держи крепче, и я никогда не отпущу тебя. Обещаю всем океаном, всей своей душой. Ты — моя вечность.