Моя жемчужина

— Господин Кисаки! — один из охранников дома неожиданно нарушил хрупкий покой опасных мафиози. Весь бледный, как мел, мужчина выглядел слишком взволнованным и напуганным. Казалось, его вытянули из ледяной воды — он едва держался на ногах, а пальцы, судорожно сжатые в кулаки, выдавали внутреннюю дрожь. На его лбу и висках блестел пот — не от жары, а от животного, первобытного страха перед своим начальником. Быстро оказавшись рядом с Теттой, он припал к нему, почти не дыша, и тихо, сдавленно прошипел прямо в ухо: — Мы… мы не нашли товар. Резервуар… он пуст! Совершенно. В ту же секунду улыбка, только что такая ровная и безупречная, застыла и тут же рассыпалась в прах. Не исчезла, а именно рассыпалась, обнажив то, что было под ней: холодную, безжизненную пустоту. Мягкие черты лица исказились в опасную гримасу. Даже воздух в роскошном помещении, казалось, промёрз и загустел. — Что… значит… «пуст»? — переспросил он, и его голос, всегда такой сладкий и бархатистый, теперь звучал хрипло. Амбал сглотнул. — Должно быть… его кто-то забрал. До нас. Системы вскрыты чисто, следов борьбы нет. Как будто он… испарился. У Кисаки дёрнулся глаз — мелкая, неконтролируемая судорога, выдававшая бурю под ледяной поверхностью. Кулаки сжались с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы; он сдерживал чистейшую ярость, чтобы не размазать этого идиота по стенам комнаты прямо перед Манджиро. Прошла секунда. Две. Внутреннее напряжение достигло пика, и в этот миг надвигающейся бури перед его внутренним взором промелькнула тёплая, солнечная улыбка. Он услышал мягкий, как шёлк, голос, произносивший простые слова: «Я приготовила ужин». Увидел большие, ясные глаза, смотревшие на него снизу вверх с тем обожанием и преданной любовью, которые он считал своей неотъемлемой собственностью.

Хината.

Имя пронзило сознание не догадкой, а холодной, тошнотворной истиной. Не предположение и не логический вывод. Это был факт. Из этого дома невозможно было сбежать просто так. Особняк был спроектирован им самим как идеальная, красивая ловушка: запутанная планировка, превращавшаяся в лабиринт для непосвящённых, скрытые переходы, круглосуточная охрана на каждом повороте… Даже человек, проживший здесь годы, мог легко заблудиться, если свернул не туда. А тем более существо, которое даже нормально ходить не могло без посторонней помощи… Единственных, кто действительно знал планировку здания досконально, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Сам Кисаки. Шуджи Ханма, его правая рука, архитектор многих «особенностей» особняка. Пара доверенных старых сотрудников, работавших здесь давно. И… Хината. Конечно. Кто же ещё? — Найдите мою жену, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, едва слышным, но от него по спине охранника пробежал ледяной пот. — Сейчас же. Обыщите каждый сантиметр. И если она рядом с этим существом… — он сделал едва заметную паузу, и в ней повисла вся бездна его холодной, выверенной ярости. — Привести ОБОИХ. Живыми. Охранник кивнул, готовый броситься исполнять приказ, лишь бы убраться с глаз долой. Кисаки развернулся, чтобы отдать новые, более точные указания, распределить людей, перекрыть возможные выходы, которые знала только она, но внезапно замер, как вкопанный. Он почувствовал взгляд. Майки. Сано стоял чуть поодаль, опершись плечом о стену, сливаясь с полумраком коридора. Его лицо оставалось спокойным, почти безучастным — каменная маска, не дрогнувшая ни единым мускулом. Но брови были едва заметно сведены, образуя лёгкую складку у переносицы, а взгляд… Взгляд был совершенно иным: цепким, слишком внимательным. Этот взгляд скользил по бледному лицу охранника, по дрожащим рукам Тетты… Босс мафии с давних времён не отличался умом, не строил сложных логических цепочек, не любил долгих рассуждений и редко вдавался в детали. Его мир строился на силе и мгновенных решениях. И именно благодаря этому его сознание не было перегружено лишними рассуждениями. Там, где другие думали, он чувствовал. Его безупречное чутьё хищника было отточено на улицах, где цена ошибки измерялась кровью. Оно рождалось не из знаний, а из опыта: опыта крови, потерь, предательств и выживания. Майки улавливал фальшь в интонации, как собака. И именно это чутьё вывело его на вершину жестокого мира, где умники в дорогих костюмах часто проигрывали тому, кто лучше чувствовал ветер перемен. Инстинкт, который никогда его не подводил. И этот же инстинкт сейчас кричал во всё горло, шепча на языке, понятном лишь ему: «Перед тобой — человек, который лжёт. Лжёт». — Что-то случилось, Кисаки? — тихо спросил он. Тетта заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась слишком неестественной: — Нет-нет. Просто… внутренние дела. Моя жена, хм, иногда… — он подбирал слова. — Слишком любопытна. Его голос дрогнул, но лишь на секунду. И, конечно, «хищник» уловил это мгновенное замешательство. Не разумом, не логикой, а тем самым звериным чутьём, которое было для него естественным. Майки не нужно было слышать признания в похищении. Было достаточно этой едва заметной дрожи в голосе, микроскопической паузы между словами, слишком поспешной, сияющей фальшью улыбки, появившейся не вовремя. Он не стал задавать лишних вопросов. Не стал давить или требовать объяснений. Хищник не бросается сразу с рыком: он отступает на шаг, становится тенью, даёт жертве почувствовать мнимое облегчение, расслабиться и совершить роковую ошибку, выдать себя окончательным поступком или словом. Глава «Бонтена» лишь едва заметно кивнул. Он дал Кисаки пространство, чтобы тот сам запутался в паутине своей лжи. И наблюдал. Просто наблюдал. Ожидая, когда жертва сама сделает следующий шаг в приготовленную ею же ловушку.

***

Хината бежала вниз по лестнице, её шаги сливались в один непрерывный, отчаянный стук. Подол платья цеплялся, мешал движению, дыхание сбивалось, вырываясь прерывистыми, горячими порывами, но она не позволяла себе замедлиться ни на секунду. Русал бежал рядом, его тело, непривычное к такой нагрузке, протестовало против каждого мускула. Движения были неловкими, неуверенными, дыхание — хриплым и тяжёлым. Тачибана резко ускорилась, чувствуя, что теряет драгоценное время, и в какой-то момент обогнала его, схватила за руку, сжав его ладонь в своей так сильно, что кости хрустнули. — Быстрее! — прошипела она, не оборачиваясь. — Мы почти у выхода! Именно тогда, едва они свернули за очередной угол в лабиринте коридоров, путь им перегородили двое охранников. Девушка резко остановилась, будто врезалась в невидимую стену. Такемичи по инерции сделал ещё шаг и едва не врезался в неё. — Хината-сама, — один из них, более старший, почтительно, но твёрдо склонил голову. Его глаза рассматривали странного, взлохмаченного парня в чужой одежде. — Что… эм… этот парень делает с вами? Тачибана среагировала мгновенно. В одно движение она выпрямилась, будто страх и усталость никогда не существовали. Плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, а взгляд стал холодным и твёрдым — таким, каким он бывал лишь тогда, когда она говорила не как испуганная девушка, а как законная хозяйка этого дома. — Это новый садовник, — отчеканила она ровным, уверенным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Муж решил расширить штат, но, как обычно, забыл мне сообщить. Я показываю ему особняк, чтобы он знал, где и что находится. Чтобы не натворил глупостей в ценных садах, — в голосе даже прозвучала лёгкая, раздражённая усталость, идеально вписывавшаяся в образ забытой супруги, вынужденной расхлёбывать чужие недоделки. Охранники переглянулись. Они знали её. Знали, что она действительно имеет право свободно передвигаться по дому, что её приказы, касающиеся быта, редко ставят под сомнение. Но что-то всё же не сходилось. Слишком спешно. Слишком странно выглядел этот «садовник». Русал застыл рядом с ней, будто окаменел, превратившись в статую, и изо всех сил старался не двигаться, не выдать себя ни жестом, ни выражением лица. Казалось, он даже перестал дышать. Голубые глаза были широко распахнуты — слишком яркие, слишком чистые, слишком живые для обычного, забитого работяги. В них не было той привычной покорности или утомлённости, которую видели охранники у прислуги. К счастью, их внимание было приковано в основном к хозяйке дома, к её ледяному, властному взгляду. — Но… — неуверенно начал второй охранник, хмурясь; его рука непроизвольно потянулась к рации на поясе, но так и не коснулась её. — Господин приказал… немедленно… Он замолчал, явно подбирая слова. Приказ Кисаки был для них абсолютом, но и перечить его жене было опасно. Взгляд охранника снова скользнул по Такемичи, задержался на его руках, слишком чистых для садовника, на нелепо сидящей, явно чужой одежде, будто он пытался найти зацепку, подтверждение своим сомнениям. — Я ЗНАЮ, что приказал мне мой супруг, — резко перебила Хината, не дав охраннику закончить фразу. — Он приказал мне заниматься домом, и я ЗАНИМАЮСЬ. Если хотите, могу прямо сейчас рассказать ему, как вы препятствуете моим обязанностям. Первый охранник поспешно отвёл взгляд, уставившись в пол. Второй сглотнул сухо, и его лицо покрылось мелкими каплями пота. Они прекрасно знали, чем может закончиться подобный разговор с боссом. И кто в итоге окажется виноватым в его глазах: «истеричная» жена или охранники, устроившие сцену по пустяку? — Простите, Хината-сама… — пробормотал первый, делая шаг в сторону, прижимаясь к стене. — Проходите, пожалуйста. Девушка не стала тратить ни секунды, крепче сжала ладонь русала и решительно потянула его вперёд, мимо охранников. Лишь когда за их спинами закрылась дверь и они оказались снаружи, в прохладном ночном воздухе, она позволила себе выдохнуть. Колени на мгновение предательски ослабли, подкашиваясь, но она вцепилась пальцами в рукав Такемичи и удержалась на ногах. — Мы почти… — начала она, оборачиваясь к нему, чтобы указать на чёрную машину, припаркованную у высоких ворот. Но Такемичи не двигался. Совсем. — Хина-чан… — прошептал он тихонько. — Он… здесь. Голубые глаза, широко распахнутые, смотрели на окна особняка на втором этаже. Его взгляд был устремлён куда-то дальше, сквозь окна и стены, туда, куда не могла видеть Хината или обычный человек. Хината резко, с силой отчаяния, дёрнула дверцу машины. Металл глухо щёлкнул, и холодный ночной воздух ворвался в тёплый салон. — Пожалуйста, не начинай! — взмолилась она, стараясь говорить тихо, но голос всё равно сорвался. — Быстрее, садись! Если Кисаки нас догонит, у нас тогда не будет ни единого шанса! Её сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Она постоянно оглядывалась через плечо, ожидая увидеть силуэты охраны, услышать крик. Рука дрожала, когда она тянулась к Такемичи, пытаясь буквально втолкнуть его в машину. Но он не двинулся. Напротив — он сделал шаг назад. — Он совсем рядом… — прошептал Такемичи, и его зрачки расширились ещё сильнее. — Я чувствую это. Очень ясно. Он прижал ладонь к груди, будто пытался удержать то, что рвалось наружу: не просто сердце, а целую бурю, клокочущую под рёбрами. Сердце билось неровно, гулко, тяжёлыми, глухими толчками, отдаваясь где-то в горле и висках, синхронизируясь с другим, далёким, но родным ритмом. Каждый удар отзывался внутри волной, прокатывающейся по всему телу, от кончиков пальцев до корней волос. Внутри откликалось всё. Не только сердце — каждая клетка, каждая частица его существа вибрировала на одной частоте. Это ощущение поднималось из самой глубины, из тёмных, солёных глубин памяти, где у русалов хранилась незримая связь с океаном и друг с другом. Сердце давно сделало выбор раньше разума. Мышцы напряглись, повернув корпус назад, к особняку, к источнику этого зова, к тому, кто стал для него якорем, берегом и бурей одновременно в этом чужом, душном мире. Сопротивляться этому зову было так же противоестественно, как рыбе пытаться не дышать водой. Уйти сейчас означало бы вырвать часть себя. — Я не могу бросить его, Хина-чан. Спокойное звучание человека, который уже давно принял решение. Он знал, что уход будет означать не просто побег — это будет отказ. От связи. От того, кто стал для него опорой в мире, где он оставался чужим. Его зрачки расширились — два глубоких сапфира — стали светиться мистическим синим светом. Дыхание стало рваным, прерывистым, словно он только что вынырнул из ледяной пучины, хватая воздух судорожными, жадными глотками. Кожа на его лице, висках и шее будто слегка светилась изнутри: еле заметным, фосфоресцирующим свечением, которое пробивалось сквозь поры, реагируя на чьё-то невидимое, но абсолютно ощутимое присутствие. — Такемичи, — её пальцы крепче сжали его рукав, пытаясь удержать русала от ошибки. — Прошу тебя… сейчас совсем не время! Пожалуйста, очнись! Но он словно не слышал её слов — они растворялись в воздухе, не достигая его сознания. Он сделал медленный, уверенный шаг назад, вырываясь из её хватки. Широко раскрытые глаза были устремлены куда-то в сторону особняка, туда, где на втором этаже огромное панорамное окно мерцало холодным, манящим светом садовых фонарей, отражаясь в тёмном стекле бликами, похожими на далёкие, недостижимые звёзды. — Он зовёт меня… Ты не понимаешь… это не просто. Он боится. Он один. Он зовёт меня. Девушка резко, отчаянно схватила его за руку: крепко, до боли, почти до крови, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь его физически привести в себя. — Такемичи, пожалуйста, послушай меня! — её голос сорвался на крик, а глаза наполнились влагой. — Если мы сейчас не уйдём, не убежим отсюда сию же секунду — ты больше НИКОГДА не увидишь Майки! Ни его, ни кого-то другого! Ты попадёшь в руки Кисаки, понимаешь?! Он тебя не отпустит — никогда! Он запрёт тебя, как редкую добычу, будет изучать, мучить, использовать... Это конец всему! Но русал лишь медленно, с непоколебимым упрямством, покачал головой. Его взгляд оставался прикованным к особняку, полный той странной, гипнотической тяги, которая была сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. В его глазах отражался не страх перед ним, а тоска по тому, кто был в нём. — Но Майки-кун… он здесь, совсем близко, — прошептал Такемичи тихо, но с такой убеждённостью, что в глазах мелькали отблески далёкого океана. — Он зовёт меня… так сильно, так отчаянно, как океан зовёт приливы… Ожидание встречи с возлюбленным, то единственное, что согревало, оборвалось, так и не долетев до финала. Жестокая судьба, казалось, с насмешкой наблюдала за их отчаянной попыткой и решила подкинуть им испытания посерьёзнее. Путь перегородила та же тень, что нависала над всем этим кошмаром. Их встретила холодная улыбочка похитителя. Тот, кто считал себя хозяином положения, стоял, слегка склонив голову набок, с видом учтивого, но смертельно опасного хозяина, заставшего незваных гостей. В его осанке, в спокойном блеске глаз читалась абсолютная, непоколебимая уверенность в своём превосходстве. — Ах, вот вы где, — произнёс он с лёгким, почти отеческим пренебрежением, будто обнаружил детей, таскающих сладости. Голос был ровным, сладковато-медовым, и от этого становилось только страшнее. — Думали, сможете улизнуть прямо у меня под носом? Такемичи замер, как вкопанный. Тело предало его мгновенно: под кожей вспыхнуло мягкое, голубоватое сияние, пробиваясь сквозь поры, словно лунный свет из глубин океана. Оно пульсировало в такт сердцу: сначала слабо, потом ярче. Свечение усиливалось с каждым ударом: из груди — к рукам, к ногам, к кончикам пальцев, превращая его в живой «фонарь» в прекрасном саду. Энергия хлынула волной: воздух вокруг задрожал, заискрился крошечными синими разрядами, запахло озоном, свежей морской солью и надвигающейся грозой. Не обращая внимания на это сверхъестественное явление, Кисаки повернулся к Хинате: — Хината, зачем ты так поступаешь? Зачем ввязываешься в это безумие? Девушка выпрямилась: глаза, ещё минуту назад полные слёз, теперь горели сухой, яростной решимостью: — Я хочу, чтобы это существо было выпущено в океан, туда, где ему и место! — выкрикнула она. — Где оно сможет дышать, где сможет быть СВОБОДНЫМ! Не запертым в твоём стеклянном гробу, не твоей игрушкой для изучения! Кисаки подошёл ближе к своей жене. Хината инстинктивно отступила назад, прижимаясь спиной к Такемичи, который всё ещё светился пульсирующим бирюзовым светом. Она широко расставила руки в стороны, словно хрупкий живой щит, пытаясь закрыть его своим телом от надвигающейся угрозы. Откуда в этой маленькой, нежной женщине столько нечеловеческой силы? Он смотрел на неё, и в голове крутился один и тот же вопрос без ответа. Её плечи дрожали, но не от страха, а скорее от ярости. Глаза горели упрямым огнём, губы сжаты в тонкую линию, а подбородок поднят высоко. Она стояла между ним и своим мужем, как стена. — Живя в столь жестоком мире, не стоит быть такой правильной, такой сентиментальной, — произнёс Кисаки нежно своей жене. Он остановился в двух шагах от них. — О, моя милая, глупенькая Хина... Ты чего-то не понимаешь. Если не хочешь, чтобы меня — и, что куда важнее, тебя — здесь, прямо сейчас, разорвал на части его настоящий хозяин, который уже вышел на охоту… ты должна сейчас же, сию секунду, увести его к моим охранникам. Лицо Хинаты побледнело, глаза расширились от шока: — Что?.. Ты... серьёзно? Кисаки кивнул, его взгляд смягчился: — Я не хочу потерять тебя. Хината покачала головой, её голос окреп, полный праведного гнева: — Я... я не буду этого делать! Никогда! Я не стану твоим послушным палачом! Ты слышишь? Никогда! Тетта вздохнул полной грудью, как усталый человек, вынужденный объяснять очевидное человеку, который не понимает очевидного. — Ты всегда была такой праведной. Такой упрямой и... непрактичной, — прошептал он с сожалением. Ухоженная рука, с идеально подстриженными ногтями, небрежно скользнула во внутренний карман пиджака. Оттуда появился холодный блеск металла. Русал отшатнулся, страх прокатился по нему ледяной волной, пронзив до глубины души, сковав мышцы, заставив кровь застыть в венах. Его сердце колотилось как сумасшедшее — бешено и гулко, отдаваясь в ушах громовым стуком, синхронизируясь с пульсацией света. Кисаки поднял оружие, направляя ствол прямо на Такемичи, но тщательно избегая смотреть ему в глаза: он прекрасно знал о той странной, почти гипнотической способности русала тянуть и ломать волю одним взглядом и не хотел рисковать. — Тогда я его просто убью на месте. Здесь и сейчас. Девушка зажмурилась изо всех сил, слёзы покатились по щекам горячими ручьями, оставляя солёные дорожки на её пухленьких щёчках. Она бросилась вперёд в попытке защитить русала. Кисаки лишь ухмыльнулся. Да, его жена с давних времён была упрямой: иногда вставала поперёк его планов, пытаясь защитить то, что он решил уничтожить. Эта черта когда-то забавляла его, а теперь лишь раздражала. Он обошёл её сзади, шагнул вплотную и одним точным ударом рукояткой пистолета по затылку вырубил её на месте. Хината даже не вскрикнула. Тело мгновенно обмякло, руки безвольно упали вдоль туловища, колени подогнулись; лишь благодаря мужу она, без лишних травм, оказалась на земле. Ханма когда-то объяснил ему этот приём на практике — чтобы не тратить пулю на тех, кто пока ещё может пригодиться живым. Затем Кисаки резко повернулся к Такемичи, подступив вплотную, наступая на пятки. Холодный металл ствола с силой упёрся в его светящуюся грудь, прямо над бьющимся сердцем. — Не шевелись. Если поднимешь голову — выстрелю. Если взглянешь мне в глаза — выстрелю. Понял, тварь? Такемичи — голос дрожал от нахлынувшей ярости, боли и беспомощности — слёзы наворачивались на глаза, смешиваясь со светом на его щеках: — Зачем... зачем ты это с ней сделал? Она же твоя жена! Мужчина лишь слегка, пренебрежительно пожал плечами. — Я её спасаю. Из-за уродца вроде тебя её могут убить. Твой любимый Майки — он не простит предательства. Поэтому давай-ка без сцен. Спокойно перейдём в другую часть сада. Русалу ничего не оставалось. Он вынужден был подчиниться. Он шёл, опустив голову, чтобы не видеть лежащее тело Хинаты. Свечение на его коже мерцало неровно, слабея, то ярко вспыхивая. Именно в этот напряжённый, полный немой угрозы момент, когда они сворачивали за высокую живую изгородь, они неожиданно, в упор, столкнулись с Санзу. Розоволосый решил незаметно отойти от компании, чтобы проследить за Кисаки. И Майки, и Санзу с самого начала смутило, как тот внезапно ушёл от них, сославшись на какие-то «срочные внутренние дела». Санзу притворился, что ему срочно звонят по телефону: поднёс трубку к уху, пробормотал что-то невнятное и вышел в сад тем же боковым выходом. Глава же остался один на один с Ханмой в кабинете. — Ну что за проблемы теперь... — раздражённо, сквозь зубы выдохнул Тетта, увидев преграду на пути. Его идеальный план давал трещину за трещиной. Харучиё усмехнулся своей фирменной, растянутой безумной улыбкой, но глаза под полуопущенными веками блестели не только от веществ, но и от острого, хищного адреналина. Он оценивающе скользнул взглядом по светящемуся Такемичи, затем по лицу Кисаки. — Значит, всё же рыбёшку ты украл, предатель. Я так и знал, что от тебя воняет ложью за версту. Кисаки прищурился, губы искривились в язвительной усмешке. — Предатель? Смешно слышать это от конченого наркомана вроде тебя, Санзу. Ты сам давно продал бы кого угодно за дозу. Санзу вспыхнул, рука потянулась к оружию: — Я убью тебя здесь и сейчас, сука! Кисаки оказался быстрее: почти не целясь, он направил пистолет в сторону Санзу и выстрелил, не раздумывая. Грохот выстрела, оглушительно громкий, разорвал ночную тишину сада, эхом отразившись от каменных стен особняка и заставив вздрогнуть спящих птиц. — Ах, чёрт... выстрел привлечёт внимание... Ну что ж такое-то, — пробормотал он себе под нос с досадой, но исправлять что-либо было уже поздно. Пуля попала прямо в живот Санзу. Тот охнул, глаза расширились от шока и боли, ноги подкосились, и он рухнул на землю, прижимая руки к ране, из которой хлынула тёмная кровь, быстро пропитывающая одежду и землю вокруг. К нему, не раздумывая, забыв про пистолет у своей груди, подбежал Такемичи. Он опустился на колени в луже крови, руки его дрожали, а слёзы покатились по щекам ручьями. Глаза снова загорелись ярким, интенсивным светом океана — но на этот раз это был не свет страха, а свет исцеления, глубокой, древней жажды спасти, что бы это ни стоило. Он прижал свои светящиеся ладони к смертельной ране. И произошло нечто. Внезапно для умирающего Санзу жгучая, разрывающая боль стала отступать — не потому, что рана затягивалась, а как будто её уносила прочь тёплая, солёная волна. Вместо лица плачущего русала перед его затуманивающимся взором возник другой образ. Его умершая сестра, Сенджю. Она улыбалась ему мягко, по-детски, тепло, как в те далёкие, беззаботные дни. Её глаза, такие же, как у него, были полны не упрёка, а бесконечного прощения и любви. Санзу прошептал слабым, прерывающимся, хриплым голосом, и слёзы смешались с кровью, выступающей на его губах: — Ах, прости меня, Сенджю... Прости... После этих слов, последнего выдоха, глаза Санзу остекленели, потеряв всякий блеск. Жизнь угасла в них окончательно, и его тело полностью обмякло в объятиях русала. Именно в этот момент из-за угла, из-за той же живой изгороди, вышли Ханма и Майки, привлечённые оглушительным выстрелом.